первая любовь Ма'Со'лек

Всё начиналось с воздуха. С ветра, что гудел в расщелинах Камневерных гор, обжигал лицо ледяной свежестью и приносил запахи хвои, мха и далёкого дождя. С воздуха, наполнявшего лёгкие с такой силой, будто это был не дыхательный акт, а ритуал пробуждения. Для Со’лека те Элуса Киро’итана этот воздух был первой памятью, синонимом свободы, полёта и дома. Он стоял на краю уступа, пальцами ног цепко обхватив тёплый камень, а взгляд терялся в бесконечной, зелёно-синей дымке долин, уходящих за горизонт. Здесь, на этих вершинах, обитал его народ – клан Трр’онг. Своенравный, суровый, гордый, словно высеченный из самой породы этих скал. Они не сплетались с лесом, как Оматикайя, и не танцевали с ветром, как Икани. Они были горами. Их дома, выдолбленные в скалах и прикрытые шкурами, сливались со склонами; их песни вторили эху обвалов и реву водопадов; их богиней была не Эйва цветущих лугов, а Эйва ледниковых вершин и узких троп, где один неверный шаг – и ты уже падаешь в бездну. Их банши были не икранами равнин, а горными банши, с окрасом, похожим на сине-фиолетовые скальные лишайники, и криком, от которого замирало сердце у любого зверя в ущелье. Со’лек чувствовал приближение своего банши ещё до того, как слышал взмахи его крыльев. Это была не просто связь, не просто цахеулу. Это была одна душа, разлитая в двух телах. Его банши звали Илей. Яростный, стремительный, с пронзительным взглядом золотых глаз, он был отражением самого Со’лека: сосредоточенный меткий охотник, не знающий пощады к врагам, но способный на бездонную нежность к избранному всаднику. Они парили над пропастями, будто две части одного целого, одно сердце, бьющееся в унисон с сердцем гор. Но сегодня было не время для полётов. Сегодня в долину Аранахе, что раскинулась меж двух горных хребтов подобно гигантской чаше, стекались гости. Запах печёного мяса, сладких кореньев и ферментированного фруктового сока поднимался вверх, смешиваясь с горным воздухом. Слышался смех, переливы флейт, звон бусин и ритмичный топот босых ног по утрамбованной земле. Шёл праздник. Праздник встречи кланов – Трр’онг и Саренту. Саренту были лесным народом, детьми Великого Древа и певчих ручьёв. Их земли лежали далеко на западе, у подножия тех же гор, и между двумя кланами издревле существовал прочный союз, скреплённый торговлей, историями и, в дни праздников, брачными узами. Говорили, что Саренту понимают язык растений и умеют ткать из света Эйвы невероятные узоры. Со’лек, выросший среди камня и ветра, всегда смотрел на их умения с долей скептического любопытства. Лес казался ему тесным, душным, полным скрытых шорохов. Но сегодня его любопытство было окрашено в иные тона. Он спустился с уступа ловкими прыжками, будто горная кошка. Его фигура, высокая и поджарая, в традиционных кожаных доспехах Трр’онг, отделанных блестящими каменными пластинами, выделялась даже среди сородичей. Он шёл, неся себя с той молчаливой уверенностью, которая выдавала в нём опытного охотника и воина. На поясе висел его лук, длинный и изогнутый, сделанный из упругого горного дерева. На груди – простое плетёное ожерелье, символ его первых успехов. И одно другое, старое, потёртое, с когтями гадюковолка – память о наставнике. О Вавене. Вавен был на праздновании, этот факт был для Со’лека таким же очевидным, как то что не стоило соваться Танатору в пасть. Старый охотник, чьё лицо было испещрено сетью морщин, похожих на карты горных троп, чьи глаза, цвета тёмного янтаря, видели больше, чем говорили. Именно он разглядел в замкнутом, яростном мальчишке потенциал великого охотника. Именно он научил Со’лека слушать горы, читать следы на камне, чувствовать направление ветра за милю. Именно он подарил ему первое ожерелье. Вавен был якорем, отцом и братом в одном лице. И сейчас Со’лек искал его в толпе. Он нашёл его у большого костра, где на вертелах жарились тушки бурекрыла. Вавен о чём-то оживлённо беседовал с вождём Саренту, жестикулируя своими мощными, покрытыми шрамами руками. Увидев подопечного, он прервался, и на его лице расплылась широкая, немного хитрая улыбка. – А, вот и наш орлиный взгляд подошёл! – голос Вавена был низким и хрипловатым, как скрип камней. – Уж думал, ты до самого заката на своей скале просидишь, высматривая, не идёт ли кто с плохими намерениями. – Горы никогда не спят, учитель, – ответил Со’лек, слегка касаясь пальцами своего ожерелья в знак уважения. – А праздник может подождать. – Может, может, – засмеялся Вавен, хлопнув его по плечу. – Но вот красота, говорят, ждать не любит. Особенно красота Саренту. Со’лек лишь хмыкнул, отводя взгляд к танцующим. Музыка сменилась – теперь звучала более плавная, текучая мелодия, похожая на журчание воды. И в круг вышли девушки Саренту. Их движения были грациозны, полны скрытой силы, будто они танцевали не просто танец, а историю роста древнего дерева от семечка до гиганта. Их тела были раскрашены замысловатыми узорами, бусины и перья в волосах отбивали такт. И среди них была Она. Со’лек замер. Он не сразу понял, что именно привлекло его внимание. Потом осознал – всё. Всё в ней было не так, как у других, и от этого – бесконечно притягательно. Её кожа была на оттенок темнее, чем у её соплеменниц, отливающая глубоким, почти шоколадным цветом, словно впитавшим густую тень первозданного леса. И по этому тёплому фону рассыпался причудливый узор из светлых пятен – витилиго. Они ложились на её плечи, руки, щёки, как лунные блики, пробивающиеся сквозь листву. Со’лек никогда не видел ничего подобного. Это не было похоже на боевую раскраску. Это было частью её, природным узором, таинственным и прекрасным, как созвездие на ночном небе. Её волосы… они выглядели так, будто их постриг в порыве вдохновения сумасшедший ремесленник. Челка, неровная и густая, падала на лоб, почти касаясь бровей. Остальные пряди были обрезаны грубо, на разной высоте, создавая впечатление дикой, необузданной гривы. И в этой хаотичной массе были вплетены тонкие, аккуратные косички с крошечными деревянными и костяными бусинами. Но самое удивительное – из причёски по обе стороны головы торчали, будто тёмные ростки, четыре пары чёрных острых перьев. Они напоминали кости, торчащие из скалы, или шипы неведомого растения. Они придавали её облику одновременно хрупкость и опасность. Раскраска на её лице и теле была смелой и чёткой. На лбу – яркая стрелка, направленная вверх, рыже-белая, а чуть ниже, на переносице, горизонтальная линия того же цвета. Шея и нижняя часть челюсти были покрыты сплошным слоем рыжей охры, но там, где она переходила к лицу, её резко обрывала тонкая, безупречно ровная белая линия, подчёркивая овал. Её руки от кистей до локтей и ноги от стоп до колен были выбелены полностью, создавая призрачный, мистический контраст с тёмной кожей. Она казалась существом из двух миров: тёмного леса и лунного света. Её глаза… О, Великая Мать, её глаза. Они горели, как тлеющие угли, тёплым, рыжим огнём, но в самой их глубине таилась бездна фиолетового, цвета далёких горных вершин на закате. Этот взгляд был одновременно тёплым и пронзительным, будто она видела не просто людей вокруг, а саму суть происходящего. Одежда её была эклектичной, словно собрана из разных культур и нужд. На груди – повязка и лёгкая накидка из тонкой, почти прозрачной ткани цвета коры, оставляющая открытой спину с изящными лопатками и позвоночником, по которому спускалась цепочка из крошечных ракушек. На руках – перчатки, но одна была настоящим обручьем из кожи и укрепляющих пластин, а вторая – простым куском ткани, к которому крепилась её песенная нить – пока ещё короткая, с немногими бусинами. Бёдра облегало опоясание древозодчего, но явно переделанное: с нашитыми карманами, застёжками и креплениями, позаимствованными, казалось, у ремесленников-людей. Оно было практичным, вместительным, но украшенным традиционными узорами Саренту. На ногах – щитки для голени и нечто вроде ажурных, в дырочку, плотных повязок-колготок, опутанных верёвочками, браслетами и бусинами. Она была соединением традиции и адаптации, леса и… чего-то ещё. Чего-то своего. Она танцевала не так, как другие. Её движения были такими же грациозными, но в них была лёгкая, почти неуловимая угловатость, внезапная резкость смены позиции, будто она не просто следовала ритму, а вела с ним диалог, иногда соглашаясь, иногда споря. И при этом на её лице играла непринуждённая, почти дерзкая улыбка. Она не казалась тёмной или мрачной, несмотря на контрастный окрас. Она казалась… живой. Невероятно, пульсирующе живой. Со’лек не заметил, как задержал дыхание. Не заметил, как его собственное, обычно суровое и непроницаемое лицо, смягчилось, а в уголках жёлтых глаз, таких же, как у Илея, забрезжил отблеск незнакомого тепла. Он просто смотрел, поглощённый этим зрелищем, забыв и про горы, и про праздник, и про самого себя. И тут его бок снова оглушительно хлопнула тяжёлая ладонь Вавена. – Ого! – старый охотник закатил глаза с преувеличенным восхищением, глядя то на Со’лека, то на танцующую девушку. – Кажется, наш каменный утёс дал трещину! И не просто трещину, а целый разлом, прямо к Великому Океану! Со’лек вздрогнул и резко отвернулся, ощущая, как по его щекам разливается непривычный жар. – Замолчи, старик. Я просто наблюдаю за гостями. – Наблюдаешь, говоришь? – Вавен склонил голову набок, его глаза блестели от веселья. – Да ты смотришь на неё так, будто она – последний источник воды в засушливый сезон, а ты – путник, три дня не знавший капли! Или как горный банши на единственную каплю рощи в ущелье. Не может отвести взгляд! Я тебя знаю, птенец. Ты либо смотришь на всё как на цель, либо не смотришь вообще. А сейчас твой взгляд… он не целится. Он пьёт. – Ты говоришь чепуху, – пробормотал Со’лек, но его протест звучал вяло. Его глаза снова сами потянулись к кругу. – А кто это? – спросил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал просто заинтересованно, а не так, как он звучал на самом деле – сдавленно и глухо. – Спроси сам, – флегматично ответил Вавен, откусывая кусок мяса. – Она из Саренту. Зовут Тамтей. Говорят, у неё характер, как у ревущего водопада – с виду красиво, а попробуй приблизиться, снесёт. И икран у неё, слыхал, совсем дикая. Белая, как снег на пиках, а глаза – красные угли. Фурией зовут. Под стать хозяйке. Тамтей. Имя прозвучало в его сознании, как эхо в пещере, отзываясь чем-то знакомым и незнакомым одновременно. Танец закончился. Девушки с смехом и поклонами разбежались. Тамтей отошла к краю поляны, к столу с чашами сока. Она взяла одну, отпила, запрокинув голову, и Со’лек увидел, как работает мускулатура на её белой, раскрашенной шее. Потом она обернулась, и её горящие рыже-фиолетовые глаза встретились с его пристальным взглядом. Она не отвела глаз. Не смутилась. Не улыбнулась. Она просто посмотрела. Взвешивающе, изучающе. Будто видела не могучего воина Трр’онг, а интересное, незнакомое явление. Потом её губы тронула едва заметная, чуть кривая улыбка. Она кивнула, совсем немного, и отвернулась, чтобы заговорить с подругой. Этот кивок, этот крошечный жест признания его существования ударил по Со’леку с большей силой, чем удар тарклана. Он заставил его сердце, привыкшее биться ровно и медленно в разреженном горном воздухе, учащённо застучать где-то в горле. – Вот видишь, – прошептал над самым его ухом довольный голос Вавена. – Она тебя тоже приметила. Берегись, сын мой. Лесные цветы бывают ядовиты. Или… наоборот, целебны. Кто их разберёт. Вечер спускался на долину Аранахе, окрашивая небо в цвета пепла и лавы. Зажигались светлячки и факелы. Начинались состязания: по стрельбе из лука, метанию копья, борьбе. Со’лек, обычно один из первых участников, на этот раз держался в стороне. Он сидел на поваленном стволе древнего дерева, наблюдая. Его мысли, обычно чёткие и ясные, как горный ручей, путались и текли прихотливыми, незнакомыми изгибами. Он ловил себя на том, что ищет в толпе её светлые пятна, чёрные перья, белые руки. Он слышал её смех – не звонкий, как у других девушек, а немного хрипловатый, искренний – и этот звук заставлял его кожу покрываться мурашками. Он видел, как она легко взбиралась на дерево, чтобы лучше видеть состязания по борьбе, и как ловко спускалась, перехватываясь руками за ветви. Она двигалась с естественностью хищника, но без его скрытности. Она была открыта, как само небо, и при этом загадочна, как пещера с наскальными рисунками. К нему подошли его сородичи, приятели по охоте. Звали померяться силой, показать гостям мощь Трр’онг. Он отмахивался. Говорил, что сегодня не в духе. Они переглядывались, ухмылялись, бросали взгляды в сторону Тамтей. Со’лек игнорировал их. Он был поглощён странным, новым для себя чувством. Это не было желанием обладания, как добычей на охоте. Это было… желанием приблизиться. Услышать. Понять. Что кроется за этими рыже-фиолетовыми глазами? Что за истории рассказывают светлые пятна на её коже? Зачем ей эти человеческие застёжки на поясе? Позже, когда звёзды рассыпались по чёрному бархату неба, и началось общее пиршество, их пути наконец пересеклись. Буквально. Со’лек нёс огромную чашу с крепким хмельным напитком Трр’онг к своему кругу. Тамтей, о чём-то оживлённо жестикулируя, шла навстречу, не глядя под ноги. Они столкнулись. Чаша выплеснула часть содержимого на его грудь и её белую, раскрашенную руку. – Ой! – воскликнула она, отпрыгнув назад. Потом взглянула на него, и