Выжившие вопреки

Лед. Лед, снег и адский, ломающий кости холод. Воздух настолько мерзлый, что первый же вдох неподготовленного путника выжжет ему легкие до ледяных сухарей. Бесконечная белая равнина, не видно ни конца ни края, даже небо слилось с поверхностью земли. Из-под снежного покрова выглядывают то черепа, то обломки костей с обрывками ткани — те, кто не дошли. Кто-то замерз насмерть, и земля теперь выталкивает их обратно, а кого-то разодрали снежные волки, пока плоть еще живая и теплая. Не знаю, как долго мы здесь. Кажется, что всю жизнь. Идем, а куда — сама не пойму. Главное, что меня ведут. Я крепко сжимаю горячую ладонь Старшей и следую за ней, стараясь идти по ее следам. Так безопаснее, говорит она. Я не спорю — она тут дольше. Она лучше знает. С ней не надо ни о чем беспокоиться — ни о дороге, ни о снежных волках, ни о тепле. Я поглядываю на наши сцепленные руки и улыбаюсь. Мягкий, словно свечной, огонь пробивается через ее бледную кожу и согревает меня всю, целиком. В другой руке у нее меч, сверху донизу покрытый голубой кровью и ошметками грязно-белого меха. Да, без нее я бы тут через пять минут подохла. Хорошо, что мы встретились. Старшая вдруг резко останавливается, и я спотыкаюсь, утыкаясь носом в ее шубу. Мех промерз насквозь, но пахнет почему-то цветами и чем-то пьянящим, похожим на кофе. Она подхватывает меня, помогая выпрямиться, и строго осматривает меня с ног до головы. Я неуверенно запахиваю воротник своего куцего пальтишка, совсем неподходящего для такого мороза. Ветер легко пробивает его насквозь, пробираясь под свитер. Другого у меня нет, но с ней и не нужно. Она делится своим теплом, просто держа меня за руку. — Все хорошо? — Так точно! — радостно рапортую я, подпрыгивая на месте. — Голодная? — она окунает меч в сугроб, очищая сталь от налипшей дряни. — Не знаю. Наверное, — я пожимаю плечами. — Не рано для привала? — Разлом приближается, — она щурится, вглядываясь в невидимый моему взгляду горизонт. — Не видишь? — Не-а, — я смотрю туда же, куда и она, но вижу только белую, прозрачную пустоту. — Как там вообще можно что-то разглядеть? — Не можешь видеть, тогда слушай, — говорит Старшая. — Небо звенит, как хрусталь. Значит, скоро начнет падать. Изо всех сил напрягаю слух, стараясь услышать хоть что-то в этой зыбкой тишине. Ушей касается тонкий звон, словно кто-то чокается хрустальными бокалами, только без остановки. — Слышу. Сколько у нас времени? — Минут пятнадцать. Двадцать в лучшем случае. Поможешь с костром? Я киваю. Две руки на двоих — маловато, но мы привыкли. Она кладет меч и роется в висящем на плече мешке, выуживая оттуда кусок шкуры и горстку круглых черных камней. Я старательно расстилаю шкуру свободной рукой, складываю камни кучкой, и помогаю ей зажечь спичку — она держит чиркало, а я поджигаю. Десять пальцев, одно дело. Быстро, пока спичка не потухла, я поджигаю каждый камешек, и те тут же вспыхивают яркими огненными цветками. — А классная штука эти камни! Откуда они? — я погружаю ладонь прямо в костер, поглаживая пламя. — Греют, но не обжигают. — Дракона зарубила пару лет назад, — отвечает она с улыбкой. Я присвистываю. Вечно она о подвигах говорит как о чем-то само собой разумеющемся. — Мясо ядовитое, а вот в желудке нашелся клад. — Дракона? С ума сойти! Страшно было? — На страх времени не хватило, — она вынимает из мешка несколько перетянутых бечевкой свертков и кидает их на расстеленную шкуру. — Но во второй раз не полезу. И тебе не советую. — Принято, — ее советы я всегда мотаю на ус. Мало ли, когда пригодится. Мы садимся на твердый наст, не расцепляя рук, и помогаем друг другу развернуть свертки. Полоски вяленого мяса, поломанный на неровные кубики подмерзший хлеб и та́лики — шарики из нутряного жира, внутри которых спрятаны орехи или сушеные ягоды. Целый пир. Я кидаю замерзший хлеб на каменный костер и закидываю в рот пару таликов. Жир