Сердце арийца

Юноша, беловолосый, скуластый, с ясными голубыми глазами смотрел в небо, на летящего чёрного орла. Юноша был серьёзен, и, наверное, думал о величии Родины, славных сражениях, долге, чести. Пауль только скрипел зубами, разглядывая юношу. Мерзкий плакатик. Развесили тут всякое… Пауль плакат сорвал, принёс домой и бросил в печь. Юноша с арийским лицом умер. Ах, если бы все они, голубоглазые, скуластые, сгнили в земле, превратились в зловонные куски мяса. Вы больше не арийцы, вы — гниль. Пауль смотрел на себя в зеркало, пытался натянуть кожу так, чтобы появилась чёткая линия подбородка и острые, как лезвие «Гитлерюгенда», скулы. Увы, кожа отказывалась закрепляться в нужном положении. Хотя Пауль был достаточно стройным, от проклятых щёк не избавляла никакая гимнастика. И нос к тому же был толстым, некрасиво нависал над губами. С таким лицом ты не заслуживаешь носить форму Рейха. Унтерменш. Природе-стерве было мало испортить Паулю лицо. Рост сто семьдесят один сантиметр — разве это арийский рост? И волосы цвета кофейных зёрен никуда не годятся. Покрасить их? Над ним только потешатся будут. Спасибо, хотя бы глаза голубые, но всё равно этого мало для того, чтобы пробиться в «избранные». Хельмут — вот, кто избранный. Он как тот юноша с плаката, только давно не юноша, уже тридцать шесть исполнилось. Красивый мужчина в мундире, увешанном наградами. Ходит, как петух по курятнику, напыщенный и дерзкий, готовый клюнуть любого, в ком почувствует угрозу своему авторитету. Пауля он, впрочем, в качестве угрозы не воспринимал, и это было самое отвратительное. Ты просто букашечка, тебе подчиняются ещё более жалкие существа, и ты должен стыдиться этого. «Был бы я арийцем», — мечтал Пауль со злобой и отчаянием. «Арийцем» — значит, таким, как Хельмут. О, Хельмут! Ему завидуют, его ненавидят, но и враги, и друзья признают: красота этого человека оказывает по истине колдовское влияние на окружающих. Говорили, будто на допросах преступники не могут устоять перед его обаянием и быстро раскалываются, сознаются не только в своей вине, но доносят на знакомых и родственников. Хельмуту не нужны насильственные методы, он улыбнётся — и вы уже в его власти. Сын у него — загляденье! Фарфоровый принц с пшеничными кудряшками. Наплодят выродков и хвастаются ими. Сын Хельмута в юнгфольк последний год пребывает. «Маленький ублюдок, ты вырастешь и сдохнешь от пули коммуниста, во истину так!» — желал «принцу» Пауль. Арийскость — это путь к славе. Настоящий ариец никогда бы не попал в ту глупую историю, которая приключилась с Паулем. Он наступил в собачьи фекалии, когда шёл на службу. В отделении гестапо какой-то молоденький следователь повёл носом и сказал: «Чем это пахнет?» А потом появился Хельмут и выдал: «Пауль, коврик у дверей не для красоты лежит». Все, кто слышал, смеялись, но не Хельмут: он слишком гордый, чтобы смеяться над шуткой про дерьмо, даже если сам её выдумал. Пауль не просто наступил в дерьмо, он словно весь измазался, и словно приковали его к позорному столбу. О, если бы в Хельмута швырнуть собачьи фекалии! Заткнулся бы тогда. «Герр Нёлле, вы оскверняете форму. Вам не стыдно? Впредь следите за опрятностью. Вымыли бы ботинок в луже, в конце концов! Подумайте о людях, которые с вами работают», — так сказал ему Хельмут позже, когда все отсмеялись. Пауль мог лишь смиренно, как кающийся перед пастором, пролепетать: «Прошу прощения, этого не повторится». С ним, не-арийцем, всё дурное повторяется. Благо, в следующий раз Пауль шёл не на службу, а в гастштэтте. Кто этих собак распустил по городу? Как будто назло ему. Свидетелем позора был юный Людвиг, пару месяцев назад заступивший в