Asuntos muy calientes

Лёд на Хоккейной Арене «Авангард» после матча кажется особенно пустынным и звонким. Гул трибун уже стих, остались лишь эхо да скрежет коньков дежурных работников, собирающих шайбы. Артём Гордеев, №23, медленно катился к своим воротам, снимая шлем. Волосы, тёмные от пота, прилипли ко лбу. Он провёл по ним рукой в перчатке и тяжело дышал. Победа. Тяжёлая, выстраданная, 3:2. Вторую шайбу забросил он, с дальнего броска, через всю площадку. Но глаза его искали не сетку ворот, а фигуру под номером 40. Матвей Фомин уже был у борта, отхлёбывал воду из бутылки. Его лицо, обычно оживлённое и острое, сейчас было усталым и сосредоточенным. Именно его отчаянный рывок по правому флангу и умопомрачительная передача поперёк площадки позволили Артёму нанести тот самый бросок. Они не смотрели друг на друга в тот момент – хоккей слишком быстрый для взглядов. Но Артём знал, что Матвей его увидит, почувствует, отдаст. Как всегда. — Гордеев, Фомин, ко мне! — голос тренера прозвучал резко. Они переглянулись – мельком, на долю секунды. В глазах Матвея промелькнула тень тревоги. Подкатили одновременно. — Что за цирк был в третьем периоде? — тренер был строг. — Фомин, полез против двоих, потеряв шайбу! Гордеев , бросил позицию, чтобы его выручать! Шайбу чуть не пропустили из-за этой самодеятельности! Артём опустил голову, сжимая клюшку. Он видел, как Матвей попал в силовой приём, видел, как тот вот-вот упадёт. Ноги повезли его туда сами, наперекор тактике. Разум кричал «стой!», а сердце – «он же там». — Вы играете за команду, а не в паре! Понятно? На первой же тренировки разберём этот момент по косточкам. Идите. Они молча повернулись и покатили к выходу с льда. Напряжение висело между ними тяжёлой хоккейной формой. В пустом коридоре, ведущем в раздевалку, где пахло льдом, потом и ржавыми трубами, Матвей резко остановился. — Зачем полез? — спросил он, не глядя на Артёма. — Я бы выкрутился. — Не выкрутился бы, — глухо ответил Артём, останавливаясь рядом. — Их второй уже ехал на тебя. — И из-за этого чуть гол не пропустили! Из-за меня. Артём повернулся к нему. Высокий, мощный защитник и более лёгкий, стремительный защитник. Разница в росте была не такой уж большой, но сейчас Матвей казался ему особенно хрупким – не физически, а как-то иначе. — Не из-за тебя, — твёрдо сказал Артём. — Из-за… Из-за того, что я не могу иначе. Тишина в коридоре стала густой. Из-за двери доносились приглушённые голоса товарищей, звон клюшек о бетонный пол. Матвей поднял на него глаза. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Была та самая уязвимость, которую он никогда не показывал на льду. — Так нельзя, Артём. Нас раскусят. И… и разгонят. — Знаю, — прошептал Артём. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Их налокотники почти соприкоснулись. — Знаю, Матвей. Он осторожно, почти нерешительно, снял перчатку. Холодный воздух обжёг влажную кожу. Матвей замер, следя за его движением. Рука Артёма, сильная, с проступающими синими прожилками, поднялась и легла на щёку Матвей, прикрывая ещё не остывший румянец от игры. Кожа под его пальцами была обжигающе горячей. Матвей закрыл глаза, на мгновение прижавшись к этой ладони. Потом его собственная рука в перчатке легла поверх руки Артёма, прижимая её крепче. Они стояли так несколько бесконечных секунд — два хоккеиста в громоздкой амуниции, в пустом полумраке коридора, где эхом отдавались их сердца. Это был их собственный, тихий овертайм. Их личный, штрафной бросок прямо в самое защищённое место — в душу. Шаги в конце коридора заставили их вздрогнуть и отстраниться. Артём быстро надел перчатку. Матвей потёр щёку, будто стирая