в её глазах вспыхнул тот самый озорной огонёк. – Прости. Я была… в мыслях. Со’лек, к своему удивлению, не нахмурился. Он поставил чашу на землю. – Ничего. Напиток сильный, но кожу не разъест. – Рада слышать, – она вытерла руку о своё опоясание, оставив влажный рыжий след. Потом посмотрела на его намокшую грудь. – А тебе повезло меньше. Выглядишь так, будто тебя ранили в бою. – Не самая страшная из моих ран, – сказал он, и вдруг поймал себя на том, что пытается пошутить. Он. Со’лек. Который шутил раз в год, да и то под большим давлением. Она рассмеялась. Тот самый хрипловатый, завораживающий смех. – Значит, истории правдивы? Охотники Трр’онг возвращаются с добычей, обвешанные шрамами, как бусами? – Шрамы – это не бусины. Это… напоминания, – он коснулся длинного, чуть поблёкшего шрама у себя на боку. – Каждое напоминает об уроке. – Уроке о том, как не надо делать? – спросила она, склонив голову. Чёрные перья в её волосах качнулись. – Иногда. А иногда – о том, что некоторые битвы стоят того, чтобы их вести. Она задумалась на секунду, и её лицо стало серьёзным. Потом она снова улыбнулась. – Мудро. У нас в лесу говорят: «Дерево, избежавшее всех штормов, вырастает кривым». Меня зовут Тамтей. – Я знаю, – вырвалось у него. И, увидев её удивлённо приподнятую бровь, поспешил добавить: – Спрашивал. Со’лек. – Со’лек, – произнесла она, пробуя его имя. Её произшение было немного иным, более мягким, с придыханием на конце. От этого его имя звучало по-новому. – «Тот, кто пробивает путь». Сильное имя. Он кивнул, не зная, что сказать дальше. Тишина между ними не была неловкой. Она была… насыщенной. Наполненной звуками праздника, но для него в этот момент существовал только её взгляд. – Твой… стиль, – начал он, указывая подбородком на её опоясание с карманами. – Он не совсем… традиционный для Саренту. Её глаза блеснули. – А твой лук – не самый традиционный для Трр’онг, если присмотреться. Вижу, ты укрепил рукоять полосой чёрного дерева с равнин. Для баланса? Со’лек был поражён. Мало кто замечал такую деталь. – Да. Тяжелее, но бросок точнее. – Видишь? – она широко улыбнулась. – Мы все что-то заимствуем, меняем. Лес учит гибкости. Если ветер сильный, дерево гнётся, а не ломается. Если твой старый мешок для припасов рвётся, почему бы не сделать новый, удобнее? Главное – помнить корни. А форма… она может меняться. В её словах была простая, но глубокая философия. Со’лек, чей мир был построен на незыблемых правилах гор – ты либо силён и выживаешь, либо слаб и погибаешь – услышал в этом что-то созвучное, но иное. Гибкость вместо твёрдости. Адаптация вместо сопротивления. – Твой икран, – сказал он вдруг, вспомнив слова Вавена. – Говорят, он белый. Лицо Тамтей озарилось такой тёплой, искренней радостью, что Со’леку на мгновение перехватило дыхание. – Фурия. Да. Она… особенная. Как и твой, я слышала. Горный банши. Илей. Вы с ним – одна душа. Он кивнул, поражённый тем, что и она о нём что-то знает. – Мы охотимся вместе. С детства. – С Фурией мы нашли друг друга, когда я забралась на Шпили Видения, куда взрослые запрещали ходить, – сказала Тамтей с лёгкой усмешкой. – Она была ранена. Все боялись её, потому что она была белой, а глаза… как кровь. Считали дурным знаком. А я увидела в них боль. И ярость. Как в своих собственных, наверное. Мы поняли друг друга без слов. Со’лек слушал, заворожённый. Эта история была так похожа на его с Илеем и так непохожа одновременно. Его Илей был гордым, сильным, они сошлись как равные. А здесь была история спасения, понимания изгоя. – Она сейчас здесь? – спросил он. – На ближайших вершинах, – Тамтей махнула рукой в сторону тёмного силуэта гор. – Ей некомфортно в толпе. Как и мне, честно говоря. Но… праздник есть праздник. – Я понимаю, – сказал Со’лек. И он действительно понимал. Его тоже тянуло прочь от шума, к тишине и звёздам. Вавен, проходивший мимо с двумя полными кубками, снова не преминул встрять. – О! Беседа философов! Не помешать ли вам выпить за мудрость? Или за… красоту гор и леса? – Он подмигнул Со’леку так преувеличенно, что тот едва не сгорел со стыда. Тамтей, однако, не смутилась. Она с лёгкостью приняла кубок из рук Вавена. – Спасибо, уважаемый. За мудрость, конечно. Красота – дело непостоянное, а мудрость, как и хорошее оружие, с годами только ценнее. Вавен аж фыркнул от удовольствия. – О, нравится мне эта девочка! Остроумная! – Он хлопнул Со’лека по спине. – Не упускай, сынок. Такие, как она, раз в жизни встречаются. Если повезёт. И он удалился, оставив их вновь наедине, но теперь уже под прицелом множества любопытных взглядов. – Твой наставник? – спросила Тамтей, отпивая из кубка. – Да. Вавен. Он… – Со’лек искал слово. – Он много значит для меня. – Видно, – просто сказала она. Потом посмотрела на небо. – Звёзды здесь выглядят по-другому. Ярче. Ближе. Будто можно дотянуться. – Горы поднимают тебя к ним, – сказал Со’лек, следуя за её взглядом. – Иногда, когда летишь с Илеем выше облаков, кажется, что вот-вот врежешься в небосвод. Она повернула к нему лицо. При свете факелов её рыжие глаза мерцали, как два тлеющих уголька. – Должно быть, это прекрасно. Страшно, но прекрасно. – Да, – прошептал он. – Это так. Они простояли так ещё некоторое время, молча, слушая, как праздник вокруг них постепенно стихает, переходя в стадию тихих бесед у костров. Потом Тамтей вздохнула и поставила кубок на ближайший камень. – Мне пора. На рассвете у нас обряд с тарсъю. Цветок нужно встретить с первыми лучами. Он кивнул, ощущая странное сожаление. – Удачи. – Спасибо. И… спасибо за беседу, Со’лек. Было интересно. Она повернулась, чтобы уйти, сделала пару шагов, затем обернулась. – Может, перед отлётом… покажешь мне вид с той скалы? Той, с которой ты днём смотрел? Он замер. Она видела. Видела его. И не просто видела – помнила. – Если хочешь, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Завтра. На рассвете. Она улыбнулась – быстро, искренне – и скрылась в тени между шатрами. Со’лек остался стоять посреди опустевшей поляны, чувствуя, как в его груди бушует что-то тёплое, светлое и совершенно неуправляемое. Он поднял глаза на звёзды, на тёмные очертания родных гор, и впервые за долгое время его лицо, обычно напряжённое и сосредоточенное, расслабилось в спонтанной, почти неловкой, но настоящей улыбке. В его жёлтых, орлиных глазах отразился не только свет далёких солнц, но и отблеск далёкого, рыжего костра. В ту ночь он долго не мог уснуть, лежа на своей шкуре в пещерном жилище и слушая, как за стеной посапывает Вавен. Перед его внутренним взором стояли светлые пятна на тёмной коже, чёрные перья, белые руки и горящие, фиолетово-рыжие глаза. Он думал о гибкости деревьев, о белой банши с красными глазами, о шрамах-напоминаниях и о виде с горы на рассвете, которым он поделится с ней. А Вавен, притворяясь спящим, тихо ухмылялся в темноте, глядя в потолок. Его птенец нашёл не просто интерес к девушке из другого клана. Он нашёл то, что может наконец-то отогреть его каменное, слишком рано повзрослевшее сердце. И старый охотник, чьё ожерелье теперь хранилось у его ученика как самая дорогая реликвия, беззвучно поблагодарил Эйву гор и лесов за этот день, за этот праздник и за эту зарождающуюся связь, которая пахла не кровью и пеплом, а хвоей, ветром и надеждой. Впереди был рассвет. И впервые за много лет Со’лек ждал его не как новую возможность для охоты или патруля, а как обещание. Обещание нового взгляда, нового слова, новой встречи в разреженном, чистом воздухе горных вершин. Рассвет в горах Трр'онг был не постепенным высветлением, а внезапным, торжествующим явлением. Солнце, скрывавшееся за острыми пиками, вдруг выбрасывало первый луч — холодный, как лезвие, и ослепительно яркий. Он резал синеву ночи, окрашивая верхушки скал в кроваво-золотой цвет, а затем, будто обрушившись, заливал светом долину Аранахе, превращая её из тёмной чаши в сияющую золотом и изумрудом чашу. Тамтей наблюдала за этим чудом не с земли. Она сидела на краю узкой каменной полки, ноги свесив в пропасть, наполненную ещё ночным сумраком, и чувствовала, как её сердце бьётся в такт с медленно пробуждающимся миром. Рядом, свернувшись клубком и положив тяжёлую белую голову ей на колени, дремала Фурия. Красные глаза банши были прикрыты, но уши, похожие на перья, подрагивали, улавливая каждый шорох внизу. Белоснежная шерсть Фурии в первых лучах солнца казалась розовой и сияющей, будто сотканной из самого света. Тамтей только что завершила утренний обряд с тарсъю — нежным, светящимся цветком, который её клан считал проводником к Эйве. Ритуал прошёл глубоко и спокойно, но теперь в её душе играли другие, более земные и волнующие чувства. Перед ней стояла скала, та самая, с которой вчера Со'лек смотрел на праздник. И он ждал её там. Или, по крайней мере, должен был ждать. Она погладила Фурию между ушами, и та издала низкое, похожее на мурлыканье урчание. — Полежи тут, сестра, — прошептала Тамтей. — Я скоро. Она легко соскользнула с уступа, найдя знакомые выступы для рук и ног. Двигаясь по скале, она снова оценила её форму — не просто камень, а целый мир со своими тропами, укрытиями и обзорными точками. "Горы — это не глыбы, это жилища", — вспомнила она слова одного из старейшин Трр'онг, слышанные накануне. Внизу, у временного лагеря Саренту, её уже ждали. Вернее, поджидали. Как только она спустилась к ручью, чтобы умыться и стереть с лица остатки вчерашней ритуальной краски (боевую раскраску она оставила — она была её второй кожей), из-за шатра появились три фигуры. Аха’ри. Её сестра. Если Тамтей была тёмным полотном с лунными бликами, то Аха’ри — светлым с тенями. Кожа её была цвета светлого песчаника, тёплого и матового, и по ней, как тени от листьев на земле, лежали тёмные, почти шоколадные пятна витилиго. Они украшали её плечи, щёку, тонкие запястья, придавая её красоте загадочную, чуть тревожную глубину. Её волосы, в отличие от хаотичной гривы Тамтей, были аккуратно заплетены в сложную косу, перехваченную лентой с бусинами, но из причёски также торчали чёрные острые перья — их было три пары, расположенные симметрично. Глаза Аха’ри были цвета горного неба в ясный день — ясные, пронзительные голубые. В них сейчас светились любопытство и мягкая, сестринская насмешка. Она была старше Тамтей на несколько лет, и в её осанке чувствовалась уверенность лидера, та самая, что когда-то в другой, несуществующей здесь и сейчас жизни, пугала Ри’нэлу. Ри’нэла стояла рядом, перебирая пальцами многочисленные бусины и ракушки, вплетённые в её волосы. Она сделала это намеренно пышно и ярко — в память о матери и как вызов призракам прошлого, которое здесь никогда не наступало. Её лицо, более округлое и мягкое, сияло неподдельным, детским восторгом. Она смотрела на Тамтей так, будто та вернулась не с утреннего обряда, а из самого эпиказарственного приключения. Третьей была Раси. Высокая, стройная На’ви с лицом, на котором мудрость соседствовала со шрамами от старых печалей, которых тоже не было. Она была одной из немногих выживших в той другой реальности, а здесь — уважаемой мастерицей и хранительницей знаний клана. Её раскраска была простой, но значимой: защитный узор лесного охотника. Она наблюдала за сценой со спокойной, понимающей улыбкой. — Ну что? — не выдержала первой Ри’нэла, подпрыгивая на месте. Её украшения весело зазвенели. — Где он? Как он? Вы говорили? Он такой же огромный и грозный, как о нём ходят слухи? Говорят, он голыми руками может... — Ри’нэла, — мягко остановила её Аха’ри, но в её голубых глазах тоже горел огонёк. — Дай сестре перевести дух. Она только с общения с Эйвой вернулась. Хотя… — она прищурилась, изучая лицо Тамтей. — Что-то подсказывает мне, что её мысли сейчас витают не совсем в духовных сферах. Тамтей фыркнула, вытирая лицо куском мягкой ткани. — Вы как стая виперволков учуяли добычу. Я ничего не делала. Просто разговаривала. — «Просто разговаривала», — передразнила её Аха’ри, улыбаясь. — Всю вторую половину праздника. И ещё кто-то видел, как ты вчера вечером столкнулась с горой плоти и мускулов, и он пролил на тебя напиток. Очень романтично. Тамтей почувствовала, как по её щекам разливается жар. — Это был несчастный случай! И он… он не «гора плоти». Он Со’лек. — Ага, Со’лек, — кивнула Аха’ри, скрестив руки на груди. — Тот, о ком среди Трр’онг ходят легенды. Лучший охотник своего поколения. Молчаливый, как скала, и яростный, как ураган в ущелье. Тот, кто одним взглядом может заставить молодых воинов потупить взор. И этот самый Со’лек, по слухам, весь вечер не сводил с тебя глаз, а потом «случайно» облил тебя напитком. И вы «просто поговорили». Весьма содержательно. Раси тихо рассмеялась, прикрыв рот рукой. — Оставь её, Аха’ри. Видишь, она вся светится, как тот самый тарсъю на рассвете. Дай девушке насладиться чувством. — Я не «свечусь»! — запротестовала Тамтей, но её протест был слабым. Она не могла отрицать лёгкость в груди, странное, приятное возбуждение, которое не покидало её с вчерашнего вечера. — Рассказывай всё, — потребовала Ри’нэла, усаживаясь на корточки и подпирая подбородок ладонями. Её глаза были круглыми от ожидания. — С самого начала. Как он выглядит вблизи? Правда ли, что у него четыре метра роста? Тамтей вздохнула, поняв, что от неё не отстанут. Она села на камень у ручья, и три пары глаз устремились на неё. — Нет, Ри’нэла, четыре метра — это глупые слухи, — начала она, пытаясь собрать мысли. — Он высокий, да. Выше