тает на языке, я раскусываю ягодки — кисло и чуть горько. Клюква попалась. Я морщусь — не люблю клюкву. Старшая греет дыханием мясо и с усилием отрывает кусочек зубами — совсем промерзло. — Может, его тоже в костер закинуть? — предлагаю я, наблюдая за ее попытками. — А что, хорошая идея, — одобрительно кивает она. — Попробуй. Я с опаской бросаю жесткую полоску мяса прямо в сердцевину огненного цветка. Жду, что сейчас запахнет горелым, но вместо этого мясо начинает... потеть. Огонь ластится к нему, как котенок, не оставляя ни сажи, ни черноты. Жесткие жилы на глазах набухают, расправляются, и сухой, как подошва, кусок вдруг становится блестящим от выступившего горячего жира. Старшая ловко выхватывает его из пламени голыми пальцами и протягивает мне. Оно обжигающе горячее, мягкое, как свежее, и пахнет так вкусно, что у меня сводит живот. — Ужашно вкушно, — говорю я с набитым ртом, и она смеется, глядя на мое довольное лицо. — Ешь с хлебом, — она тыкает меня пальцем в живот, заставляя скорчиться от щекотки. — Дохлая вся, как суповой наборчик. — Зато экономная! — возражаю я, выковыривая застрявший между камнями кусочек хлеба. — Мне много не надо. — Ну-ну… — Старшая поджаривает мясо для себя. — Это смотря с какой стороны посмотреть. Мы жарим мясо и хлеб на каменном костре, закусывая таликами. Небесный звон угрожающе нарастает, заставляя Старшую настороженно оглядываться по сторонам. — Пить хочется, — жалобно тяну я, глядя на ее нахмуренное лицо. — Не успеваем, заяц. Помоги собраться, — она складывает остатки провизии в свертки. Голос твердый, не терпящий возражений. — Ну всего пару минут! — канючу я, умоляюще глядя на нее. — Мы успеем! Пожалуйста! Старшая замирает, смотрит на меня. В ее глазах борьба здравого смысла с чем-то, что заставляет ее таскать меня за собой. Она тихо рычит, закатывая глаза к звенящему небу, от чего я тут же съеживаюсь. Ее горячая ладонь все еще сжимает мою, и я больше всего на свете боюсь, что она отпустит. Но, как водится, с тобой случается именно то, чего ты больше всего боишься. — Ты меня в могилу сведешь. Заверни еду, — командует она, вынимая из мешка старую жестянку, и… отпускает. Я торопливо скручиваю свертки и перевязываю их бечевой, пока Старшая нагребает в жестянку снега, устанавливая ее на камнях. Холод понемногу заползает под пальто, кусает кожу, пробирается к костям. Я вся дрожу, наблюдая за тем, как она накрывает жестянку своими светящимися ладонями, помогая снегу поскорее растаять. Колотит так, словно скелет пытается выпрыгнуть из кожи, поближе к огню. — Х-х-холодно, — стуча зубами, выговариваю я, и тяну к ней руку, пытаясь ухватиться хотя бы за рукав шубы. Она дергает плечом, сбрасывая мою ладонь, и продолжает держать руки над банкой, матерясь сквозь зубы. — Терпи. Еще минуту. — Н-н-не могу б-б-больше, — моргаю и чувствую, что даже глазные яблоки покрываются льдом, а легкие словно скручиваются. Я судорожно вдыхаю и валюсь в сторону, утыкаясь лицом в снег. — Да что ж ты… — сильные руки переворачивают меня, поднимают и усаживают. Пальцев касается тепло, которое я тут же впитываю, как ненасытная. Она подносит к моим губам жестянку с талым снегом, помогая напиться. Кажется, даже мышцы горла обледенели — приходится делать усилие, чтобы проглотить воду. Вкус противный — сырой и металлический, но жаловаться не приходится. Другой воды у нас нет. — Живая? — она аккуратно стирает с моего лица снег, крепко держа мою ладонь. Я кашляю, сгибаясь пополам, и Старшей приходится обхватить меня обеими руками и покрепче прижать к себе, согревая собственным телом. — Ну, давай, мой хороший. Надо идти. Времени нет. — Мгм, — я делаю вдох, ощущая, как по клеткам расползается живительное тепло. Она не отрывает от меня взволнованного взгляда, пока я прихожу в себя. — Нормально. Нормально. Я готова. Она помогает мне подняться, и мы быстро тушим камешки в снегу, закидывая