гестапо. Он, как и все, попал под обаяние Хельмута, с рвением угождал ему, а Хельмут, конечно, с мальчишкой играл. «Ты умный парень, но вот я в твоём возрасте…» — говорил Хельмут, желая уколоть очередного поклонника — нельзя же сразу дать цирковой лошади угощение, надо хлыстиком замахнуться! А Людвиг, получив замечание от кумира, карабкался выше, чтобы добраться до одобрения безо всех «но». Пауль тоже мечтал о последователях, о молодых и красивых немцах, которые будут во всём подражать ему, бороться между собой за ласковое слово, за один лишь взгляд. Пауль воображал себя маленьким Мессией в отделении гестапо. Со своими учениками. Или — фанатиками? Пауль не знал истинной дружбы и потому поклонение считал высшим её проявлением. «Вот был бы ты как Хельмут…» — вздыхает доктор Нетцер, листая газету. Нетцер — единственный друг Пауля, но вот трагедия: Пауль у него не единственный. «Я лучше Хельмута!» — восклицает Пауль, чувствуя, как злость приливает ко лбу, и лбом хочется пробить стену — так бык пробил бы рогами. «Ну вот именно. Был бы ты не «лучше», а таким же». «Сил нет моих! Все вы перед ним пресмыкаетесь! Жук навозный, остолоп, выродок!» Нетцер с учительской назидательностью отвечает: «Какие ты плохие слова говоришь. Надо добрее быть! Тебя Хельмут рад бы позвать пива выпить, да ты же оскорбишься, надуешься». Пауль сильнее заводится, вскакивает из-за стола. «Пиво пить! С эдакой тварью! Ты меня за кого принимаешь?» Нетцер снова находит что-то увлекательное в газете, поправляет очки, махает рукой на приятеля. «А чёрт с тобою! Завистью своей воздух отравляешь. Ты, наверное, и про меня гадости разносишь, завидуешь». «Я… я Хельмута ненавижу! Вот это — правда! Про тебя, Господь свидетель, дурного в жизни не говорил!» Больно сознавать, что Нетцер не верит. «Если продолжишь захлёбываться ядом, мы с тобой прекратим общение». «Пожалуйста! Раз тебе Хельмут важнее меня». С Нетцером Пауль не общался с прошлого года, хотя они часто встречались на улице и даже здоровались. Приветствие причиняло большую боль, чем могло бы причинить молчание бывшего друга. Пауль втайне надеялся, что Нетцер опомнится от чар коварного злодея, вернётся к нему. Ах, как тосковал он без Нетцера! Как тосковал по ощущению нужности! На работе дела шли отвратительно. Попытка подружиться с Людвигом окончилась неудачей: «Простите, Пауль, вы меня несколько пугаете, вынужден отказаться от приглашения». Само собой, уродец-Пауль многих пугает, многие бегут прочь от него. Хельмут надоумил тебя, милое дитя, плюнуть в лицо мне? Мечта ускользнула. Украли дивную птицу, для которой Пауль установил ловушку. Кабы не помешал Хельмут, прекрасный Людвиг достался бы ему, был бы его учеником. «Ты считаешь, будто заслужил счастья? — словно насмехался Хельмут. — Но ты не-ариец. Ущербный». Да, так было с детства: Пауля отвергали, Пауля не брали в общие игры. Он тянулся к коллективу, а коллектив выстраивал стену, отгораживался от прокажённого. В кровь разбивал он кулаки, силясь разрушить стену. Есть в мире люди, чей разум повреждён, но повреждён не настолько, чтобы отнести их к клиническим идиотам. Пауль достаточно хорошо учился, особенных успехов достигал в математике: учитель даже злился, когда маленький выскочка решал задачу быстрее него. На юридическом факультете — тоже успехи. Пауль считал себя отличным собеседником, в ярких подробностях мог описать виды холодного оружия, но кто готов был слушать? Впрочем, Хельмута слушают с восхищением, даже если примется он рассуждать об оттенках собачьего дерьма. Собачье дерьмо. Пауль снова вспомнил тот инцидент, тихо застонал, сжав голову руками. Он сидел у себя дома за столом, а по столу были разбросаны