большинства Трр’онг, которых я видела. Но не гигант. Он… пропорционален. Сильный. Каждый мускул будто выточен из того же камня, что и эти горы. Она замолчала, вспоминая. — Его кожа — цвет старого дерева, тёмная, с оливковым оттенком. Шрамы… их много. На боку, на руках, на груди. Он сказал, что это «напоминания». Волосы — длинные, тёмные, заплетены сзади в толстую косу, но несколько прядей выбиваются на лицо. И глаза… — Тамтей на мгновение замешкалась, чувствуя, как снова вспыхивает. — Глаза у него как у его банши. Золотые. Яркие, пронзительные. Смотрит так, будто видит не тебя, а твою суть. Или цель. — Золотые глаза, — прошептала Ри’нэла с благоговением. — Как у самого Торука Макто в легендах. Это же знак силы, да? — Возможно, — сказала Раси задумчиво. — Или знак глубокой связи с его па’ли. Говорят, такое бывает, когда всадник и банши действительно едины. — А как он говорил? — не унималась Аха’ри, её голубые глаза сузились, изучая сестру. — Грозно? Приказывал? — Нет, — быстро ответила Тамтей, и её собственный ответ её удивил. — Нет, он… говорил тихо. Немного грубовато, будто не привык к долгим разговорам. Но не глупо. И не высокомерно. Когда он говорил об Илее, о своём банши… его голос менялся. Становился… мягче. Он назвал их «одной душой». Она рассказала им о столкновении, о разлитом напитке, об их коротком разговоре об оружии, адаптации, шрамах и уроках. О Фурии и Илее. О его наставнике Вавене, который подшучивал над ним. Она пропустила лишь самые сокровенные детали: как именно он на неё смотрел, как её имя звучало в его устах, и обещание встретиться на рассвете. — И что же он сказал о твоих… заимствованиях? — спросила Аха’ри, указывая на карманы на поясе Тамтей. — Не назвал это слабостью? Недостатком чистоты крови? Тамтей покачала головой. — Наоборот. Он заметил деталь на моём луке, которую редко кто замечает. И… он понял. Сказал что-то про баланс. Он сам использует чёрное дерево с равнин для рукояти. Он не слепой фанатик традиций. Он видит практичность. Аха’ри кивнула, и в её позе появилось чуть больше одобрения, но настороженность не исчезла полностью. — Хорошо. Практичность — это качество. А его отношение к людям? К их технологиям? Ты знаешь, некоторые Трр’онг презирают всё, что сделано не их руками. Тамтей пожала плечами. — Мы не говорили об этом. Говорили о горах, о звёздах, о полёте. — Она посмотрела на сестру. — Он не кажется слепым ненавистником. Он кажется… сосредоточенным. На своих горах, на своей охоте, на своей чести. Всё остальное, думаю, он судит по делам. — Молчаливый, сосредоточенный воин с золотыми глазами, который понимает в оружии и ценит свою связь с па’ли выше всего, — подвела итог Раси, и её глаза блеснули одобрением. — Звучит как достойный союзник. И как интересный… знакомый. — Он больше чем интересный! — воскликнула Ри’нэла. — Он как герой из старых сказаний! Молчаливый страж гор, который находит отклик в душе дикой дочери леса! Это же прекрасно! Тамтей, ты должна… ты должна сплести для него бусину! Для твоей песенной нити! Первую бусину встречи! Тамтей смутилась ещё сильнее. — Ри’нэла, ты забегаешь вперёд. Мы один раз поговорили. — Но ты же хочешь поговорить ещё? — спросила Аха’ри прямо, её голубой взгляд был неумолим. Тамтей не смогла солгать. Она опустила глаза, разглядывая узоры на своих белых от краски руках. — Он… пригласил показать вид с той скалы. Своей скалы. Тишина повисла на мгновение, а затем Ри’нэла взвизгнула от восторга, а Аха’ри позволила себе широкую, понимающую улыбку. Даже Раси закивала, словно что-то подтвердила для себя. — Ну, тогда чего ты сидишь? — сказала Аха’ри, делая шаг в сторону и освобождая путь. — Рассвет уже наступил. Нехорошо заставлять «молчаливого стража гор» ждать. Особенно если он пригласил тебя на свою территорию. Это большая честь, сестра. — И большая ответственность, — добавила Раси мягко. — Будь осторожна, дитя. Горы могут быть прекрасны, но они и опасны. А сердца горцев… они как их земля: твёрдые снаружи, но внутри могут таить и горячие источники, и глубокие пещеры. Иди. Узнай. Тамтей встала, ощущая смесь нервного трепета и решимости. — Я… я просто покажу ему вид. И всё. — Конечно, «и всё», — усмехнулась Аха’ри, но в её голосе не было злобы, только лёгкая сестринская дразнилка. — Просто вид с горы. Самая романтичная вещь на свете. Иди. А мы… мы будем здесь. Ждать рассказов. Тамтей бросила на них последний взгляд — на сияющую Ри’нэлу, на улыбающуюся Аха’ри, на мудрую Раси — и развернулась, направляясь к подножию той самой скалы. Она слышала их сдержанный смех у себя за спиной, но он её не злил. Он согревал. У неё была семья. Она могла поделиться этим смущением, этой новой, странной радостью. Это было бесценно. Подъём по знакомой теперь тропе занял несколько минут. Её тело, привыкшее к лазанью по деревьям, легко находило опору на камнях. Она думала о том, что сказала Раси. «Горячие источники и глубокие пещеры». Да, именно таким он ей и показался. Суровым, непроницаемым с первого взгляда, но в его тишине, в редких словах угадывалась глубина. Она достигла вершины. И он был там. Со’лек стоял спиной к ней на самом краю платформы, глядя на долину, залитую теперь полным светом. Он был без своего массивного лука, только с коротким ножом на поясе. Ветер трепал пряди его тёмных волос, выбившиеся из косы, и раздувал края его простой кожаной накидки. Он казался частью пейзажа — незыблемой, вечной скалой. Но когда он услышал её шаги (а она нарочно ступила чуть громче) и обернулся, его лицо снова было не каменной маской, а живым. Живым и, как ей показалось, немного напряжённым. — Тамтей, — произнёс он её имя тем же тихим, чуть хрипловатым голосом. — Ты пришла. — Ты пригласил, — ответила она, подходя ближе. Она остановилась в паре шагов от него, оставляя дистанцию, но не дистанцию незнакомцев. — Я не могла отказаться от такого зрелища. Хотя, признаюсь, вид снизу был тоже впечатляющим. Он кивнул, жестом приглашая её подойти к краю. — Снизу — это как смотреть в щель между корой деревьев. Здесь… здесь ты над миром. Она встала рядом с ним, плечом к плечу, и ахнула. С этой высоты долина Аранахе казалась игрушечной, а леса за её пределами — сине-зелёным, колышущимся морем, уходящим к туманному горизонту. Реки блестели, как серебряные нити. Она видела крошечные фигурки На’ви у костров, парящих вдали икранов и банши. Воздух был таким чистым и разреженным, что кружилась голова, но в приятном смысле. — Это… невероятно, — прошептала она. — Я думала, что с Шпилей Видения вид прекрасен. Но это… это другое. Здесь чувствуешь свою мощь. И свою малость одновременно. Он посмотрел на неё сбоку, и в его золотых глазах мелькнуло удивление и одобрение. — Именно так. Охотник, который чувствует только мощь, рано или поздно сорвётся в пропасть. Тот, кто чувствует только малость, никогда не отважится взлететь. Нужно держать в голове и то, и другое. — Мудро, — сказала Тамтей, повторяя его вчерашнее слово. Она улыбнулась. — Ты часто говоришь такими… законченными мыслями. Как будто каждое твоё слово — это стрела, выпущенная точно в цель. Он снова посмотрел на долину, и уголок его рта дрогнул. — Вавен говорит, что я слишком много молчу, а когда говорю, то звучу как старейшина на совете. Говорит, это отпугивает на'ви. — А тебя волнует, что На’ви, — поправилась она, — что их это отпугивает? Он задумался. — Раньше — нет. Мне было так удобнее. Тишина — лучший друг охотника. Но сейчас… — он запнулся, будто впервые формулируя эту мысль. — Сейчас, возможно, иногда стоит стараться… говорить больше. Или иначе. Тамтей почувствовала прилив смелости. Эта его неуверенность, это редкое признание в попытке измениться, было невероятно трогательным. И обнажающим. — Ну, например, — начала она, поворачиваясь к нему и опираясь локтем о выступ скалы. — Ты мог бы рассказать мне, что означают эти шрамы. В деталях. Это же «напоминания». Напомни мне. Со’лек повернул голову, его золотые глаза встретились с её рыже-фиолетовыми. Между ними пробежала искра — вызова? Игры? — которую он явно уловил. Он медленно провёл пальцем по длинному, чуть поблёкшему шраму на своём боку, который был виден через разрез накидки. — Этот, — сказал он, и его голос приобрёл оттенок повествователя, — был от когтя взрослого гадюковолка. Мне было пятнадцать лет. Я был слишком уверен в себе, пошёл на него один, без страховки от сородичей. Он застал меня врасплох за поворотом тропы. Если бы не Вавен, который шёл сзади и крикнул вовремя, он бы располосовал меня от горла до бедра. Урок: уверенность — не синноним глупости. И всегда слушай того, кто сзади. Тамтей слушала, зачарованная. В его голосе не было хвастовства, только констатация факта и извлечённый урок. Она посмотрела на другой шрам, тонкую белую линию на его предплечье. — А этот? — Этот… менее героический, — в его тоне появилась едва уловимая ирония. — Я учил Илея охотиться на горных шестиногих коз. Он был молод, горяч. Бросился в погоню, я не удержался в седле, упал на острый камень. Шесть дней пришлось зашивать рану корнями и смолой. Урок: даже когда вы — одно сердце, иногда нужно держать поводья крепче. И смотреть, куда падаешь. Тамтей рассмеялась — тот самый её хрипловатый, искренний смех. — Прекрасный урок! Я должна рассказать его Фурии. Она тоже иногда увлекается. Услышав её смех, Со'лек замер на секунду, будто этот звук был для него физическим ощущением. Потом он продолжил, указывая на другие отметины: след от обожжённой кожи (неудачная попытка отвлечь стаю крылатых хищников от гнезда с помощью факела), глубокий порез на ладони (испытание нового, самодельного клинка, который оказался слишком хрупким). Каждая история была короткой, конкретной, лишённой лишнего пафоса, но вместе они складывались в портрет жизни — суровой, наполненной опасностью, учёбой и выживанием. — А это? — Тамтей осторожно коснулась кончиком пальца края старого, потёртого ожерелья с когтями гадюковолка, которое он носил поверх своего. Со’лек замолчал. Его лицо смягчилось, но в глазах появилась глубокая, тихая грусть. — Это… не мой шрам. Это память. Ожерелье моего наставника, Вавена. Его первого трофея. Он отдал его мне, когда я убил своего первого гадюковолка. Сказал: «Носи, чтобы помнить начало. И чтобы помнить, что у каждого начала есть тот, кто указал путь». — Он для тебя много значит, — констатировала Тамтей не как вопрос, а как понимание. — Всё, — просто сказал Со’лек. — Он спас мне жизнь. Не раз. Научил всему, что знаю. Он… как скала, на которой стоит наш клан. Непоколебимый. — Он помолчал. — Он тебя заметил. И одобрил. — Одобрил? — удивилась Тамтей. Но тут же вернула себе игривую улыбку — мы поговорили один раз. — Для Вавена этого достаточно, — сказал Со’лек, и в его голосе снова прозвучала лёгкая улыбка. — Он говорит, что может прочитать человека по тому, как тот держит лук и смотрит в глаза. Он сказал, что у тебя «взгляд охотника, но сердце не убийцы». Для него это высшая похвала. Тамтей смутилась от таких слов. «Взгляд охотника, но сердце не убийцы». Это было на удивление точно. Она любила охоту, азарт погони, единение с Фурией, но добыча для неё никогда не была просто трофеем. Это был обмен, уважение. — А что… что он сказал обо мне ещё? — не удержалась она, любопытство перевесило смущение. Со’лек отвернулся, и она снова увидела, как по его скулам проходит лёгкий румянец. — Он сказал...что ты красивая и завидная. Тишина повисла между ними, густая и звонкая, как горный хрусталь. Тамтей почувствовала, как жар разливается по её собственным щекам. Она не ожидала такой прямолинейности. От него. — И… это правда? — спросила она тише, почти шёпотом, глядя не на него, а на пропасть перед ними. Он не ответил сразу. Он повернулся к ней, и она почувствовала его взгляд на своей коже, на светлых пятнах, на чёрных перьях в волосах. Она заставила себя поднять глаза и встретиться с его золотым взором. В нём не было прежней отстранённой суровости. Была сосредоточенность, искренность и что-то ещё, тёплое и неуверенное. — Да, — сказал он, и это одно слово прозвучало громче любого признания. — Это правда. С тех пор как я увидел тебя в танце. Ты… ты не похожа ни на кого. Ты как… как существо из легенды, которое спустилось с луны на наш праздник. Или как узор на камне, который видишь только при определённом свете. Я не могу это объяснить. Я не умею. Его искренность была оголённым нервом. В ней не было пафоса, поэзии, которую использовали бы лесные сказители. Была простая, грубоватая правда воина, который впервые столкнулся с чем-то, что нельзя понять или победить. Это было так честно, что у Тамтей перехватило дыхание. Она улыбнулась, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — А ты и не должен объяснять. Иногда… иногда просто нужно смотреть. — Это опасно, — прошептал он, не отводя глаз. — На охоте, если слишком долго смотришь на одну цель, можно упустить другую, более важную. Или попасть в засаду. — А ты думаешь, я — опасность? Засада? — спросила она, и в её голосе зазвучал лёгкий, дразнящий вызов. Он задумался, его брови слегка сдвинулись. — Нет. Не опасность в привычном смысле. Но… ты отвлекаешь. Ты заставляешь думать о вещах, о которых я обычно не думаю. О чувствах, а не о задачах. О красоте, а не о практичности. Это… непривычно. — И тебе это не нравится? — Она сделала шаг ближе, сократив дистанцию до минимума. Теперь она чувствовала исходящее от него тепло, запах кожи, камня, древесного дыма и