Возвращение

***

Лето в Токио слишком жаркое и громкое. В Токио — особенно, даже если это скорее окраина. Солнце печет сквозь листву, и не спасает даже тень: капельки пота все равно появляются где-то на загривке и стекают за шиворот. Мегуми недовольно кривит губы из-за прилипнувшей к спине футбулки, поудобнее перекидывает лямки спортивной сумки на плече и ворошит уже взмокшие у корней волосы. В такую погоду хочется забиться куда-то под кондиционер и забыть к чертям про всех и вся. Тем более, что у него уже вроде как есть опыт. Еще не поздно повернуть назад? А то от влажности и правда голова кругом. Щурит глаза под настойчивыми лучами и все равно подставляет лицо под тепло, отогреваясь за прошедший год. Терпит противную соль на коже, бьющий свет и мерный, но уже такой непривычный стрёкот. От цикад он отвык больше всего. Боги, как же громко… Дым оставляет во рту неприятный привкус никотина; Мегуми гоняет языком горечь и думает, что вообще-то обещал бросить. Даже не себе: себе-то ладно, а вот Сатору хлопнет по плечам, посмотрит этим своим взглядом, что сразу станет почему-то стыдно, будто ему все еще двенадцать, и он неснойсный мальчишка со сбитыми кулаками; Нобара сморщит свой аккуратный носик, как только учует запах и ткнет куда-нибудь под ребра до лёгкой ноющей боли — рука у неё все же тяжелая; а Сукуна… пхах, Сукуна опять будет фыркать и строить страдальческие рожи, чесать гончих за ухом, как и самого Мегуми, сам лезть под руки и путаться ногами. Может наконец выкинет полупустую пачку, раз уж сам Фушмгуро такое осилить не может. Сукуна много чего будет делать. Самого Сукуны будет очень много — одна из причин, почему Мегуми все же вернулся. Может, он даже соскучился по его неадекватному каркающему смеху и теплым рукам. Но пока что без рук — сначала душ и кондиционер, или вентилятор на крайний случай, а уже потом Сукуна со своими горячими лапищами. Светит ему скорее полуживой вентилятор, потому что между собой никто так скорее всего и не скинулся на технику, а спонсировать их почему-то совет не собирался. За первое же задание Мегуми попросит кондиционеры. Хотя бы по одному на каждый этаж. Ну ладно, за первые несколько заданий — мелочи, в самом деле. Особый уровень или новенький и красивый кондей на гарантии? Еще немного, и слюнки потекут, если ещё нет. Особый, так особый — Мегуми не привередливый. Ну так вот: особый уровень, охложденный воздух, чтобы до приятных мурашек и колючек на кончиках пальцев, а потом можно и Сукуну под боком, чтобы он потрепал по голове, дал укусить с задней стороны шее прям под линией волос и со смешком назвал собакой несчастной. Должно быть, наверное, оскорбительно, но Фушигуро себя собакой, почему-то, и ощущал. Может быть Акита-ину, только, судя по всему, знатно так уставшей и побритой заботливыми хозяевами, что теперь больше походил на помесь бегемота с носорогом. Ну ладно, безумно соскучившийся Акита-ину, которая даже пообниматься придёт и хвостом повиляет, если нужно. Ну мелочи же. Жаль, хвоста нет. — Широ, — Мегуми выдыхает полупрозрачный дым, хлопая себя по бедру рукой. Недовольно цыкает, когда забывает о сигарете, и отряхивает крупинки пепла со штанины. Гончая поднимает заинтересованную морду из кустов и наконец перестаёт рыскать по траве. Едва ли шикигами, конечно, может что-нибудь сожрать и потом блевать, да так, что рабочие часы ветеренарки аргументом не станут, но все же… Он параноик, ладно? Боги, какой же ужас был в Америке — оттаскивать её от каждого куста, дерева, да чего угодно. Он серьёзно составлял маршрут, чтобы обходить все мусорные баки по кругу. — Пойдём домой, — а домой ли? Пошло столько времени, что привычные цикады кажутся