след. — Пойдём, — сказал он хрипло. — Ребята ждут. — Пойдём, — кивнул Артём. И они пошли к свету и шуму в раздевалки — не вместе, но и не порознь. Номер 23 и номер 40. Две защиты. Две половинки одной сыгровки, которую уже никому не разгадать и не разбить. Как бы строго тренер ни смотрел на разбор. Тренерский разбор был кратким и убийственным. Юрий Викторович без эмоций, как хирург, вскрыл их «самодеятельность»: «Фомин – авантюра. Гордеев – нарушение дисциплины. Единственная причина, почему вас не сняли с выезда – сегодня вы принесли победу. В Екатеринбурге подобного не повторится. Ясно?» «Ясно», – хрипло ответили они, чувствуя, как слова тренера навсегда впечатываются в лед их профессиональной репутации. Матч в Екатеринбурге. Игра против «Авто» была адом. Не домашним, выстраданным адом, а чужим, ледяным и беспощадным. Хозяева били по ногам, цепляли клюшками, сыпали колкостями у борта. «Ястребы» держались, но игра не клеилась. Пасы не находили адресата, броски летели мимо, а редкие моменты оборачивались грубыми ошибками. Артём, казалось, замер в своей зоне, как скала. Он блокировал броски, выносил шайбу, принимал на себя силовые. Но каждый раз, бросая взгляд через площадку, он видел Матвей в гуще борьбы – более одинокого, более яростного, чем обычно. Их сыгровка, та самая, почти телепатическая, дала сбой. Матвей рвался вперёд, но его передачи больше не находили Артёма – то потому, что Артём был прикован к своей зоне «дисциплиной», то потому, что между ними вклинивался чужой игрок. Единственная шайба «Ястребов» была заброшена в третьем периоде. И её автором стал Матвей. Невероятным усилием он вырвался один на один с вратарём после сольного прохода. Артём, сжав клюшку, смотрел с синей линии, как Матвей финтом укладывает голкипера на лёд и аккуратно отправляет шайбу в сетку. Красиво. Профессионально. Одиноко. Они проиграли 2:1. Раздевалка после поражения молчала мертвым молчанием. В автобусе до гостиницы не звучало ни слова. Усталость была теперь другого рода – горькой, кислой. В лифте, везущем их на 12-й этаж, оказались только они двое. Двери закрылись, отсекая их от мира тяжелой тишиной. Артём прислонился к стене, чувствуя, как каждую мышцу ломит от напряжения и досады. Матвей стоял напротив, уставившись в пол. – Ну что, – тихо, с фальшивой бравадой в голосе, начал Матвей, не поднимая глаз. – Почти получился хет-трик. Одна заброшенная, две – в молоко. Особенно та, которую я тебе отдавал во втором… ты бы хоть клюшку-то выставил. Шутка была неуклюжей, горькой и направленной точно в цель. Она висела в воздухе лифта, резкая и некрасивая. Артём почувствовал, как внутри всё сжимается от новой боли – не от поражения, а от этого тона, от этой стены, которую Матвей возводил между ними своими же словами. Он поднял на него глаза. Матвей наконец посмотрел в ответ. И в его взгляде не было насмешки. Там была та же усталость, та же злость на себя, на игру, на весь мир. И страх. Страх, что эта трещина между ними станет пропастью. Лифт гудел, набирая этажи. Артём не сказал ничего. Он просто шагнул вперёд, нарушив нейтральную полосу лифта. Его движение было не таким, как в том тёмном коридоре дома – не осторожным, а решительным. Он взял Матвея за шиворот свитшота и прижал к стене лифта. Не для драки. Чтобы остановить этот поток яда. – Заткнись, – глухо прорычал Артём. – Просто заткнись. Их дыхание смешалось. Глаза находились в сантиметрах друг от друга. Артём видел, как дрогнули ресницы Матвея, как исчезла маска ложной бравады, обнажив ту самую, незащищённую уязвимость. – Прости, – выдохнул Матвей, и это было похоже на стон. – Чёрт, Тём, прости… Артём не отпускал его. Он прижал лоб ко