чего-то дикого, горного. Он снова замер, будто пойманный в ловушку её близостью и прямотой. — Я… не знаю. Это странно. Как головокружение на высоте. Страшно, но… я не хочу, чтобы это прекращалось. Тамтей почувствовала прилив нежности и решимости. Этот огромный, сильный воин был беспомощным и растерянным перед простым человеческим… нет, На’вийским чувством. И в этой его уязвимости была сила, которая притягивала её сильнее любой демонстрации мощи. Она подняла руку и, медленно, давая ему время отпрянуть, коснулась кончиками пальцев простого плетёного ожерелья на его груди, рядом с ожерельем Вавена. — Это твоё первое? — спросила она тихо. Он кивнул, глядя на её пальцы на своей коже. — Да. За первого гадюковолка. Вавен сплел. — Он красивый, — сказала она просто. Потом её пальцы скользнули чуть выше, к шраму на его боку, но не коснулись его, лишь замерли в миллиметре. — И эти… «напоминания». Они часть тебя. Как мои пятна — часть меня. Он наклонил голову, изучая её лицо, её светлые узоры. — Они… прекрасны, — вырвалось у него, и он, казалось, удивился самому себе. — Как звёзды на тёмном небе. Или следы света на лесной почве. Теперь это была её очередь смутиться. Никто никогда не называл её витилиго «прекрасным». Для её клана это было просто особенностью, как цвет глаз. Но в его устах, сказанное с такой неподдельной искренностью, это прозвучало как поэма. — Спасибо, — прошептала она, опуская руку. Он поймал её руку в воздухе, прежде чем она успела опуститься полностью. Его ладонь была большой, тёплой, грубой от мозолей и старых шрамов. Он держал её нежно, но крепко, изучая её белую от краски кожу, тонкие пальцы, небольшие шрамы от лесных порезов. — Твои руки, — сказал он. — Они сильные. Но выглядят… как будто из другого материала. Из мрамора или кости. — Это всего лишь краска, — сказала она, но не пыталась высвободить руку. Его прикосновение вызывало по её спине волны тепла. — Боевая раскраска. Как у тебя на лице. — Нет, не только краска, — он провёл большим пальцем по её костяшкам. — Форма. Ты держала лук. Много раз. И нож. И, наверное, лазала по деревьям больше, чем ходила по земле. Она рассмеялась снова. — Почти угадал. По деревьям — да. А вот нож… я больше люблю лук. И посох-пращу. Это… изящнее. — Изящное оружие, — пробормотал он, и его губы снова тронула та самая, редкая улыбка. — Под стать хозяйке. Тамтей почувствовала, как смущение накрывает её с новой силой. Она попыталась перевести разговор, вспомнив свой утренний разговор с сёстрами. — Моя сестра, Аха’ри… она спрашивала о тебе. Со’лек насторожился, но не отпустил её руку. — И что ты сказала? — Что ты высокий, сильный, с золотыми глазами и кучей шрамов. Что ты молчалив, но когда говоришь, то говоришь по делу. И что у тебя прекрасный банши. — А что она сказала? — в его голосе прозвучала лёгкая тревога. — Она… одобряет? Тамтей улыбнулась, видя его озабоченность. — Аха’ри всегда насторожена. Она защитница. Но… она сказала, что практичность — это качество. И что нехорошо заставлять «молчаливого стража гор» ждать. Он кивнул, словно приняв к сведению. — А другая? Та, что вся в бусах? — Ри’нэла? — Тамтей рассмеялась. — Она в полном восторге. Говорит, ты как герой из старых сказаний. И что я должна сплести для тебя бусину для моей песенной нити. Первую бусину встречи. Со’лек замер. Его золотые глаза расширились, и он внимательно посмотрел на неё. Песенная нить, «йерси», была для На’ви священной летописью жизни. Первая бусина часто отмечала важное, судьбоносное событие: рождение, обретение имени, первую связь с Эйвой. Для Ри’нэлы предложить сплести бусину встречи с ним было огромным символическим жестом. — А ты… что ты на это ответила? — спросил он, и его голос стал ещё тише. — Я сказала, что она забегает вперёд, — ответила Тамтей, чувствуя, как её щёки горят. — Что мы всего один раз поговорили. Он молчал, всё ещё держа её руку, его взгляд был прикован к её лицу. Казалось, он взвешивает каждое слово, ищет скрытые смыслы. — А если бы… если бы это было не «вперёд»? — спросил он наконец, и в его вопросе была такая уязвимость, что у Тамтей ёкнуло сердце. Она не отвечала сразу. Она смотрела на него — на этого сильного, одинокого воина, который всю жизнь прожил среди камня и ветра, судил мир по делам и выживанию, и который теперь стоял перед ней, сбитый с толку простым чувством, которое он не мог ни назвать, ни контролировать. Она думала о своём разговоре с Аха’ри, о её настороженности, о восторге Ри’нэлы, о мудром совете Раси. Она думала о Фурии, ждущей её внизу. О белом банши с красными глазами и горном банши с золотыми. О двух душах, которые, возможно, нашли отражение не только в своих па’ли, но и друг в друге. — Тогда, — сказала она медленно, глядя прямо в его золотые глаза, — тогда, наверное, я бы выбрала камень с этой горы. Или, может, кусочек дерева с того дерева, где мы впервые увидели друг друга на празднике. И сплела бы бусину, которая была бы и твёрдой, как камень, и тёплой, как дерево. Его пальцы сжали её руку чуть сильнее. В его глазах вспыхнуло что-то яркое, тёплое, почти ослепительное. Это был не просто отблеск солнца. Это был внутренний свет, который пробивался сквозь привычную суровость. — Я бы… я бы хотел увидеть эту бусину, — прошептал он. — Если ты её сплетёшь. — Возможно, — сказала она, улыбаясь, и наконец высвободила свою руку, но не для того, чтобы отдалиться, а чтобы коснуться его лица. Она провела пальцами по его скуле, чуть шершавой от ветра и солнца, по тонкому шраму возле глаза. — Но сначала… сначала ты должен рассказать мне историю этого шрама. И всех остальных. И я расскажу тебе свои. А потом… посмотрим. Он наклонил голову, прижимаясь щекой к её ладони. Это был маленький, почти незаметный жест, но для него, для Со’лека, это было грандиозным шагом. Доверием. Капитуляцией. — Хорошо, — согласился он. — Я расскажу. Все. Но… не сейчас. Сейчас… сейчас я просто хочу стоять здесь. С тобой. И смотреть. И они так и сделали. Повернулись к долине, залитой утренним светом. Он больше не держал её за руку, но их плечи соприкасались. Они стояли на краю скалы, молчаливые, но их тишина была теперь наполнена не неловкостью, а пониманием. Горы были вокруг, ветер гудел в ушах, а в их сердцах, таких разных — одного высеченного из камня, другого выросшего из леса — начинала прорастать новая, хрупкая и невероятно сильная связь. Внизу, у лагеря Саренту, Аха’ри наблюдала вдалеке за двумя крошечными фигурками на вершине скалы. Она видела, как они стоят близко, как её сестра что-то говорит, как воин склоняет голову. И на лице Аха’ри, обычно таком серьёзном, появилась мягкая, одобрительная улыбка. Она повернулась к Ри’нэле и Раси. — Думаю, ей стоит начать плести ту бусину, — сказала она просто. А на самой скале Со’лек, глядя на сине-зелёное море лесов, думал, что мир, который он всегда видел чётким, разделённым на своих, чужих, добычу и охотника, вдруг стал сложнее, ярче и бесконечно интереснее. И в этом новом мире была она — Тамтей, дитя леса с лунными пятнами на коже и огнём в глазах. И он, Со’лек те Элуса Киро’итан, охотник Трр’онг, вдруг понял, что самая важная охота в его жизни, возможно, только началась. И это была охота не за трофеем, а за пониманием, не за победой, а за совместным полётом над пропастью, который обещал быть страшным, прекрасным и совершенно новым. Дни на Аранахе текли, как горный ручей после таяния снегов — стремительно, шумно и наполненно жизнью. Праздник формально закончился, но многие гости Саренту задержались, пользуясь гостеприимством Трр’онг и укрепляя связи между кланами. Для Тамтей эти дни стали калейдоскопом новых ощущений, запахов, звуков и, главное, встреч. Она всё чаще находила повод подняться на «ту самую» скалу, где их утреннее свидание положило начало чему-то новому. Иногда она приходила одна, и Со’лек находил её там, сидящей на камне и смотрящей вдаль. Иногда он уже ждал её, и в его позе, обычно такой напряжённой и готовой к действию, появлялась странная, почти неловкая расслабленность, которую он демонстрировал только в её присутствии. Они разговаривали. Много. Тамтей, с её лесной живостью и любопытством, задавала вопросы, как капли дождя: быстрые, частые, проникающие повсюду. О жизни в горах, о традициях Трр’онг, о том, как они охотятся на снежных шестиногих коз, которые были невидимы на белом фоне, о том, как читать предзнаменования по облакам, зацепившимся за пики. Со’лек отвечал медленно, обстоятельно, каждое слово будто вытачивая из камня. Его рассказы были лишены цветистых метафор лесных сказителей, но от этого они становились только весомее, осязаемее. Он показывал ей, как определять безопасные тропы по едва заметным сколам на камне, как по крику определённой птицы предсказывать сход небольшой лавины, как находить родники под каменистой почвой. Однажды он принёс ей пару простых, но идеально сбалансированных кожаных наручей, укреплённых пластинами из полированного чёрного камня. «Для лазанья по нашим скалам. Твои… могут порваться об острые края», — сказал он, отводя взгляд, будто совершил что-то постыдное. Тамтей, тронутая до глубины души, тут же надела их и, недолго думая, подарила ему взамен тонко сплетённый браслет из гибкой лозы и сухожилий, в который вплела одно из своих чёрных перьев и маленькую белую ракушку, привезённую из леса. «Чтобы помнил, что не только камни бывают твёрдыми, но и гибкие вещи могут быть прочными», — сказала она, и он принял подарок молча, но потом Тамтей заметила, что он никогда его не снимал. Однако не всё было так безоблачно, как казалось со стороны. В Тамтей, с её открытой и общительной натурой, кипела жизнь клана. И помимо Со’лека, у неё было множество других дел и знакомств. Именно это однажды и стало причиной первой, едва заметной, но такой значимой трещины в только что установившемся между ними хрупком равновесии. Дело было ближе к вечеру. Тамтей вместе с Ри’нэлой и ещё несколькими молодыми охотницами Саренту отправились на неглубокое озеро у подножия гор, чтобы постирать одежду, собрать водоросли для красок и, конечно, пообщаться. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая воду в золото и медь. Девушки смеялись, плескались, обменивались новостями и, естественно, самой горячей темой для обсуждения стала Тамтей и её «горный утёс». — Ну, так что? — приставала к ней подруга, высокая На’ви с зелёными, как молодая листва, глазами. — Он уже сделал тебе предложение полетать вместе на своих банши? Чтобы «совместить вид с высоты», — она сказала это таким томным голосом, что все загоготали. Тамтей отбрасывала мокрой одеждой в сторону подружки, но улыбалась. — Перестаньте! Мы просто… знакомимся. — «Знакомимся», — передразнила её Ри’нэла, выжимая свою накидку. — Ага. И «знакомство» включает в себя ежедневные восхождения на одну и ту же скалу, обмен подарками и такие взгляды, от которых лёд в горах, наверное, тает. Я видела, как он на тебя смотрит вчера во время тренировки молодых воинов. Он чуть не уронил лук, когда ты прошла мимо! — Неправда! — воскликнула Тамтей, но её щёки предательски заалели. Вспоминая этот момент, она и сама едва сдержала смех. Со’лек действительно застыл с полудвижении, когда она с группой девушек проходила мимо тренировочной площадки, и старый Вавен, наблюдавший за упражнениями, громко крякнул, сказав что-то вроде: «Сынок, цель вон там, а не в облаках!» — А что насчёт его друга? — спросила другая девушка, понизив голос. — Того высокого, с шрамом через бровь. Он тоже из Трр’онг. Он вчера помогал нам чинить шатёр, и всё время спрашивал о тебе, Тамтей. Кажется, он тоже заинтересовался. Это был Кейрот, один из молодых охотников клана Трр’онг, не такой знаменитый, как Со’лек, но умелый и весёлый. Он действительно вчера пару часов провёл с ними, шутил, показывал, как лучше укреплять колья на каменистой почве, и действительно пару раз спросил, где Тамтей и чем она занимается. Тамтей, всегда открытая к общению, легко и непринуждённо с ним болтала, благодарила за помощь. Ничего особенного. — Кейрот? — пожала плечами Тамтей. — Он просто помогал. Он хороший парень. — «Хороший парень», — протянула зелёноглазая подруга, многозначительно подмигнув. — А ты знаешь, что у него до сих пор нет постоянного икрана? Он ищет. И, кажется, расширил область поисков. Все снова засмеялись, а Тамтей лишь покачала головой, но внутри её что-то ёкнуло от неловкости. Она не думала о Кейроте в таком ключе. Совсем. Но слух был запущен, и девушки с удовольствием его подхватили. В этот момент с тропы, ведущей из леса, послышались голоса и смех. На берег вышли несколько молодых охотников Трр’онг, в том числе и Кейрот. Они несли связки свежепойманной рыбы и, увидев девушек, оживились. — Эй, лесные цветы! — крикнул Кейрот, его широкое лицо расплылось в улыбке. — Не хотите попробовать настоящую горную форель? Только что из ледниковой реки! Общение завязалось само собой. Девушки подошли, начали расспрашивать об улове, о реке. Кейрот, явно стараясь произвести впечатление, начал с размахом рассказывать о том, как они выслеживали стаю, как забрались в самое ледяное ущелье. Он был естественным, весёлым рассказчиком, и его истории, хоть и не такие эпичные, как у Со’лека, были полны забавных деталей и самоиронии. Тамтей, стоя чуть в стороне, слушала и улыбалась. Ей нравилась эта лёгкая, непринуждённая атмосфера. Кейрот поймал её взгляд и подмигнул. — А тебе, Тамтей, я оставлю самую жирную, — сказал