ужасно оглушительными, а от летней японской духоты почти плохо. Он, наверное, даже палочками есть разучился. Должен ли был вообще возвращаться? Для него осталась одна пара приборов хоть у кого-то? Он так быстро тогда уехал — почти сбежал, когда самую малость запахло жаренным. Сатору сказал, что им всем стоит отдохнуть после того дерьма, что устроил Кендзяку, но едва ли это все хоть немного волновало. Нет, в смысле, конечно волновало, просто… блять, ну не так сильно, как остальное, ладно? Просто он в моменте будто оказался босиком на обочине с разряженным телефоном в руках — хер знает, что делать и как справится с кровящей кожей. Он никогда не хотел быть магом. Ему незачем было спасать людей — все равно. Он мог сражаться за справедливость, цепляясь за правду зубами, но проклятия… Убить свою жизнь за какую-то неощутимую мнимую благодарность и награду? — не то чтобы оно было ему важно. Зачем? Поставить ради этого под удар всех остальних? Отринуть их и сдохнуть в одиночестве от какого-нибудь особо изворотливого третьего уровня, просто потому что оказался недостаточно хорош? Для чего? Он был слишком эгоистичен для подобного. Мегуми сражался ради Цумики. Он пошел за чудоковатым парнем, что выловил его в подворотне, потому что родное семейство скорее убило бы, нежели вообще забрало её в клан; числился за колледжем, потому что ему нужна была гарантия её безопасности и связанные руки Дзенинов; изгонял проклятия, потому что должен был найти источник её метки. Мог бы — поменял их местами. Он должен ей слишком много. Она была первым и последним, что вообще хоть когда-то у него было. Ему просто нечего было делать здесь, когда Цумики не стало. Он просто ничего не мог, потому что не сумел дать ей даже того, что она заслуживала. Она умерла, потому что он оказался слишком слаб, потому что посмел подумать, будто справляется. Она умерла только по его вине. Он не смог спасти Цумики — зачем ему всё остальное? Он разочаровал Годжо. Точно разочаровал, даже если он никогда в этом не признается — Сатору не стал бы даже в шутку. Но ведь точно разочаровал: Мегуми не справлялся. И не справлялся слишком долго. Он был гребаным баластом, даже когда пытался что-то сделать. Он оказался недостаточно хорош, чтобы хотя бы стоять рядом. После похорон — стал совсем бесполезен, плывя по течению и наблюлая как со стороны. Кажется, больше мешался под ногами. Исполнял все, что не скажет Сатору, но этого было мало. Этого не хватало, потому что тот ад не заканчивался: люди продолжать дохнуть пачками, а Фушигуро блевать по ночам от услужливо подкинутых во сне картинок с гробом и кровью. И тёплые руки на спине не помогали, потому что на Мегуми накатывали далекие детские воспоминания, как он точно так же сидел, выталкивая из желудка все содержимое во время болезни, а тонкие девичьи ладони гладили между лопаток. Это был первый год, как Тоджи свалил и парочка месяцев, как мамаша Цумики точно так же растворилась в воздухе. Умудрился подхватить какую-то херь, пока слонялся по подворотням, дергая у зазевавшихся кошельки, и, наверное, сдох бы как последний ублюдок, если бы не те руки. Ничего кроме рук то и не было. Поэтому, когда вдруг чувствовал на себе чужие — более широкие, горячие, ползущие вверх по шее, чтобы убрать отросшие волосы, становилось хуже. Так, что почти каждый раз он ловил немую истерику и убился бы однажды, отпусти его хоть на секунду. Почему-то из всего дерьма его всегда вытаскивали чьи-то руки, даже если он сам должен был это делать для них. С Сукуной было тяжело. У них и до этого были проблемы. Хотя, проблемы скорее были у самого Мегуми, потому что Сукуна был слишком прост и уперт в этом плане, что казалось, он