лбу Матвея, закрыв глаза. Вокруг гудел лифт, мерцали цифры этажей, а они стояли, будто после самого изматывающего силового приёма в их жизни, держась друг за друга не руками, а этим отчаянным касанием. – Всё, – тихо сказал Артём . – Всё, Матвей. Молчи. Лифт мягко остановился, и двери со звуком разъехались. Они разом отпрянули друг от друга, как ошпаренные. В коридоре никого не было. Матвей вышел первым, не оглядываясь. Артём последовал за ним, сжимая в кармане кулаки, на которых ещё сохранялось тепло ткани его свитшота. Они шли по длинному безликому коридору к своим комнатам, которые, по воле менеджера команды, находились в разных концах этажа. «Не в паре», – как будто говорили и номера комнат. Но когда Матвей остановился у своей двери, чтобы вставить ключ-карту, он на мгновение задержался и, всё так же не глядя, тихо бросил через плечо: – Завтра на разборе будет тяжело. – Знаю, – отозвался Артём, останавливаясь у своей двери в десяти метрах. – Спи. Двери закрылись почти одновременно. Поражение осталось с ними. Ошибки остались с ними. Но та ледяная стена, что начала нарастать в лифте, дала трещину. И за неё, как за единственную опору, можно было держаться. Чтобы не разбиться. Лёд «УГМК-Арены» наутро после поражения казался не площадкой, а местом суда. Он был жёстче, холоднее и безжалостнее, чем вчера. Воздух вскрипывал на зубах. Юрий Викторович, не давая ни секунды на раскачку, выкатил команду на разминку. Тренировка после проигрыша — это особый вид наказания. Не крики, не оскорбления, а монотонная, изматывающая работа на выносливость, точность и дисциплину. Каждый элемент был намёком на вчерашние ошибки. «Пятнашки» в средней зоне — намёк на потерю шайбы при выходе. Передачи в одно касание — укор за неотданные пасы. Артём, выполнял всё с мрачной, механической точностью. Его тело работало на автомате, а мысли были там, в лифте, где погасла злость и осталось только усталое отчаяние в глазах Матвея. Матвей, катался с той же лихорадочной энергией, что и вчера в атаке. Но сегодня она была направлена внутрь себя. Он рвал лёд коньками, будто хотел его распороть, его броски в тренировочные щитки гремели, как выстрелы. Он избегал смотреть в сторону Артёма, но его маршруты на льду так или иначе всегда пролегали рядом, как будто невидимая нить всё ещё тянула. Конфликт вспыхнул во время упражнения 3 на 2. Андрей Рогов, опытный, немного медлительный нападающий, на очередном отрезке не успел за стремительным рывком Андрея, потерял пас, и комбинация рассыпалась. — Рог, давай быстрее! — рявкнул Матвей, разворачиваясь и катясь обратно. Голос его был сдавленным от усталости и раздражения. — Тебе не прогулка тут! Андрей, парень не злой, но обидчивый, задержался на месте. — А тебе не надо сольные концерты устраивать, Фом! — огрызнулся он. — Вчера один попёрся, шайбу потерял, а сегодня всем тут нервы треплешь! Может, вспомнишь, что хоккей — командная игра? Тишина, воцарившаяся на льду, была звонче любого свистка. Все замерли. Артём, находившийся в паре метров, почувствовал, как по спине Матвея пробежала волна напряжения. Он видел, как скулы того резко заиграли. Это был прямой удар ниже пояса — в самое больное место после вчерашнего разноса тренера. Матвей медленно развернулся и покатил к Андрею. Не для драки. Он подкатил так близко, что их защитные шлемы почти соприкоснулись. — Я на льду пашу, чтобы команда выигрывала, — тихо, но отчётливо произнёс Матвей. Каждое слово было как лёд. — А не для галочки. Понял? — Ребята, хватит! — раздался голос капитана Антона. —Рог, на место. Фом, остынь. Тренер смотрит. Тренировка продолжилась, но воздух был отравлен. Матвей закусил губу так, что