он, держа за хвост крупную, переливающуюся на солнце рыбину. — В знак благодарности за хорошую компанию вчера. Без твоих советов, наш шатёр бы точно унесло ветром в пропасть. — Спасибо, Кейрот, — улыбнулась она в ответ, принимая рыбу. — Но советы были общими. Ри’нэла лучше меня разбирается в узлах. — А вот я не заметил, — с игривой наглостью сказал Кейрот, и несколько его друзей одобрительно загудели. Тамтей снова засмеялась, но на этот раз её смех был немного смущённым. Она чувствовала на себе взгляды подруг, которые многозначительно переглядывались. В этот момент её взгляд случайно упал на скалу чуть выше озера. Там, в тени выступа, стояла знакомая, высокая фигура. Со’лек. Он стоял неподвижно, как истукан, прислонившись к скале, и смотрел вниз на берег. Расстояние было приличным, но Тамтей, с её острым зрением, различила выражение его лица. Оно было привычно непроницаемым, но в уголках плотно сжатых губ и в том, как он держал свои широкие плечи, было что-то… новое. Что-то напряжённое, чужое. Его золотые глаза были прикованы не к ней, а к группе у озера, и в частности, к Кейроту, который в этот момент что-то громко рассказывал, жестикулируя, и снова рассмешил девушек. Тамтей почувствовала странный прилив — не тревоги, а скорее острого, почти хищного интереса. Он наблюдал. И то, что он видел, явно ему не нравилось. Эта мысль почему-то заставила её сердце учащённо забиться, а на губы набежала лёгкая, почти неконтролируемая улыбка. Она быстро опустила голову, делая вид, что рассматривает рыбу, чтобы скрыть эту улыбку. «Ревнует? — пронеслось в её голове с восхитительным изумлением. — Неужели он… ревнует?» Мысль казалась невероятной. Со’лек, который говорил о чувствах как о головокружении на высоте, который едва умел выразить свою собственную заинтересованность, мог испытывать что-то настолько примитивное и жгучее, как ревность? Но его поза, его взгляд… они не лгали. Кейрот, не замечая зрителя на скале, продолжал блистать. Он предложил тут же, на берегу, развести небольшой костёр и зажарить часть улова. Девушки с энтузиазмом согласились. Началась суета: кто-то пошёл за хворостом, кто-то стал чистить рыбу. Тамтей, всё ещё держа в голове образ Со’лека в тени скалы, участвовала в процессе, но её смех теперь был чуть более сдержанным, а взгляд то и дело непроизвольно скользил вверх. Он всё ещё стоял там. Не двигался. Когда костёр разгорелся и запах жареной рыбы пополз над водой, веселье достигло пика. Кейрот, сидя неподалёку от Тамтей, рассказывал ещё одну историю, на этот раз о том, как он в детстве пытался приручить детёныша гадюковолка, приняв его за безобидного щенка. История была смешной и немного трогательной. Тамтей слушала, кивала, улыбалась. И снова почувствовала на себе тот тяжёлый, невидимый взгляд сверху. Внезапно она сделала нечто, чего сама от себя не ожидала. Слушая Кейрота, она тихо, но отчётливо рассмеялась — тем своим хрипловатым, заразительным смехом, который, как она уже заметила, всегда заставлял Со’лека замолкать и смотреть на неё с особым вниманием. И в этот раз она не просто рассмеялась. Она наклонилась к Кейроту, как бы лучше расслышав шутку, и легонько толкнула его плечом, словно говоря: «Ох, и выдумщик же ты!» Жест был абсолютно невинным, дружеским, таким, какой она могла бы сделать Ри’нэле или любой подруге. Но в контексте, под пристальным взглядом с горы, он приобрёл иной вес. Она тут же подняла глаза на скалу. Со’лек уже не стоял на месте. Он развернулся и уходил, его спина была прямой и жёсткой, как клинок. Он не оглянулся. И тут Тамтей не смогла сдержаться. Из её груди вырвался лёгкий, счастливый звук — не смех, а скорее тихое, победное хихиканье. Она быстро прикрыла рот рукой, делая вид, что поперхнулась дымом от костра. — Что такое? — спросила Ри’нэла, сидевшая рядом. — Ничего, — отмахнулась Тамтей, но её глаза сияли, как два фиолетово-рыжих уголька. — Просто… хорошая рыбка. Она не могла объяснить, почему её так обрадовало это проявление… собственности? Нет, не собственности. А скорее доказательство того, что он не просто «заинтересовался». Что это задело его за живое. Что она для него уже не просто «интересная девушка с другого клана», а нечто большее, что могло вызывать такие тёмные, простые эмоции. Это делало его ближе, человечнее… На’вийчее. И это было ужасно, безумно приятно. Вечером, когда солнце уже скрылось за горами, окрасив небо в багрянец, Тамтей снова оказалась на тропе, ведущей к их скале. Она не была уверена, придёт ли он. После той сцены у озера он мог затаиться, залечь в свою «каменную» оборону. Но что-то подсказывало ей, что он будет там. Что ему нужно будет выяснить, понять, восстановить контроль над ситуацией, которую он, очевидно, контролировать не умел. Она не ошиблась. Он стоял на привычном месте, но не смотрел на долину. Он смотрел на тропу, по которой она должна была подняться. Его лицо в сумерках было похоже на маску: жёсткие линии, сжатые губы, взгляд, в котором бушевала буря, но который он силой воли пытался сделать нейтральным. Когда она появилась, его плечи дёрнулись, будто он хотел сделать шаг навстречу или, наоборот, отпрянуть. Он остался на месте. Тамтей подошла, остановившись перед ним. Она не улыбалась широко, но в уголках её губ играла та самая, едва уловимая, знающая улыбка. — Я думала, ты сегодня не придёшь, — сказала она, начиная с безопасного. — Почему? — его голос прозвучал чуть глубже обычного, отрывисто. — Не знаю. Показалось, что ты… занят. — Я был на охоте, — сказал он, и это была правда. Он ушёл после наблюдения за озером, сел на Илея и носился по ближайшим ущельям с такой яростью, что банши в конце концов нервно фыркнул, дав понять, что с него хватит. Охота была неудачной — он пропустил двух лёгких целей, чего с ним не случалось годами. — Удачно? — спросила она, присаживаясь на свой привычный камень и глядя на него снизу вверх. — Нет. Она кивнула, делая вид, что изучает свой новый браслет. Тишина повисла между ними, густая и наэлектризованная. Со’лек не выдержал первым. — Ты… хорошо провела день? — спросил он, и каждый звук в этом вопросе давался ему с трудом. — Да, — ответила Тамтей непринуждённо. — Мы ходили к озеру. Собирали водоросли, стирали. Потом… охотники Трр’онг принесли рыбу. Кейрот и его друзья. Мы развели костёр, пожарили её. Было весело. — Она специально произнесла имя «Кейрот» чётко, наблюдая за его реакцией. Мышцы на его скулах напряглись. Он отвернулся, глядя в темнеющую даль. — Кейрот… он хороший охотник. Весёлый. — Да, — согласилась Тамтей, и в её голосе зазвучала лёгкая, игривая нота. — Он очень смешно рассказывает истории. Про то, как в детстве хотел приручить гадюковолка. Ты знал эту историю? — Слышал, — пробормотал Со’лек. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Он… он многим нравится. Среди девушек «Ага, попался», — ликовало что-то внутри Тамтей. Она поднялась и подошла к нему вплотную, так близко, что могла видеть, как дрожит ресница у его глаза, как напряжена шея под кожей. — А тебе что, Со’лек? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Тебе он нравится? Он резко повернул голову, и его золотые глаза, полные смятения и подавленной ярости, впились в неё. — Что? — Я спрашиваю: тебе нравится Кейрот? Потому что ты говоришь о нём так… с таким интересом. Он понял, что она его дразнит. Что она видит его насквозь. И это понимание, вместо того чтобы разозлить его ещё сильнее, вдруг обезоружило. Вся напряжённость из его плеч ушла, сменившись чем-то вроде растерянного стыда. Он опустил голову. — Тамтей… — его голос сорвался. — Не делай так. — Не делай что? — она наклонила голову набок, её чёрные перья качнулись. — Я ничего не делаю. Просто спрашиваю. — Ты знаешь, что спрашиваешь, — он поднял на неё взгляд, и в нём теперь была не злость, а уязвимость, такая же обнажённая, как в тот день, когда он признался, что не может отвести от неё глаз. — Ты знаешь, что я… что я не хочу, чтобы он… чтобы кто-то… — он не мог закончить. Слова «чтобы кто-то смотрел на тебя так, как смотрю я» застряли у него в горле. Тамтей не выдержала. Её сердце растаяло. Она протянула руку и коснулась его лица, заставив его снова посмотреть на себя. — Со’лек, — сказала она мягко, но твёрдо. — Я смеялась над его историями. Я взяла у него рыбу. Потому что он был добр и весёл. И потому что я люблю посмеяться и люблю свежую рыбу. Это всё. Он смотрел на неё, и в его глазах шла борьба: между ревностью, которая грызла его изнутри, и желанием верить ей. — Он смотрел на тебя, — вырвалось у него наконец. — Он смотрел на тебя так… как будто ты уже его добыча. И ты… ты смеялась. Ты толкнула его. Ах, вот оно что. Он видел и этот жест. Тамтей едва сдержала новую волну смеха, но это был смех не над ним, а от переполнявшего её счастья. — Я толкнула его, как толкаю Ри’нэлу, когда она говорит глупости, — объяснила она, проводя большим пальцем по его скуле. — Это не значит ничего. Ничего, кроме дружбы. Разве у тебя нет друзей, с которыми ты можешь вот так, по-простому? — У меня… есть Вавен, — медленно сказал он, как будто это открытие. — И ещё пара охотников. Но мы не… не толкаем друг друга. — Ну, может, потому что вы все такие серьёзные и каменные, — пошутила она, и на её губах снова появилась улыбка. — Но это не значит, что я смотрю на Кейрота или на кого-то ещё так, как смотрю на.. т- Тамтей вдруг остановилась и закрыла себе рот, она слегка дернула ухом и напряглась, она правда собиралась сказать такое? Он замер. Его золотые глаза расширились. — Как… как ты смотришь на кого? Она не отвечала словами. Она просто смотрела на него. Она позволила всем тем чувствам, которые бушевали в ней с момента их первой встречи — интерес, нежность, восхищение, влечение, радость — наполнить её взгляд. Она смотрела на него так, как не смотрела ни на кого: открыто, глубоко, без тени игры или кокетства. Она смотрела на его смущённое, сильное лицо, на его золотые глаза, на шрамы, на губы, и в её собственном взгляде было всё, что она не могла или не решалась сказать. Со’лек увидел этот взгляд. И всё внутри него перевернулось. Ревность, чёрная и едкая, как дым от гнилого дерева, рассеялась в одно мгновение, сметённая этим потоком чистого, ясного света. Он вздохнул, глубоко, как будто впервые за много часов смог вдохнуть полной грудью. Его плечи окончательно расслабились. — Прости, — прошептал он. — Я… я не знал, что это так… болит. — Что болит? — спросила она, уже зная ответ, но желая услышать его от него. Он снова запнулся, искал слова. — Мысль… что ты можешь смеяться так с кем-то другим. Что кто-то другой может сделать тебя счастливой. Или… или что ты предпочтёшь его весёлость моему… молчанию. Его признание было таким честным, таким детски-ранимым, что Тамтей почувствовала, как по её щекам сами собой катятся две тёплые слезы. Она не плакала от горя. Она плакала от того, как он был прекрасен в этой своей неуклюжей, сильной искренности. — Дурак, — сказала она ласково, стирая слёзы тыльной стороной ладони. — Твоё молчание… оно иногда говорит громче любых слов Кейрота. Когда ты молчишь и смотришь на меня, я чувствую, что ты видишь меня. Настоящую. А не просто девушку, с которой можно посмеяться у костра. Он медленно, как бы не веря своему счастью, поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, стёр с её щеки оставшуюся слезинку. Его прикосновение было невероятно нежным. — Я всегда вижу тебя, Тамтей, — сказал он, и каждое слово было клятвой, высеченной в камне. — Даже когда закрываю глаза. Она рассмеялась сквозь слёзы, и этот смех был чистым, счастливым, без тени дразнилки. — Ну, вот видишь. Так о чём же беспокоиться? Он не ответил. Он слегка пригнулся, аккуратно касаясь её плеча, дыхание смешалось. Она почувствовала тепло его кожи, услышала учащённый стук его сердца, так похожий на стук её собственного. — Больше не буду, — прошептал он ей. — Беспокоиться. Я… научусь доверять. — А я научусь не дразнить тебя слишком сильно, — пообещала она в ответ, хотя в душе знала, что это обещание будет трудно сдержать. Ей слишком нравилось видеть его таким — смущённым, ревнующим, живым. Но сейчас она говорила искренне. Они простояли так, ещё долго, пока последние краски не угасли на небе и не зажглись первые звёзды. Потом он отстранился и, не отпуская её руки, повёл её к краю скалы. — Смотри, — сказал он, указывая вдаль, где в темноте начали проступать огоньки лагеря Саренту. — Твой дом. — А где твой? — спросила она, глядя на огни выше по склону, где были пещеры Трр’онг. — Мой дом… — он сделал паузу, обдумывая. — Мой дом всегда был там, где моя скала, мой банши и мои люди. тамтей улыбнулась и фыркнула. это было хорошо. Жизнь в Древе Аранахе была иной, нежели на открытых горных склонах или в глубине лесов Саренту. Само Древо — гигантское дерево-обитель, в дуплах и на ветвях-террасах которого разместился одноимённый клан — жило своим, размеренным ритмом. Воздух здесь был гуще, насыщен запахами влажной древесины, цветущих паразитических растений, краски для тканей и дыма очагов. Звуки не эхом разносились по ущельям, а мягко поглощались коврами из мха и переплетениями ветвей. Для Тамтей, привыкшей к просторам и ветру, здесь было немного тесно, но уютно и безопасно. Именно здесь, на гостеприимных террасах Аранахе, разворачивалась теперь история её и Со’лека. И если на скалах царила относительная приватность, то в тесном сообществе дерева-города утаить что-либо было практически