решил это еще парочку лет назад. Даже жаль, что Фушигуро не предупредили, потому что он начал метаться от горячего к холодному, пытаясь разобраться в себе и в том, что он вообще делает. А делал то слишком много, то вообще ничего: вот он насилует свою голову несколько недель и неловко топчется на одном месте, боясь сказать; а вот Сукуна всё сам понимает — читает как-то его мысли и вытаскивает их наружу, но уже через несколько дней Мегуми блюет в их общей ванной, душа слезы и скулеж подбитой псины. Широ довольно клацает зубами, догоняя, и уходит чуть вперед, пытаясь схватить чёрный хвост, пока Куро только недовольно бурчит, каждый раз почти лениво выдергивая конечность из навязчивой пасти. Мегуми дергает уголком губ в подобии улыбки: что-то это напоминало. Или кого-то. Фушигуро как-то совсем неуместно оглядывается, вспоминает дорогу, по которой тысячи раз сбегал из колледжа в город по ночам вместе с Итадори и Нобарой, и все кажется слишком большим, просторным и цветным. Словно что-то неуловимое все же случилось, что-то изменилось, но ему не вспомнить, сколько не вглядывайся. Даже немного стыдно. Гето, только занявший прост деректора, тогда сказал о возможности уехать. Честно? — Мегуми даже не спрашивал, куда и на сколь. Взгрызся в эту возможность и был согласен хоть на край света и ночевать на свалке, лишь бы не Япония — душило. Не помнит, как тогда и какие бумаги подписывал, как собирался, держал билет и загранник в трясущихся руках, прощался. А он вообще прощался? По-любому даже никому ничего не сказал. Годжо узнал как само собой разумеющееся — если бы не реальная работа, которой его нагрузили по приезду, чтобы голова наконец перестала закипать от одних мыслей и все силы, что остались после того ужаса, уходили на работу, можно было бы подумать, что идея его. Но с Сатору станется закинуть его куда-нибудь в отель «всё включено» на берегу моря, обмазав солнцезащиткой и сунув в руки отвратительно сладкий коктейль. Не факт, что Мегуми не попытался бы утопиться в том самом бокале. Сукуна догадался, наверное, сам. У него впринципе была какаято особая техника — читать Мегуми Фушигуро лучше, чем это делает он. Просто сканировал его взглядом и вытаскивал все на поверхность, раскладывая по полочкам. Так что Сукуна не удивился, когда нашел его панически метающимся по квартире, и просто помог скидать вещи в чемодан, а после уронил на кровать, накрывая ему глаза рукой, и заставил поспать те несчастные три часа. Каким-то образом оказывается с ним в аэропорту и толкает плечом, растрепав черный ужас на голове, когда Мегуми тормозит глупыми оленем, не решаясь пройти на посадку. Сукуна почему-то нечего не спрашивает и не берет с него никаких обещаний. Мегуми вообще не уверен, что они те дни разговаривали. И вот он вроде как вернулся спустя столько времени, но уже не уверен, что нужен тут хоть кому-то. Потому что… блять, потому что. У людей обычно есть жизнь, чтобы им не приходилось париться о чужом дерьме. Итадори с Нобарой он вообще нужен, когда так и не разобрался в себе, даже если смог слезть с успокоительного и лошадинной дозы снотворного? Сатору все ещё может ухмыльнуться своей фирменной и надрать ему задницу на спаринге, только потому что ему неймется помериться с сильнейшим? С почти отцом? Сукуна все ещё оставил его вещи? У него есть кто-то? Они живут в той квартире? Мегуми боится, что да, и в то же время одна только мысль, что он заставил их столько его ждать, почти убивает. Лучше бы забыли. Лучше уж не нужен, чем то удушающее чувство вины и новый виток. Нужно будет сходить к Цумики. К ней ведь некому даже ходить, а он и этого сделать не смог. Просто… блять. Он задушенно выдыхает, видя