она побелела, и с удвоенной яростью врезался в следующие упражнения. Артём наблюдал за ним краем глаза, и в его груди клокотало что-то тёплое и опасное — желание встать между ним и всем миром, даже если этот мир — их же однокомандник. После тренировки, в раздевалке, все молчали. Душ, переодевание — всё делалось быстро и без слов. Матвей вышел одним из первых. Артём, не торопясь, дождался, пока почти все разойдутся, и вышел в коридор. Он не сомневался, куда идти. Комната 1212. Дверь была приоткрыта. Артём вошёл без стука. Матвей стоял у окна, спиной к двери, глядя на серое небо Екатеринбурга. Он уже снял спортивную форму, на нём были только тренировочные штаны. Спина, обычно такая прямая и собранная, сейчас казалась ссутулившейся под невидимой тяжестью. Артём закрыл дверь на щеколду. — Что он там бормотал? — спросил Матвей, не оборачиваясь. Его голос был глухим. — Неважно, — коротко ответил Артём, скидывая куртку. — Важно. Он сказал, что я эгоист. Что из-за меня… — Я сказал, неважно, — перебил Артём, подходя ближе. Он остановился в шаге от него, чувствуя исходящее от Матвея тепло и дрожь загнанного зверя. — Он не прав. Матвей резко обернулся. В его глазах стояла не злость, а та самая, детская обида и боль, которую он никогда никому не показывал. — А кто прав, Тём? Тренер? Он же тоже… Он же считает, что это я… Слова захлебнулись. Он сделал шаг назад, упираясь в подоконник. Артём не дал ему отстраниться. Он закрыл оставшееся расстояние и взял Матвея за плечи — крепко, но не грубо. — Слушай меня, — сказал Артём, глядя прямо в его глаза. Его голос был низким и не терпящим возражений, как на льду при построении обороны. — Да, полез не по делу. Да, рисковал. Но ты играл. Ты боролся. Ты забил наш единственный гол, когда все уже опустили руки. Рогов этого не сделал. Я не сделал. Ты — сделал. Матвей смотрел на него, и постепенно дрожь в его плечах стала стихать. Маска спадала, обнажая просто уставшего двадцатилетнего парня, который слишком много на себя взвалил. — А что с нами теперь? — прошептал Матвей, его взгляд упал на губы Артёма. — После вчерашнего… после всего… Вместо ответа Артём притянул его к себе. Это не было поцелуем отчаяния. Это было утверждение. Твёрдое, спокойное, как его дальний бросок. Поцелуй, который говорил: «Я здесь. Мы здесь. Всё остальное — шум». Матвей ответил с той же жадной, облегчённой нежностью, вцепившись пальцами в его футболку. Они стояли так посреди стандартного гостиничного номера, а за окном лежал чужой город и чужая арена, где они только что пережили очередное испытание. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лбы снова соприкоснулись. Артём провёл большим пальцем по мокрой от слёз (от злости? от усталости? от облегчения?) щеке Матвея. — Командная игра, — тихо сказал Артём, и в его голосе впервые за день прозвучала тёплая, сокровенная нота. — Вот она какая. Для нас. Матвей слабо улыбнулся, прикрыв глаза. — Накажут, если узнают. — Пусть пробуют, — Артём обнял его крепче, чувствуя, как-то напряжённое тело наконец расслабляется в его объятиях. — Мы на льду — стена. И тут — тоже. Они упали на кровать в гостиничном номере в Екатеринбурге так же стремительно, как шли на пятачок перед решающим вбрасыванием — без раздумий, на чистом адреналине и желании. Только сейчас вместо клюшек и щитков слетали на пол кроссовки, футболки, спортивные штаны. Всё началось с дурацкой ссоры на тренировке. Из-за пустяка, из-за какой-то неверно понятой фразы про вчерашнюю игру. Слова становились всё острее, лица всё ближе, дыхание — всё горячее. А потом, в гуле поднимающейся кабины, Артём не выдержал и прижал Матвея к зеркальной стене, закрыв его своим