рисунки ножей, мечей, боевых топоров… Взять бы что из этого да прикончить Хельмута! Пауль стал раскладывать рисунки по стопочкам — ножи к ножам, топоры к топорам. Рисовал он очень красиво, да жаль, никто из сослуживцев не замечал. Плебеям подавай похабные анекдоты от Хельмута, куда им до искусства! Пауль убрал рисунки в ящик, обнял себя за плечи и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Размеренные движения успокаивали, особенно если сочетать их с тихим пением или стихами. Естественно, Пауль не позволял себе подобного на работе, и потому ходил раздражённым, срывался на подчинённых. Кое-кто остерегался с ним ссориться, но в основном сослуживцы смеялись над очередной идиотской историей, в которую вляпался герр Нёлле. — Нет, я не паяц! — сказал Пауль, глядя на свои запястья со старыми шрамами. Наказал себя за трусость — раз, за слабоволие — два, за «отвратительную морду» — три. Он поднялся, подошёл к зеркалу. Как из грязной смердящей тюрьмы перебраться во дворец, достойный самого Аполлона? Человек ведь сильнее природы, человек волен переделать её по своему усмотрению. Пауль оттянул щёку, разгладил, снова оттянул. Нужна бритва. Давно пора навести порядок в доме, а тело — второй, вернее, первый твой дом. Тёплая кровь стекла по шее за воротник. Пауль плеснул в стакан водки, выпил, продолжил «уборку». Лучше куски красной плоти, лучше кости черепа, чем мерзкое свиное рыло. «Но почему я снова калечу себя?» — задался вопросом Пауль. Скольжение лезвия по коже прервалось. Раны, тем не менее, остались внушительные: от левого виска к подбородку, ещё одна на правой щеке. «Я должен сделать это с ним. Я должен забрать красоту». Он наскоро обработал раны, замотал лицо бинтами так, чтобы открытыми остались только глаза. Сейчас — спать, а завтра — творить справедливость. Заманить Хельмута к себе не составило труда. Пауль превосходно изобразил раскаивающегося грешника: «Мне искренне жаль, что отношения у нас сложились… напряжённые. Я бы хотел всё исправить. Как насчёт того, чтобы прийти ко мне в гости да выпить? Отличное вино имеется. Кроме того, буду рад, если уделите внимание моей скромной коллекции ножей…» Хельмут смотрел на него, как грозный владыка на раба, пытающегося танцами и песнями загладить вину. «Казнить или помиловать?» — читалось во взгляде владыки. — Да, я, возможно, приду, — ответил Хельмут, сделав акцент на слове «возможно». Не пристало ведь господам навещать слуг в их жалких лачужках! — Спасибо за приглашение. В воскресение Хельмут всё же изволил явиться. Интересно, каких усилий стоило задавить свою гордыню? — Нёлле? Ты в своём уме?! — воскликнул он, когда увидел один из «элементов» коллекции. Пауль ударил его кулаком в скулу, занёс нож и вонзил в беззащитную шею. Хельмут захрипел, затем издал булькающий звук и повалился на пол. Вокруг головы быстро образовалась лужа, точно бутылку вина разлили. О, это, должно быть, очень вкусное вино! Пауль раздел мертвеца, приступил к вскрытию грудной клетки, извлёк сердце — горячее, аппетитное. Вот, где был источник подлинной красоты! Пауль сперва слизывал с него кровь, посасывал клапаны, причмокивал и урчал, как дикий зверь. Наконец, вцепился зубами, потянул, разозлился, когда не получилось откусить. Тогда вспомнил про нож — положил сердце на большую тарелку, стал отрезать по маленькому кусочку и класть в рот. Тело Хельмута уменьшилось в размерах, а лицо напротив опухло, щёки превратились в два увесистых помидора. От него воняло мочой и экскрементами, мерзкая жижа текла из прямой кишки сквозь брюки. Пауль, морщась, переступил через труп и залюбовался на себя в зеркало, на прекрасного молодого бога. Теперь он будет нужным.