невозможно. Со’лек, как гость и уважаемый воин, вёл себя с достоинством, но отчуждённо. Он помогал в патрулях по периметру, консультировал охотников Аранахе по вопросам выслеживания в горной местности, а в остальное время предпочитал уединение на самой высокой доступной гостям ветке, откуда открывался вид на долину. Однако его статус, внешность и молчаливая, мощная аура неизменно привлекали внимание. Особенно — внимание молодых незамужних девушек клана Аранахе. Ткачихи Аранахе славились не только умением создавать невероятные ткани, но и острым глазом, тонким вкусом и… любовью к сплетням и романтическим историям. Высокий, статный, с репутацией легендарного охотника и этими гипнотизирующими золотыми глазами, Со’лек был для них живой легендой, сошедшей с гор. И они не стеснялись проявлять интерес. Вот и сейчас Тамтей, спускаясь по центральной «улице» — широкой, пологой ветке, выстланной циновками, — застыла как вкопанная. У входа в небольшую пещеру-залу для общественных собраний стоял Со’лек. Он выслушивал что-то от Ка’ната, вождя Аранахе, но его внимание, казалось, было рассеянным. А вокруг, будто стайка ярких тропических птиц, кружили три девушки. Одна, с волосами цвета меди, заплетёнными в сложную сеть косичек, демонстративно поправляла браслет на тонкой руке, брошенный взгляд в сторону Со’лека был томным и оценивающим. Другая, поменьше ростом, с лицом, раскрашенным узорами, напоминающими паутину, что-то шептала подруге и хихикала, не сводя глаз с могучей спины воина Трр’онг. Третья просто стояла и смотрела, открыто восхищаясь. Со’лек, казалось, не замечал этого внимания. Он кивал Ка’нату, его лицо было привычно непроницаемым. Но для Тамтей, чьё сердце вдруг начало колотиться с неприятной, едкой частотой, эта сцена была как нож в бок. Он не отталкивал их. Не уходил. Он просто… терпел. А что, если ему это нравится? Что, если он наслаждается вниманием? Она знала, что это глупо. Он был не таким. Он с трудом выражал свои чувства ей, что уж говорить о флирте с незнакомками. Но логика в данный момент была бессильна против внезапного, острого укуса ревности. Она почувствовала, как по её спине пробежали мурашки, а в горле встал ком. Её собственный смех, её лёгкое флиртование с Кейротом у озера, которое так позабавило её и разбередило Со’лека, теперь казалось глупой, детской игрой. Это было настоящее. Это были другие женщины, с их заинтересованными взглядами и готовностью. А она что? Дикарка с неровной стрижкой и пятнами на коже, которая не умела вести себя как настоящая ткачиха Аранахе — изящно и соблазнительно. Она резко развернулась, намереваясь уйти, но столкнулась нос к носу с Нором. Старший из детей Саренту смотрел на неё с выражением, в котором смешались понимание, раздражение и усталость. — Куда так быстро? — проворчал он, следя за направлением её взгляда. Увидев сцену у входа в залу, он тяжело вздохнул и закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот вывалятся из орбит. — О, Великая Мать, снова это. Тамтей, он же даже не смотрит на них. Он смотрит сквозь них, как сквозь дождь. — А ты откуда знаешь? — выпалила она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Потому что у меня есть глаза, — огрызнулся Нор. — И потому что я наблюдал за этим каменным истуканом последние несколько дней. Он смотрит только в двух направлениях: на горизонт, проверяя, не идёт ли буря, и на тебя. Всё остальное для него — фон. Не трать нервы. Но его слова не помогли. Тамтей видела, как медно-рыжая девушка сделала шаг ближе, словно поправляя невидимую соринку на собственной одежде, и её пальцы чуть не коснулись руки Со’лека. Тот инстинктивно отстранился на полшага, не прерывая разговора с вождём, но для Тамтей и это движение показалось недостаточным. Он должен был уйти! Или сказать что-то! Или… или что? — Я… мне нужно к Раси, — пробормотала она, пытаясь обойти Нора. — Да, да, беги, — буркнул он, отступая. — И попроси её дать тебе успокоительных корней. Твоя нервозность начинает действовать на нервы всем вокруг. Тамтей проигнорировала его и почти побежала по ветке, чувствуя, как жар стыда и ревности пылает у неё на щеках. Она не заметила, как из-за угла, из углубления, где ткачихи развешивали свои новые работы, появилась Нэфика. Пожилая мастерица, лицо которой напоминало доброе, сморщенное яблоко, а пальцы были вечно окрашены в разные цвета, наблюдала за бегством Тамтей, а потом перевела взгляд на Со’лека и девушек. На её губах появилась лёгкая, понимающая улыбка. Она переглянулась с Раси, которая вышла из того же углубления с мотком тонкой пряжи в руках. Раси, увидев выражение лица Тамтей, лишь покачала головой и тихо хихикнула. — Молодость, — сказала Нэфика, её голос был тёплым и немного хрипловатым от долгих лет надышавшись красящими парами. — Такая буря в крошечном сосуде. — И такая слепота, — добавила Раси с нежностью. — Он роняет к её ногам целые скалы, а она видит лишь пыль у чужих ног. Тем временем Тамтей, сама не зная куда, забрела на тихую, солнечную террасу, где обычно сушились лекарственные травы. Она села на край, свесив ноги в пустоту, и уставилась на свои белые от краски руки. Чувство было отвратительным. Она ненавидела эту слабость, эту неуверенность в себе. Она всегда была той, кто действует, кто идёт вперёд, кто не боится быть собой. А сейчас она превратилась в какую-то нервную, подозрительную тень. — Эй, облачко с дождиком, — раздался весёлый голос рядом. На террасу легко взбежала Этуа, дочь Ка’ната. Невысокая, жилистая, с лицом, всегда озарённой озорной улыбкой, и с десятком мелких косичек, украшенных крошечными металлическими колокольчиками, которые тихо звенели при каждом её движении. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто тебе только что сказали, что праздник отменяется. Этуа быстро стала подругой Тамтей. Её прямой, бесхитростный характер и готовность к любым авантюрам пришлись лесной дикарке по душе. — Всё нормально, — пробормотала Тамтей, но её дрожащий голос выдавал её с головой. — Ага, как же, — фыркнула Этуа, усаживаясь рядом. — «Всё нормально» обычно выглядит иначе. Давай, выкладывай. Это из-за нашего каменного гостя? Видела, как ткачихи вокруг него вьются. Как мотыльки вокруг факела. Глупо, да? — Он… он даже не отгоняет их, — вырвалось у Тамтей, и она тут же пожалела о своей откровенности. Этуа рассмеялась. — Со’лек? Отгонять? Тамтей, милая, он, по-моему, даже не осознаёт, что они флиртуют. Для него это, наверное, какая-то непонятная форма поведения, как танец жука-древоточца. Он воспринимает их как часть пейзажа, как ветер или дождь. Не обращает внимания. — Но они касаются его! — воскликнула Тамтей, и тут же снова сгорела от стыда за свою несдержанность. — И что? — пожала плечами Этуа. — Если на него упадёт ветка, он тоже её оттолкнёт? Он просто отстраняется, если вторжение в его пространство становится физическим. Он вежлив. Он гость. Он не может рычать на девушек моего клана, как на назойливых скребунов. Хотя, — она задумчиво прикусила губу, — было бы забавно это увидеть. Её слова немного успокоили Тамтей. Но не до конца. — А что если… что если он просто не знает, как вести себя со мной? — тихо спросила она, глядя вдаль. — Что если всё, что между нами было… это просто его интерес к чему-то новому? К диковинке из леса? А теперь, когда появились другие, более… привычные, более изящные… — Ох, перестань! — Этуа толкнула её плечом. — Ты слышишь себя? «Привычные». «Изящные». Да взгляни на себя! Ты — как вспышка молнии в ясном небе. Ты запоминаешься. Ты не «привычная». Ты — Тамтей. И он это видит. Все это видят. Кроме, видимо, тебя самой. В этот момент на террасу медленно, с осторожным видом человека, который боится потревожить хрупкое равновесие мира, поднялся Тейлан. В руках он держал какой-то странный предмет, похожий на сплетённые из проволоки и кусочков дерева очки с линзами из отполированного кристалла. — Э… привет, — сказал он, оглядываясь. — Ты не видели Со’лека? Я хотел показать ему мой новый дальномер. Он основан на принципе параллакса, и я думаю, это могло бы улучшить точность стрельбы на экстремальных дистанциях, особенно в горах, где… Он замолчал, увидев выражения лиц девушек. Этуа смотрела на него с безграничным терпением, а Тамтей — с пустым, отсутствующим взглядом. — Что? — спросил Тейлан, искренне не понимая. — Что-то случилось? — Ничего, Тейлан, — вздохнула Этуа. — Просто женские дела. — А, — кивнул он, всё ещё не понимая, но принимая это как данность. — Ну ладно. Если увидите его, скажите, что я искал. — И он развернулся и ушёл, всё ещё бормоча что-то про углы преломления и калибровку. Этуа и Тамтей переглянулись, и на секунду на губах Тамтей мелькнула слабая улыбка. Нелепость ситуации немного разрядила обстановку. — Видишь? — сказала Этуа. — Есть вещи, которые некоторым просто не дано понять. Тейлану — тонкости отношений. Со’леку — намёки ткачих. А тебе, похоже, — намёки самого Со’лека. — Какие намёки? — насторожилась Тамтей. Этуа посмотрела на неё с таким изумлением, что казалось, вот-вот рассмеётся. — Ты серьёзно? Ты не заметила? — Не заметила что? — Подарки, глупышка! Он же дарит тебе подарки! Настоящие, значимые! Тамтей нахмурилась. — Наручи? Он подарил мне наручи, потому что мои могли порваться. — Не «наручи», — терпеливо сказала Этуа, будто объясняла ребёнку. — Парные наручи, усиленные камнем его клана, с орнаментом, повторяющим узор его собственных татуировок. У нас это называется «знаком защиты и причастности». Потом был пояс для инструментов из шкуры молодого гадюковолка — шкуру он добыл сам, знаешь ли. А вчера! Вчера я видела, как он отдавал Нэфике на обработку коготь горного банши. Не своего, Илея, а добытого в честной охоте. Знаешь, что это значит? Тамтей молчала, её сердце начало биться чаще, но уже по другой причине. — Это часть традиционных ухаживаний у Трр’онг! — воскликнула Этуа, не выдержав. — Охотник дарит избраннице предметы, демонстрирующие его умения: защиту (наручи), умение обеспечивать (шкура, мясо), и, наконец, высшую доблесть — трофей опасной охоты (коготь банши, которого он не убил просто так, а который был его противником). Из когтя обычно делают подвеску или вплетают в ожерелье. Он начинает ухаживания, Тамтей! Настоящие, серьёзные, по всем правилам его клана! Тамтей сидела, ошеломлённая, её разум пытался переработать эту информацию. Наручи… шкура… коготь… Она воспринимала это просто как подарки. Как проявление заботы, дружбы. Она и сама дарила ему маленькие вещицы: сплетённый браслет, пучок ароматных лесных трав, чтобы отгонял мошек, красивый отполированный водой камень с реки. Она думала, это просто обмен. А оказывается… — Почему… почему он ничего не сказал? — прошептала она. — Потому что он Со’лек! — засмеялась Этуа. — Он не говорит, он делает. Для него действия значат больше тысячи слов. Он показывает тебе свои намерения через дела. А ты, видимо, слишком занята тем, чтобы ревновать его к ткачихам, которые для него просто красивые картины на стене. Стыд теперь смешался с растерянностью и зарождающейся надеждой. Она чувствовала себя полной дурой. Как она могла быть такой слепой? Она, которая всегда гордилась своей наблюдательностью! — Но… а если это не ухаживания? — заколебалась она снова. Старые страхи были сильны. — А если это просто его понимание дружбы? У Трр’онг может быть всё по-другому. — Спроси у Вавена, — предложила Этуа. — Или, лучше… присмотрись к нему сегодня вечером. На празднике в честь удачной охоты. Я слышала, он участвует в состязании лучников. Посмотри, как он будет смотреть на тебя, когда будет целиться. И куда полетит его первая стрела. Вечерний праздник был в разгаре. В центре главной площади-дупла горел огромный костёр. Воздух дрожал от звуков барабанов, флейт и смеха. Тамтей сидела рядом с Аха’ри и Ри’нэлой, но её внимание было приковано к подготовке к состязаниям. Со’лек стоял среди других лучников, проверяя тетиву своего длинного лука. Он был сосредоточен и спокоен. И, как заметила Тамтей, на его шее поверх обычных ожерелий висел новый предмет — тонкая, но прочная кожаная нить, на которой болтался одинокий, отполированный до блеска, изогнутый коготь. Коготь горного банши. Её горло пересохло. Подарок. Тот самый, о котором говорила Этуа. Он носит его. На виду у всех. Началось состязание. Мишени были установлены на другом конце дупла, на специально сооружённой стене из плотно сплетённых ветвей. Участвовали лучшие стрелки из всех трёх кланов. Стрелы одна за другой впивались в цель, вызывая одобрительные возгласы. Со’лек стрелял предпоследним. Когда подошла его очередь, наступила почти полная тишина. Его репутация предшествовала ему. Он встал на отметку, медленно поднял лук. Его движения были плавными, лишёнными суеты, наполненными сконцентрированной силой. Он выбрал стрелу, вложил её в тетиву. И затем… он не сразу натянул лук. Он повернул голову. Его золотые глаза прочесали толпу и нашли её. Тамтей. Он смотрел на неё несколько секунд, и в его взгляде не было ничего от прежней неуверенности или смущения. Была твёрдая, ясная решимость. Затем он кивнул ей, едва заметно, повернулся к мишени, натянул тетиву до уха и выпустил стрелу. Стрела со свистом рассекла воздух и со звонким тхум вонзилась не просто в центр мишени. Она попала точно в узел сплетения ветвей, который служил условным «яблочком», и при этом с такой силой, что мишень задрожала, а вокруг стрелы на мгновение посыпались мелкие щепки. Толпа