все в ее мешок. Парочка таликов падает на землю, и она бережно поднимает их, протягивая мне. — Нет. Тебе нужнее, — я отказываюсь от угощения. — Я наелась. — Жуй давай! — снова командует она, но я упираюсь. — Не буду! — артачусь я. Небо звенит все громче, звук давит на уши. — Съешь, пожалуйста. Ну правда, я не хочу. Там клюква. Она противная. — Сама ты противная, — бурчит Старшая, но съедает оба шарика, и я улыбаюсь. Шалость удалась. Может, я и не могу дать ей того, что дает мне она, но я отдам ей все, что у меня есть. Даже если это всего два талика. Я касаюсь ее рук своими перепачканными жиром пальцами — кожа на тыльной стороне ладоней у нее обветренная и красная, покрытая цыпками и трещинами. Жир обволакивает и смягчает саднящие ранки, заставляя ее вздохнуть с облегчением. — Спасибо, — лицо у нее удивленное, но благодарное. Я подхватываю ее мешок и закидываю себе на плечо. — Куда ты его взвалила? Отдай. — Сама понесу, — отрезаю я. Мешок оттягивает плечо, даже ноги подгибаются, но я держусь прямо, собирая все силы. — Ты и так меня тащишь. Отдохни хоть чуток. — Чебурашка несет чемодан, а Гена несет Чебурашку? — ухмыляется Старшая, поднимая меч, и направляется вперед. Звон все усиливается, и я замечаю, как небесную твердь вспышками прорезают похожие на молнии трещины. — Кто такой Чебурашка? — искренне интересуюсь я, ступая по ее следам. — Поедатель апельсинов, — со смешком отвечает она. — А что такое апельсины? Она хохочет в полный голос, да так заразительно, что я тоже начинаю смеяться. Над нами небо по швам трещит, снег набивается в ботинки, а мы смеемся, как сумасшедшие. Хотя, почему “как”. Наверное, мы и есть сумасшедшие. Затерянные во льдах. Выжившие вопреки. Смех быстро стихает, унесенный ветром, и тишина снова смыкается над нами. На этот раз — зловещая. Идти становится все сложнее — ветер усиливается, снег валит стеной, почти ничего не видно. Локоть обжигает резкой болью — по нему с размаху бьет упавший с высоты светящийся камень. Удар такой тяжелый, словно кирпич свалился. Небо сыпется. — Осторожно! — Старшая сильно дергает меня, и я почти валюсь с ног. На то место, где я стояла, обрушивается здоровенная сверкающая глыба, взметая в воздух снежное облако. — Не задело? — Нет, — я испуганно дышу, баюкая ушибленную руку и разглядывая кусок небес. — А спрятаться нам негде? — Ну, если только зарыться в сугроб, — хмыкает она. — Одна я б может и зарылась. С тобой не рискну. Я стискиваю зубы и натягиваю шарф повыше, закрывая рот и нос. Пахнет озоном и чем-то похожим на хлор, даже нос обжигает. Старшая уверенно идет дальше, опережая рушащийся мир — успевает и меня придержать, и отшвырнуть с дороги ледяной обломок. Мы почти бежим, петляя между ними, и я вдруг замечаю, что становится все холоднее. Рука Старшей остывает, и ее кожа, что совсем недавно горела золотым, живым светом, начинает тускнеть и чернеть. — С тобой все хорошо? — спрашиваю я, а сама цепляюсь за ее ладонь обеими руками. Может, получится хоть немного ее согреть. — Нормально, — цедит она сквозь зубы, мечом разрубая летящий прямо на нас булыжник. — Не отставай. Дыхание у нее сбивается, и жар, что совсем недавно согревал меня с головы до пят, понемногу растворяется в стылом воздухе. Я с испугом смотрю на наши переплетенные пальцы, медленно покрывающиеся инеем. Она не справляется. Мы не справляемся. — Давай передохнем хоть минуту, — прошу я, пытаясь ее остановить, но она отмахивается и несется вперед, как ледокол, вскидывая меч каждые несколько секунд. Снег оседает на нашей одежде, впитывается в кожу, и без того обледеневшую, мешает вдохнуть. Я бегу за Старшей, поскальзываясь на хрустящем крошеве, и не понимаю, что делать. Она остывает. Я без нее замерзну. Мы умрем здесь вдвоем, под этим рушащимся небом, и наши останки растащат снежные волки. Я смотрю на ее спину. Она всегда спасала меня. Теперь моя очередь. В моем теле еще