знакомые корпуса. Собаки уносятся вперед с громким лаем, будто специально оповещая всех в округе, что вот он — Фугигуро Мегуми. Приехал, чтобы в лицо услышать, что нахер тут не нужен. Сжимает зубы до тихого скрежета, заставляя себя успокоиться хотя бы на минуту, тушит сигарету о подошву кросовок и щелчком отправляет бычок в первую же муссорку. Давай, Фушигуро, не будь соплей. У тебя как раз вещей не много с собой — таскать не устанешь. Как приехал, так и уедешь. Ладони все равно становятся мокрыми и липкими. Шагает почти на угад, легонько потягивая за тонкую нить, что связывает с ним шикигами, и следует за ними, чувствуя, как медленно затягивается веревка на шее. Перед смертью не надышишься, да? Сам ведь кинул всех, так почему так боишься? Широ оказывается довольно поскуливающей в чужих руках, а Куро — припадающей на передние лапы и отвечающие на воркование в свою сторону счастливым лаем. У Мегуми что-то коротит в голове от картины, как Сукуна тискается с собаками. С его собаками. У Мегуми впринципе все как-то разом работать в организме перестает. Блять это его шикигами, а Сукуна сюсюкаеися с ними, как будто нечего не произошло. Словно так и надо. Возможно у него просто галлюцинации. Не стоило столько курить на пустой желудок. Фушигуро набирает побольше воздуха в грудь и практически заставляет себя подойти ближе, а не стоять вот так в нескольких метрах как тупой баран. Боги, это что? Колени трясутся? Серьёзно? Ты просто безнадежен. Значения сказать хоть что-нибудь. Просто выдавить из себя что угодно, лишь бы не зависать в этой непонятной тишине. Просто скажи, чтобы началось. Чтобы Сукуна наконец поднялся, оставив собак, и послал куда подальше. Открой уже свой бесполезный рот — из горла вырываются только сиплый выдох и непонятный хрип. Тебе даже сказать нечего. А Мегуми хотел бы — скучал. Скучал до нервной дрожи и разодраных в месево губ. Скучал так, будто это не он дал деру и бросил все позади. Так, словно это не он сменил номер и пропал для всех на эти полтора года. Скучал — слишком мало для того, что он чувствовал, и сейчас это бьет на отмашь по лицу до легкого звона в ушах. Скучал, потому что любит. Какой он идиот, что понял это только в тысячах километрах от сюда. Сукуна наконец встает, ровняется с ним, оглядывается с головы до ног, как будто проверяет, все ли на месте и не растерял ли Фушигуро свои конечности за это время. Склоняет голову чуть в бок, складывая руки на груди и ловит взгляд. Мегуми задерживает дыхание от нервозности и крепче сжимает лямки сумки у себя на плече. Смотрит долго — так сильно, что еще немного, и посыпятся искры, а на месте Мегуми просто окажется прозжённая яма до самого ядра земли. Непонятно дергает губой, снова проходится сверху вниз и прикипает глазами к тонкому шраму под глазом — отхватил почти в самом начале на одном из первых заданий в Америке и забил на нормальное лечение. Выглядит наверное просто ужасно. — Какой же ты проблемный Фушигуро, — вздыхает так устало, что Мегуми в его голосе кажутся нотки разочарования. Он знает. Знает, что разочаровал, что сбежал, что уже не нужен тут вообще никому, но больно. Все равно больно. Сукуна почему-то уничтожает то немногое расстояние, что было между ними, почему-то сгребает в крепкие обьятия, игнорируя влагу на коже, почему-то дышит ему в затылок, тычась носом в волосы. — Тебе лучше? — Сукуна держит его в руках, прижимает к себе ближе и чувствуется как что-то самое важное сейчас. Мегуми цепляется за ткань его форменного гакугана на спине, притирается куда-то под подбородком и чувствует жгучую тяжесть под веками. — Да, — соль появляется на щеках и остается на плотном вороте одежды. — Еще и плакса.