разразилась одобрительным рёвом. Но Со’лек уже опускал лук. Он даже не посмотрел на результат. Он снова обернулся, и его взгляд снова нашёл Тамтей. И на этот раз на его лице, обычно таком суровом, появилось выражение, которое она видела лишь раз или два — лёгкая, едва уловимая, но безошибочная улыбка удовлетворения. Он сделал это для неё. Эта демонстрация мастерства, этой точности и силы, была частью его «ухаживания». Посланием, понятным всем, кто знал традиции, и, как она теперь понимала, адресованным в первую очередь ей. Тамтей почувствовала, как по её лицу разливается жар. Она хотела улыбнуться в ответ, кивнуть, но застыла, парализованная потоком новых эмоций: облегчением, стыдом за свою глупую ревность, счастьем и… страхом. Страхом, что она всё испортит. Что она не сможет быть той, кого он заслуживает. Её смятение было так явно написано на лице, что Аха’ри положила руку ей на плечо. — Дыши, сестра, — тихо сказала она. — Он смотрит только на тебя. Видишь? Даже сейчас, когда к нему подходит та медно-рыжая. И правда. Пока Со’лек отходил в сторону, уступая место последнему стрелку, к нему подошла та самая ткачиха. Она что-то говорила, жестикулируя, явно поздравляя с великолепным выстрелом. Со’лек слушал, кивал, но его взгляд был рассеян. Он смотрел поверх её головы, прямо на Тамтей. Потом он что-то коротко сказал, кивнул ещё раз и, не дожидаясь продолжения разговора, направился через толпу — к ней. Тамтей почувствовала, как её сердце готово выпрыгнуть из груди. Она хотела встать и бежать, но ноги не слушались. Он приближался, и каждый его шаг отдавался в её висках тяжёлым стуком. Он остановился перед ней. Шум праздника вокруг будто стих. — Тамтей, — сказал он. Его голос был низким и спокойным. — Со’лек, — она едва выдавила из себя. Он помолчал, его глаза изучали её лицо, читая смятение, которое она не могла скрыть. — Ты… сегодня избегала меня. Это было не обвинение, а констатация факта. Говорить неправду было бесполезно. — Я… я видела тебя с девушками у залы, — призналась она, опуская глаза. — Мне стало… не по себе. Он нахмурился, искренне не понимая. — С какими девушками? Ткачихами? Они что-то спрашивали о красках для горных минералов. Я не разбираюсь в этом. Он действительно не придал этому значения. Этуа была права. Тамтей почувствовала, как смех, истеричный и облегчённый, подкатывает к её горлу. Она сглотнула. Что ж, стоило попробовать? Уверенность, которая наполнила Тамтей после его слов у костра, была новой и головокружительной. Это была не та дерзкая бравада, с которой она обычно шла по жизни, а более глубокая, тихая уверенность, идущая из самого сердца. Она знала. Знала, что он её, а она — его. Все сомнения, вся нервная дрожь, весь яд ревности были сожжены в пламени его прямолинейного признания. Теперь оставался лишь чистый, ясный путь вперёд. И она знала, куда он ведёт. Но знание — одно дело, а действие — другое. Оставшуюся часть вечера Тамтей провела в состоянии приятного, но изматывающего возбуждения. Она смеялась с Ри’нэлой и Этуей, ела, даже танцевала в общем кругу, но её мысли, её все существо было приковано к одной точке в пространстве — к высокой, молчаливой фигуре Со’лека. Он тоже, казалось, был не в своей тарелке. Он стоял рядом с Вавеном, который что-то рассказывал, размахивая кубком, но Со’лек лишь кивал, а его взгляд постоянно, будто магнит, возвращался к ней. В их редких взглядах, которые встречались через толпу, было теперь не столько смущение, сколько обоюдное, томительное ожидание. Что-то должно было случиться. И они оба это знали. Когда праздник стал постепенно стихать, а большинство На’ви разошлись по своим жилищам или устроились группами у потухающих костров, Тамтей почувствовала, как её сердце начинает биться с новой силой. Пора. Она поймала взгляд Со’лека и, не отрываясь, медленно, намеренно отступила в тень огромного корня, а затем скользнула в проход между двумя воздушными корнями Древа Аранахе, ведущий в нижние ярусы. Она не обернулась, но знала — он последует. Её кожа горела, а в ушах стоял звон. Он нашёл её у небольшого родника, бившего прямо из ствола дерева и стекавшего в каменную чашу. Лунный свет, пробивавшийся сквозь полог листвы, серебрил воду и выхватывал из темноты её белую от краски кожу и светящиеся пятна. — Пойдём, — сказала она просто, когда он остановился в двух шагах. Её голос звучал чуть хрипло. — Куда? — спросил он, и в его голосе тоже была лёгкая напряжённость. Она повернулась и посмотрела на него. В его золотых глазах она увидела ту же бурю, что бушевала в ней самой: желание, нежность, трепет и вопрос. — Я хочу показать тебе одно место, — сказала она. — Оно недалеко. Дерево Душ. Со’лек замер. Дерево Душ для любого На’ви было местом высшей святости, точкой соединения с Эйвой, с предками, с самой сутью жизни. Приглашение туда… наедине… было больше чем просто прогулкой. Это был жест глубочайшего доверия и намерения. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они шли по узкой, едва заметной тропе, которая петляла между гигантскими корнями Древа Аранахе и углублялась в окружающий лес. Тишина была почти абсолютной, нарушаемая лишь шелестом листьев под ногами, их собственным дыханием и далёкими, приглушёнными звуками ночной жизни Пандоры. Лучи Люцины и Полифемуса, проникая сквозь густой полог, создавали на земле причудливые узоры из света и тени. Тамтей шла впереди, её спина была прямой, но внутри всё дрожало от нервного напряжения. Она чувствовала его присутствие за спиной — большое, тёплое, реальное. Она хотела этого. Более того, чем чего-либо в жизни. Но теперь, когда момент приближался, её охватывала неловкость. Что делать? Что сказать? Как начать? Она всегда была инициатором, но теперь ставки казались непомерно высокими. Чтобы заглушить внутреннюю дрожь, она заговорила. Голос её звучал немного неестественно, слишком громко для ночной тишины. — У Аранахе… у них много хороших женщин. Очень умелых. Со’лек шёл молча, слушая. — Катоэ, например, — продолжала Тамтей, глядя прямо перед собой в темноту. — Та медно-рыжая. Она… самая лучшая танцовщица во всём клане. Её движения… как вода. Плавные. Завораживающие. За её спиной послышался глубокий вдох, а затем тихий, но твёрдый голос: — Но мне не нужна Катоэ. Несмотря на всю свою нервозность, Тамтей почувствовала, как по её губам расползается непрошенная, счастливая улыбка. Она не оборачивалась, боясь, что если увидит его сейчас, то всё внутри перевернётся и она потеряет нить. — Есть ещё Тсоха, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал рассудительно. — Она из охотниц. Лучшая в своём отряде. Говорят, она может выследить шестиногую козу по сломанной травинке и попасть в глаз бегущему скребуну с пятидесяти шагов. Сильная. Умелая. Наступила пауза, чуть более долгая. — Да, — наконец сказал Со’лек. Его голос был низким и ровным. — Она лучшая. Тамтей резко остановилась. Улыбка исчезла с её лица, сменившись мгновенной, острой щемящей болью в груди. Она обернулась и посмотрела на него, хмурясь, её рыже-фиолетовые глаза в полумраке горели укором и вопросом. Он стоял в двух шагах, его лицо было серьёзно, но в золотых глазах не было и тени сомнения или лукавства. Он смотрел прямо на неё. — Но я уже выбрал, — медленно, весомо произнёс он. — Теперь она должна выбрать меня. Боль в груди Тамтей растаяла, сменившись таким мощным приливом нежности и облегчения, что у неё перехватило дыхание. Потом из её горла вырвалось тихое, счастливое хихиканье. Она покачала головой, не в силах сдержать улыбку. — Дурак, — прошептала она. — Она уже выбрала. Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде что-то изменилось. Исчезла последняя тень неуверенности, последний барьер. В его глазах теперь было только чистое, нефильтрованное желание и глубочайшее признание. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними до нуля. Они стояли так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, слышала его дыхание. — Покажи мне, — попросил он тихо, почти не дыша. Она кивнула, больше не в силах говорить, и повернулась, чтобы вести его дальше. Но на этот раз он не последовал за ней. Он протянул руку и взял её за руку. Его ладонь была большой, тёплой, шершавой от мозолей. Он переплел свои пальцы с её пальцами, и этот простой жест ощущался как клятва, как соединение. Так, рука об руку, они и дошли до поляны. Дерево Душ Аранахе было не таким гигантским, как некоторые другие, но от этого не менее прекрасным. Его ветви были густо усыпаны сияющими, похожими на ивовые прутья, волокнами, которые мерцали мягким фиолетово-белым светом, будто впитав в себя лунный свет и звёзды. Воздух вокруг вибрировал едва слышным, чистым звуком, похожим на отдалённый хор. Это было место невероятного мира и покоя. Они остановились на краю поляны, всё ещё держась за руки. Тамтей смотрела на сияющее дерево, а потом подняла глаза на Со’лека. Его профиль в этом призрачном свете казался высеченным из тёмного мрамора, а золотые глаза отражали мерцание волокон, как два захваченных звёздных озера. — Со’лек, — сказала она его имя, и оно прозвучало как молитва, как призыв. Он повернулся к ней. Его свободная рука поднялась и медленно, с бесконечной осторожностью, коснулась её щеки. Он провёл большим пальцем по её скуле, по светлому пятну витилиго, по линии челюсти. — Тамтей, — ответил он, и в его голосе был весь мир. Она отпустила его руку и подняла обе свои, чтобы прикоснуться к его лицу. Её пальцы скользнули по его твёрдой челюсти, по шраму у глаза, по губам. Она чувствовала лёгкую дрожь, проходящую по его телу. — Ты уверен? — прошептала она, глядя прямо в его глаза. — Раз и навсегда. Без возврата. — Я никогда ни в чём не был так уверен, — сказал он, и его голос был твёрд, как скала. — Ты — моя правда. Моя единственная необходимость. Затем он отстранился, и его пальцы нашли свою косу. Он взял её, и жгут, тонкий и гибкий, со светящимися на концах фибрами, мягко развивался в его руке. Он взял его в руку, как берут что-то невероятно хрупкое и драгоценное, и поднёс к своему лицу. Тамтей сделала то же самое. Её пальцы нашли её косу. Она почувствовала, как та, живая и пульсирующая, высвободилась. Она взяла её в руку. Они посмотрели друг на друга в последний раз как на отдельных существ. В глазах Тамтей была любовь, доверие и приглашение. В глазах Со'лека — та же любовь, преданность и готовность. Очень медленно, синхронно, они приблизили свободные концы нейронных жгутов друг к другу. В момент, когда живые кончики их косичек соприкоснулись, мир взорвался. Это было не больно. Это было… всеобъемлюще. Как будто две реки, долго текшие параллельно, наконец слились в один могучий поток. Как будто две одинокие горные вершины, наконец, ощутили под собой общее основание. Волна ощущений, образов, эмоций и воспоминаний хлынула через образовавшуюся связь. Тамтей закрыла глаза, но теперь она видела. Она видела не глазами, а всей своей сущностью. Она видела мальчика с серьёзным лицом, который впервые держал лук, слишком большой для него, под терпеливым взглядом Вавена. Она чувствовала жгучую гордость, когда первая стрела попала в дерево, и смущение, когда он упал, споткнувшись о корень. Она ощущала леденящий ветер на высоте, когда он впервые сел на Илея, ещё подростком, и дикий, ликующий восторг от первого настоящего полёта, когда земля ушла из-под ног, а сердце замерло в груди. Она чувствовала острую, режущую боль потери — не абстрактную, а конкретную, связанную с каким-то ужасным событием, которого в этой реальности не было, но эхо которого осталось в самой глубине его души как шрам. Она ощутила его ярость, его желание мести, его одиночество, которые были такими сильными в другой жизни, а здесь были лишь тенью, неясным воспоминанием о кошмаре, который никогда не сбылся. Она почувствовала его упорство в тренировках, его уважение к горам, его молчаливую любовь к своему клану, его преданность Вавену. Она увидела его мысли о ней — сначала как о странном, красивом видении на празднике, потом как о загадке, которую он хочет разгадать, потом как о центре, вокруг которого стало вращаться всё его существование. Она почувствовала его ревность к Кейроту — жгучую, неконтролируемую, смешанную со стыдом. Она ощутила его страх перед этим моментом — страх не угодить, не понять, сделать больно. И через всё это проходила золотая нить — его связь с Илеем. Ощущение полёта, свободы, абсолютного доверия и единства, которое было для него священным. И теперь, через эту связь, Тамтей ощутила присутствие Илея где-то высоко в горах — спокойного, уверенного, и… одобрительного. Банши чувствовал связь своего всадника и посылал волну тихой поддержки. В то же время её собственный мир хлынул в него. Он увидел лес глазами ребёнка — огромный, таинственный, полный чудес и скрытых опасностей. Он почувствовал запах матери — Катару, которой здесь, к счастью, не коснулась беда, её тёплые объятия, её песни. Он ощутил первую боль, когда упала с дерева и сломала руку, и гордость, когда встала и полезла снова. Он почувствовал её дикую радость от бега с ветром в лицо, от лазанья по самым высоким деревьям, от первого успешного выстрела из лука, который она сделала сама. Он пережил её встречу с Фурией — белой, раненой, яростной банши. Он почувствовал её сострадание, её решимость, её трепет, когда они наконец установили связь, и взрывную радость от первого совместного полёта. Через неё он почувствовал и Фурию — гордую, преданную, с характером, похожим на характер Тамтей. Он ощутил её любовь к сёстрам — к защищающей Аха'ри, к восторженной Ри'нэле, даже к отстранённому Тейлану и слегка грубому Нору. Он почувствовал её привязанность к Раси, её уважение к старейшинам клана. И он погрузился в её чувства к нему. Сначала любопытство, потом интерес, потом острую, дразнящую привязанность, смешанную с неуверенностью. Он пережил её ревность у озера — едкую, неприятную, заставляющую сомневаться в себе. Он почувствовал её стыд, когда она осознала значение его подарков, её облегчение, когда всё встало на свои места, и её безграничное, яркое, как восход, счастье сейчас. Их потоки сознания смешивались, переплетались, усиливая и обогащая друг друга. Не было больше «его» и «её». Было «они». Одно целое, состоящее из двух сильных, независимых половин, которые нашли друг друга. Больше слов не было нужно. Они сошлись в одном, согласном движении. Он наклонился, она поднялась на цыпочки. Их губы встретились. Первый поцелуй был нежным, почти робким, исследовательским. Прикосновение тёплых, немного шершавых от ветра губ Со’лека к её более мягким губам. Это было пробуждение, первое подтверждение реальности того, о чём они так долго мечтали. Потом он углубил поцелуй, его рука скользнула с её щеки в волосы, пальцы вплелись в её хаотичные пряди и чёрные перья, осторожно притягивая её ближе. Она ответила ему, открыв рот, позволяя вкусу его, дикому, чистому, как горный воздух, заполнить её. Её руки обвились вокруг его шеи, пальцы вцепились в его мощные плечи. Поцелуй стал глубже, страстнее. Он перестал быть вопросом и стал утверждением, требованием, дарением. Со’лек, всегда такой сдержанный, выпустил на волю ту бурю, что копилась в нём с первого взгляда. Его поцелуй был яростным, но не грубым; властным, но благоговейным. Он пил её, как путник, изнывающий от жажды, а она отдавалась этому потоку, отвечая каждым движением губ, каждым стоном, что вырывался из её горла. Он оторвался от её губ, чтобы запечатлеть поцелуи на её щеках, на висках, на закрытых веках, на шее. Его губы обжигали её кожу, оставляя за собой следы огня. Она запрокинула голову, открывая ему горло, и он приник к ней губами, целуя пульсирующую вену, проводя языком по линии её челюсти. Тамтей стонала, её пальцы впились в его спину, цепляясь за складки его одежды. — Со’лек… — выдохнула она, когда его губы снова нашли её губы. В ответ он только глубже поцеловал её, а его руки начали исследовать её тело. Одна рука осталась в её волосах, а другая скользнула вниз по её спине, ощупывая каждый позвонок под тонкой тканью её накидки. Он нащупал застёжки её опоясания древозодчего и, не прерывая поцелуя, одним ловким движением расстегнул их. Ткань ослабла. Его ладонь легла на её обнажённую спину, и прикосновение его горячей, грубой кожи к её собственной было таким интенсивным, что она вздрогнула всем телом. Он почувствовал её реакцию и оторвался, чтобы посмотреть ей в глаза. Его дыхание было прерывистым, губы влажными и опухшими от поцелуев, а в золотых глазах бушевал огонь, который она никогда раньше не видела. — Ты… ты хочешь этого? — спросил он, и в его голосе снова прозвучала та самая, детская уязвимость, смешанная с животной страстью. — Скажи, чтобы я был уверен. — Да, — выдохнула она, не мигая глядя на него. — Да, Со’лек. Я хочу тебя.Всего. Сейчас. Это было всё, что ему было нужно. Он снова поцеловал её, и на этот раз в его движениях не осталось и тени сомнения. Его руки стали смелее. Он стянул с её плеч накидку, и она упала на мягкий мох под их ногами. Потом он взялся за застёжки её грудной повязки. Его пальцы, такие ловкие и точные с луком, сейчас дрожали, но он справился. Ткань отпала, открывая её грудь прохладному ночному воздуху и его горячему взгляду. Он замер, его дыхание застряло в горле. Он смотрел на неё, на её тёмную кожу со светлыми лунными пятнами, на её грудь, и в его глазах было столько благоговения, столько восхищения, что Тамтей снова почувствовала прилив слёз. Он медленно, как бы боясь, что это видение исчезнет, протянул руку и коснулся её груди кончиками пальцев. Она вздохнула, её сосок напрягся под его прикосновением. — Ты… невероятна, — прошептал он. — Как сон. Как самое прекрасное видение из всех, что мне являла Эйва. Потом он наклонился и взял её сосок в рот. Тамтей вскрикнула от неожиданности и наслаждения. Волны жара прокатились по её телу от груди до самых пальцев ног. Она вцепилась в его волосы, прижимая его ближе. Он ласкал её губами и языком, сначала одну грудь, потом другую, а его свободная рука скользила по её боку, по талии, по бедру, сдирая с неё остатки одежды. Она помогала ему, стягивая свои повязки на ногах, пока он был занят, целуя и кусая её кожу. Вскоре она стояла перед ним полностью обнажённая, освещённая только сиянием Дерева Душ и лунным светом. Её боевая раскраска ещё была на лице, руках и ногах, создавая сюрреалистичный, дикий контраст с обнажённостью тела. Она не стеснялась. Под его взглядом она чувствовала себя не голой, а освобождённой. По-настоящему видимой. — Теперь ты, — прошептала она, и её пальцы потянулись к застёжкам его кожаного доспеха. Он позволил ей. Он стоял неподвижно, пока она расстёгивала ремни и пряжки, снимала с него накидку. Его тело было гимном силе и выносливости: широкие плечи, мощная грудь, покрытая такими же тёмными, как у неё, шрамами, плоский, мускулистый живот. Он был высечен из плоти и крови, и он был прекрасен. Тамтей провела ладонями по его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — так же быстро и сильно, как её собственное. Когда он остался лишь в набедренной повязке, она остановилась, глядя ему в глаза. Он понял. Он сам снял последний кусок ткани. И вот они стояли друг перед другом, обнажённые не только физически, но и душевно, беззащитные и сильные одновременно. Воздух между ними трепетал от напряжения и желания. Со’лек снова притянул её к себе, и их тела встретились по всей длине. Кожа к коже. Жар к жару. Он был твёрдым и горячим повсюду. Его руки обхватили её бёдра, а потом скользнули ниже, подхватывая её под коленями. Не разрывая поцелуя, он поднял её на руки, как перышко, и она обвила его талию ногами. Он отнёс её к основанию Дерева Душ, к мягкому ковру из мха и опавших сияющих волокон, и осторожно опустил, сам опускаясь на колени перед ней. Он снова покрыл её лицо, шею, грудь поцелуями, его руки скользили по её бёдрам, внутренней стороне ног, заставляя её извиваться и стонать. — Я хочу… я хочу почувствовать тебя, — прошептал он против её кожи. — Всю. И он опустил голову между её ног. Тамтей взвизгнула, её тело выгнулось дугой. Никто никогда не делал с ней этого. Никто никогда не смел. Но он не просто смел. Он делал это с такой сосредоточенной страстью, с таким благоговейным вниманием, будто это был самый священный ритуал. Его язык и губы находили её самые чувствительные места, ласкали, дразнили, доводя до грани безумия. Она кричала, вцепившись пальцами в мох под собой, её ноги обвились вокруг его головы, прижимая его ближе. Мир сузился до этого места, до этих ощущений, до этого человека, который уничтожал её своими ласками. — Ma'Со’лек… остановись… я не могу… — лепетала она, но её тело говорило обратное. Он поднял голову, его подбородок блестел влагой, а глаза горели торжествующим огнём. Он видел, как она вся дрожит, как её грудь быстро вздымается. — Ты можешь, — сказал он хрипло. — Для меня. Сделай это для меня. И он снова опустился к ней, и на этот раз добавил палец, осторожно входя в неё. Сочетание его языка и пальца было слишком. Слишком интенсивно. Слишком правильно. Волна нарастала где-то в самой глубине её существа и затем обрушилась с такой силой, что у неё потемнело в глазах. Она кричала, её тело билось в конвульсиях наслаждения, она чувствовала, как по её щекам текут слёзы. Он не останавливался, пока последние отголоски оргазма не отзвучали в ней, лаская её мягко, помогая пройти через пик. Когда она наконец открыла глаза, залитые слезами и счастьем, он смотрел на неё с таким выражением нежности и торжества, что её сердце перевернулось. Он медленно поднялся, его собственное тело было напряжено до предела, каждый мускул играл под кожей. Он снова опустился на колени, но теперь между её ног. Его руки легли на её бёдра. — Теперь… — его голос был грубым от желания. — Теперь я должен быть внутри тебя. Я не могу ждать дольше. — Да, — просто сказала она, раздвигая для него ноги шире. Он наклонился, поддерживая свой вес на локтях, и его лицо снова оказалось над её. — Это… может быть больно. В первый раз. — Я не боюсь, — прошептала она, проводя руками по его спине. — С тобой я ничего не боюсь. Он кивнул, и его глаза на секунду закрылись, будто он собирался с силами. Потом он медленно, с бесконечной осторожностью, вошёл в неё. Было туго. И было немного больно, острая, растягивающая боль новизны. Тамтей зажмурилась, стиснув зубы. Он остановился, полностью погружённый в неё. — Ma'Тей? — его голос был полон тревоги. — Всё хорошо, — выдохнула она, открывая глаза. Боль отступала, сменяясь чувством невероятной полноты, соединения. Он был внутри неё. Они были одним целым. — Двигайся. Пожалуйста. Он начал двигаться. Медленно, сначала, осторожными толчками, давая ей привыкнуть. Потом, почувствовав, как её тело принимает его, как она начинает двигаться ему навстречу, он ускорился. Его ритм стал мощнее, глубже. Каждый толчок заставлял её вздрагивать, посылая новые волны удовольствия по всему телу. Она обвила его ногами, притягивая его глубже, её руки цеплялись за его плечи, спину. — Со’лек… — стонала она в такт его движениям. — Ма'Со’лек… — Моя, — рычал он в ответ, его дыхание было горячим у её уха. — Ма'Тей. Моя навсегда. Он изменил угол, и новый, более острый приступ наслаждения пронзил её. Она закричала, её ногти впились в его кожу. Он ответил низким стоном, его движения стали более хаотичными, пылкими. Он потерял контроль, и она была рада этому. Она хотела видеть его таким — диким, беззащитным в своей страсти. — Я не могу… я близко… — простонал он, его лоб упал на её плечо. — Вместе, — потребовала она. — Мы должны вместе. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза, и в этот момент они оба сорвались в бездну. Его тело напряглось, он издал глухой, животный крик, и она почувствовала, как он изливается в неё, горячий и пульсирующий. Её собственный второй оргазм нахлынул сразу же, спровоцированный его кульминацией, ещё более мощный, чем первый, вырвавший из её груди долгий, вибрирующий стон, который смешался с его криком. Он рухнул на неё, стараясь перенести вес на руки, но его тело дрожало от усилия. Она обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как их сердца бьются в унисон, бешено и громко. Они лежали так, сплетённые, в лучах Дерева Душ, их кожа покрытая испариной, дыхание постепенно выравниваясь. Прошло много времени, прежде чем он осторожно перевернулся на бок, не выпуская её из объятий, и притянул её к себе, чтобы она лежала на его груди. Она прислушивалась к стуку его сердца, который медленно успокаивался. Его рука лежала на её спине, пальцы бессознательно водили по её позвоночнику. — Тамтей, — сказал он наконец, и его голос был тихим и хриплым. — Ммм? — Ты… ты в порядке? Я не был слишком… груб? Она подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было расслабленным, умиротворённым, но в глазах всё ещё светился остаточный огонь и забота. — Это было идеально, — сказала она искренне. — Всё было идеально. Он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая преображала всё его лицо. — Для меня тоже. Она опустила голову ему на грудь снова, и они лежали в тишине, слушая, как мир вокруг них живёт своей жизнью. Казалось, даже Дерево Душ светилось чуть ярче, будто благословляя их союз. — Я никогда этого не чувствовал, — прошептал он спустя ещё некоторое время. — Эта… близость. Это не просто физическое. Это… как будто наши души тоже сплелись. Как у меня с Илеем, но… более. — Я знаю, — сказала она. — Я чувствую то же самое. — Что мы будем делать теперь? — спросил он, и в его голосе не было тревоги, только любопытство и принятие. — Мы будем жить, — ответила она просто. — Ты будешь охотиться в своих горах, а я — в своём лесу. А потом мы будем возвращаться друг к другу. Или летать вместе. Фурия и Илей должны подружиться. — Они уже почти друзья, — сказал он. — Илей сегодня вечером был странно спокоен. Как будто знал. Она засмеялась. — Фурия тоже. Она смотрела на меня таким… понимающим взглядом, когда я уходила. Как будто говорила: «Наконец-то». Они снова замолчали, наслаждаясь близостью и покоем после бури. — Я хочу… я хочу сплести тебе бусину, — сказала Тамтей вдруг. — Для моей нити. Самую первую настоящую бусину. Из коры этого дерева. И из кусочка камня с твоей скалы. Он крепче обнял её. — А я… я хочу сделать тебе новое ожерелье. Не просто с когтем. А с чем-то… нашим. Она подняла голову, и их взгляды снова встретились. Больше не было неловкости, сомнений, ревности. Была только тихая, абсолютная уверенность в выборе друг друга. — Значит, это всерьёз, — сказала она, улыбаясь. — Навсегда, — подтвердил он. И под сенью Дерева Душ, под светом далёких лун и звёзд, они снова поцеловались — медленно, нежно, без спешки, как люди, у которых впереди целая вечность. Они нашли друг друга — охотник гор и дитя леса, два одиночества, ставшие одним целым. И их история только начиналась.