Под стеклянным небом

Идеальная белизна потолка в частной лечебнице «Серенити» была призвана успокаивать. Беллатриса Лестрейндж, глядя на неё, чувствовала лишь одно — ярость. Подавленная, лишённая выхода, как и всё в этом месте, ярость. Здесь не было решёток. Были мягкие стены, ароматы лаванды и полное отсутствие магии. Лечение через абсолютную маггловскую банальность — самая изощрённая пытка, которую мог придумать послевоенный мир. Дверь открылась бесшумно. Вошла не медсестра. Гермиона Грейнджер остановилась в двух шагах от кресла, в котором под стерильным пледом угадывались острые углы тела и воли. «Они прислали тебя проверять, не треснула ли их дорогая ваза окончательно?» — голос Беллатрисы был низким, сиплым от неиспользования, но каждое слово по-прежнему резало, как заточенное стекло. «Прислали отчет о расходе средств на твоё содержание. Ты — самый дорогой пациент Британии». Гермиона положила на ультрасовременный столик из светлого дерева не папку, а плоскую коробку из тёмного вощёного картона. Беллатриса медленно повернула голову. Её знаменитые чёрные кудри были коротко острижены, открывая худое, страдальчески-прекрасное лицо с глазами, в которых бушевали молчаливые бури. «Что это? Новая игрушка? Конструктор для сломанного ума?» «Открой». Скептически, почти нехотя, Беллатриса потянула коробку к себе. Крышка сдвинулась без усилий. Внутри, на чёрном бархате, лежали не лекарства и не документы. Лежали камни. Шесть штук. Разной формы, цвета, фактуры. Гладкий чёрный обсидиан. Шершавый, испещрённый прожилками яшмовый агрегат. Окаменелое дерево с текстурой, похожей на кожу. Кристаллизованный песчаник, мерцающий, как звёздная пыль. Изумрудно-зелёный малахит. И кусок простого кремня с острым, как бритва, сколом. Беллатриса уставилась на них, будто на скорпионов. «Это что за идиотская шутка?» «Это выбор», — сказала Гермиона. «Тебе осталось жить, по самым оптимистичным прогнозам врачей, около шести месяцев. «Тихий распад магического ядра» — так это называется. Неизлечимо. Безболезненно. Ты просто… погаснешь. Как уголь. В этой комнате». Она сделала паузу, давая словам просочиться сквозь броню неверия. «Ты можешь провести эти месяцы здесь. Глядя на белый потолок. Нюхая лаванду. Или… ты можешь выбрать один из этих камней. Каждый — ключ к одному дню. Одному настоящему дню за стенами. Настоящему воздуху. Настоящему… концу». Беллатриса замерла. Её пальцы, лежавшие на краю коробки, слегка задрожали. «Условия?» — выдохнула она. «Условие одно. Цель. Для каждого камня — своя. Ты выбираешь камень — ты соглашаешься на цель. Без вопросов. Без обмана с твоей стороны». «И какие же «цели» у моей великодушной мучительницы?» — язвительно протянула Беллатриса, но её взгляд прилип к малахиту, к его диким, вихревым узорам. Гермиона села в кресло напротив. Её лицо было серьёзным, лишённым триумфа. «Обсидиан — провести день в Музее маггловских войн. Увидеть, как они убивали друг друга без единого «Авада Кедавра». Яшма — посетить приют для детей-метаморфмагов, рождённых от жертв твоих экспериментов. Окаменелое дерево — просидеть сутки в Великом зале Хогвартса, пустом и тихом. Песчаник — подняться на вершину утёса, откуда сбросили палочку Того-Кого-Нельзя-Называть. Малахит…» Гермиона запнулась. «Малахит — побывать на могиле Тонкс. И Нимфадоры. И сказать им… что угодно. Или ничего». Воздух в стерильной комнате сгустился. Беллатриса дышала резко, неровно. «А этот?» — она ткнула пальцем в простой, уродливый кремень. «Это — отказ. Ты разбиваешь им стекло и пытаешься сбежать. Или убить меня. Или просто режешь себе вены, чтобы закончить иначе. Это камень отчаяния. Или гнева. На твой выбор». Долгая, тягучая тишина. За окном светило безучастное солнце. «Зачем? — наконец спросила Беллатриса, и в её голосе не было ни злобы, ни насмешки. Была только усталая, страшная любознательность. — Зачем давать мне… это?» «Потому что смерть в этой комнате — это слишком легко для тебя, — честно ответила Гермиона. — Это будет смерть лабораторной крысы. А ты… ты была произведением искусства. Пусть чудовищным. Произведение искусства должно умирать, соприкасаясь с миром, который оно пыталось изменить. Пусть на своих условиях. Пусть на моих. Но не под белым потолком». Беллатриса смотрела на камни. Её рука повисла над ними. «И после… дня?» «После дня — возврат сюда. До следующего выбора. Или до конца». «А если я выберу все?» «Тогда у тебя будет шесть дней настоящей жизни за шестнадцать лет плена. Неплохой обмен, по-моему». Беллатриса взяла в руки обсидиан. Он был холодным и невероятно гладким. Идеальное зеркало, в котором отражалось её искажённое лицо. «Они… согласны? Визенгамот? Министерство?» «Я не спрашивала. Это мой личный эксперимент. Мой риск». Вот оно. Не милосердие системы. Личный риск врага. Это Беллатриса могла понять. Это имело цену. Она перебирала камни, взвешивая их в ладони, как взвешивала когда-то жизни. Малахит был самым тяжёлым. Песчаник — самым хрупким. «Почему именно камни?» — спросила она, не глядя на Гермиону. «Потому что они немы. Потому что они переживут и тебя, и меня, и эту лечебницу. Потому что в них нет ни добра, ни зла. Есть только факт их существования. Как и в тебе сейчас». Беллатриса вдруг резко, почти яростно схватила малахит. Зелёный камень ярко вспыхнул в её бледной руке. «Этот. Сегодня». Гермиона медленно кивнула. Она поднялась, достала из складок платья не палочку, а сложенный лист пергамента — временный пропуск, подписанный её кровью и закреплённый невероятно сложной, рискованной магией. «Цель — могила Тонкс. Мы apparate через пять минут. Попытка любого враждебного действия разорвёт чары и вернёт тебя сюда мгновенно. Ты согласна?» Беллатриса сжала малахит так, что её костяшки побелели. Она глядела на зелёные прожилки, будто ища в них ответ. «Согласна». В её согласии не было покорности. Было что-то иное. Любопытство охотника, впервые вышедшего не на охоту, а на встречу со своим прошлым. Не как с судьёй, а как с ещё одним фактом. Ещё одним камнем в коллекции. Гермиона протянула руку. Беллатриса, не выпуская камня, встала. Её ноги, ослабленные годами бездействия, дрогнули, но она выпрямилась с прежним, змеиным изяществом. Они исчезли из белой комнаты, оставив на столе коробку с пятью оставшимися камнями — немыми свидетелями и немыми судьями последнего, самого странного договора между палачом и жертвой. Договора не о прощении, а о свидетельствовании. О том, чтобы умереть, наконец открыв глаза.