телом, как закрывал от противника у борта. Не для драки. Чтобы остановить. Чтобы заткнуть этот рот, который говорил колкости, а в глазах при этом стояла такая знакомая, такая невыносимая боль. Их губы встретились жёстко, почти болезненно. Это был не поцелуй, а столкновение. Выпуск пара. Год накопленных взглядов, случайных касаний плеч в раздевалке — всё это вырвалось наружу одним яростным, неконтролируемым порывом. — Тём… — начал Матвей, его голос звучал хрипло и неуверенно. Он лежал под ним, его руки всё ещё сковывали запястья Артёма, но уже без силы. Артём оторвался, отстранился. Он смотрел на лицо Матвея — растерянное, с покусанной губой, с расширенными зрачками, в которых теперь читался только вопрос и страх. Такой же страх кольнул и его самого. Что они делают? Завтра домой. Они — команда. Всё может рухнуть. — Я… — Артём не нашёл слов. Он попытался отползти, но Матвей вдруг выпустил его запястья и схватил его за майку, не давая уйти. — Нет. Не уходи. — В его голосе прозвучала не просьба, а приказ. Тот самый, каким он кричал ему на льду: «Отдай!». Артём замер. Потом всё изменилось. Медленно, осторожно, как разучивая новую комбинацию. Ладони, искавшие захват, стали касаниями. Грубые пальцы Артёма скользнули по ребрам Матвея, почувствовав частый стук сердца под тонкой кожей. Матвей в ответ запустил руку ему в волосы, в его неухоженную шевелюру. Их второй поцелуй был уже другим — глубоким, исследующим, полным немого удивления и жажды. Они снимали с друг друга остатки одежды неловко, путаясь, смеясь сдавленными, нервными смешками. «Чёрт, у тебя застёжка заела», — прошипел Матвей, борясь шортам Артёма. «Тише ты», — пробормотал Артём, помогая ему, и его пальцы дрожали. И вот — кожа к коже. Без формы, без номеров, без масок. Артём был поражён, насколько Матвей оказался хрупким на вид под его руками — узкие плечи, чёткие ключицы, тонкий стан. Но в этой хрупкости была стальная жила, знакомая по каждому его рывку на льду. Матвей же, наоборот, ощущал под ладонями мощь Артёма — широкую спину, сильные плечи защитника, всё то, за что цеплялся взглядом в самые трудные моменты игры, зная, что там — надёжность. Не было ничего идеального. Была неловкость локтя, неожиданно ткнувшего в бок. Был сбивчивый ритм, потерянный и найденный вновь. Было предательски скрипящее под ними гостиничное ложе. Было жарко, душно, а потом холодно от испарины. Артём, нависая над ним, искал в его глазах разрешение, запрет, не знал чего. Матвей в ответ обхватил его шею, притянул к себе и прошептал ему на ухо, обжигая губами: — Я тут. Я здесь. Это было паролем. Щелчком, который всё расставил по местам. Когда наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, выравнивающимся дыханием, Артём рухнул на бок, утянув Матвея с собой, не в силах отпустить. Они лежали, сплетясь конечностями, прислушиваясь к стуку сердец, затихающих до общего, спокойного ритма. Уличный свет выхватывал из темноты знакомые детали: шрам на брови Матвея от старой встречи с крюком, родинку на плече Артёма. Теперь они видели друг друга по-новому. И это было страшно. И необратимо. — Завтра… — начал Матвей, уткнувшись лицом в его шею. — Знаю, — перебил его Артём. Он знал. Завтра надо ехать домой, готовиться к домашней серии. Завтра нужно будет снова быть просто товарищами по команде. Но прямо сейчас, в этой узкой гостиничной кровати, пахнущей чужим стиральным порошком и собой, они были просто Артёмом и Матвеем. Два парня, нашедшие друг друга не где-нибудь, а на льду, среди враждебного льда и рёва трибун. Их первый раз был не идеальным. Он был честным. Таким же резким, стремительным и настоящим, как их первая игра друг с другом.