есть какое-то тепло. Может, я смогу?.. Я напрягаюсь, мысленно пытаюсь скрутить его в один комок в животе и перенаправляю эту кроху энергии в свою ладонь. Старшая спотыкается на ровном месте и вонзает меч в снег, пытаясь удержаться на ногах. — Ты… — выдавливает она, таращась на меня. Моя ладонь светится едва-едва, как перегорающая лампочка, теплеет и тут же гаснет. Я ловлю ее тревожный взгляд и, кажется, впервые замечаю, какие у нее голубые глаза. Как нормальное, живое небо, которое не падает. Как давно я его не видела. — Держись, — твердит она, летит дальше и тащит меня за собой, прикрывая лицо рукавом. Хрустальный звон давно исчез. На его место пришел страшный грохот, ни на что не похожий. Это даже не гром. Этот звук и вибрации проникают в самое нутро, заставляя трястись от страха и желания вжаться в снег, зарыться в него с головой, как испуганный зверь. Старшая вонзает ногти в мою почти обледеневшую кисть и с диким криком прыгает в сугроб, утягивая меня за собой. Я вжимаюсь в покрытый острыми мелкими сосульками мех ее пушистой шубы. Снежная масса накрывает нас с головой, защищая от пластов, что продолжают сыпаться сверху. Ничего не вижу, даже глаза открыть не могу, только чувствую, как она шарит руками по моему телу. На плечи ложится что-то тяжелое — я поворачиваю голову вбок и чувствую тонкий аромат цветов. Шуба? — Дальше сама. Я в тебя верю, — шепчет она мне на ухо. Лба касаются теплые губы. Она вкладывает мне в ладонь что-то продолговатое, и я моментально ощущаю тянущую вниз тяжесть. Меч! — В тебе есть огонь. Пробуди его. Все получится. Я не успеваю ответить. Она выталкивает меня наружу и исчезает в снегу. Навсегда. Я остаюсь одна. Вокруг только рев ветра и падающие камни. Никакой спины впереди, за которой можно спрятаться. Только пустота. Даю себе минуту на отдых. С трудом просовываю руки в рукава, перехватываю меч и мешок, поглядывая на небо. Дышать трудно. Шуба греет, но не так, как ее рука. Сверху вновь валится ледяная шрапнель, от которой я успеваю увернуться. Взгляд мутнеет от инея, которым обрастают ресницы. Я делаю несколько шагов вперед и упираюсь мечом в наст, ловя воздух ртом. Мех меня не спасет. Она замерзла, и меня ждет та же судьба. Я оборачиваюсь к сугробу, что стал ее могилой, в надежде увидеть хоть что-то. Хотя бы торчащий локоть или колено. Что-то, что в последний раз подтвердит мне, что она действительно была. Что она ходила, дышала, смеялась и называла меня “суповым наборчиком”. Подтвердит, что я ее не сберегла. Что я виновата в ее смерти. Сквозь плотную снежную массу вдруг пробивается свет. Лучик, второй, третий — через несколько секунд сугроб уже светится, как маленькое солнце. Я зачерпываю этот светящийся снег голой ладонью, пытаясь удержать ускользающее тепло, но оно движется дальше, словно она плывет под этим слоем вечной мерзлоты, как русалка. Сначала ничего не происходит. Только холод, такой жгучий, что хочется выть. Я зажмуриваюсь, вспоминая её голос. "В тебе есть огонь". Где он? Ну же! Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, что-то болезненно сжимается. Горячая волна толкается в ребра, обжигает легкие, скручивает желудок спазмом. Я сгибаюсь пополам, не в силах вдохнуть. Это не мягкое тепло, это лава. Она прорывается сквозь ледяные заторы в венах, раздирая их изнутри. — Давай... — хриплю я, выпрямляясь через боль. Снег в моем кулаке шипит и испаряется белым паром. Моя кожа тлеет изнутри, вены вспухают светящейся сеткой. Огонь наконец пробивает последние барьеры и вырывается наружу. Моя кожа сверкает золотом, совсем как у Старшей, и жар расползается по телу, уничтожая пронизывающий пространство холод. Я запрокидываю голову, делая глубокий вдох. Столп света, охватывающий меня, стремится ввысь и врезается в грохочущие небеса, озаряя всю Равнину. Она отпустила меня, чтобы спастись. Или чтобы спасти нас обеих. Теперь я буду светить за двоих.