Пусть никто не понимает

1. — Я спрошу тебя ещё раз, — Хёнджин глубоко вздыхает, а ты закатываешь глаза, заранее готовясь к вопросу, который он задаёт уже в пятый раз. Или в шестой. Если быть честной, сейчас их могло быть уже с сотню. — Вы с Минхо вместе? — уточняет он. — Да, — отвечаешь ты так спокойно, будто уже произносила это не раз. — С Ли Минхо, — добавляет Феликс, будто без фамилии речь идёт не об одном из самых распространённых имён в Корее. — Все ещё да, — ты с трудом удерживаешься от резкости. — И… это не шутка? — осторожно спрашивает самый младший из вашей компании, Чонин. — А с чего бы это была шутка? — ты искренне удивляешься. — Мы встречаемся уже пару месяцев и вчера вечером официально об этом объявили… — Как ты вообще можешь говорить, что вы встречаетесь?! — возмущается Хёнджин. — Он же угрожает тебе каждый день! — Нет, — спокойно возражаешь ты. — Он угрожает тебе каждый день. — Вчера он принёс тебе обед и сказал, что отравил его! — вмешивается Чонин. — Да? — ты приподнимаешь брови. — Он флиртовал со мной. Это было мило. — Это была угроза! — почти стонет Хёнджин. Это определённо не было угрозой. Это был Минхо, который делал вид, будто ничего особенного не происходит, словно передавал тебе ненужные остатки четырёхдневной давности, а не свежую, ещё дымящуюся булочку бао и кимпап с тунцом — твои любимые блюда, между прочим. Его лицо оставалось непроницаемым, но уши предательски покраснели, когда он развернулся и ушёл, оставив тебя с самой вкусной едой на свете. Едой, которую, ты знала, он приготовил сам. — Он спрятал твои учебники, как и на прошлой неделе! — подаёт голос Феликс. Потому что ты просидела в библиотеке шестнадцать часов подряд, выходя всего дважды — в туалет и выпить одну чашку кофе. Минхо решил, что у тебя вот-вот вытекут глаза, если ты ещё хоть раз посмотришь на страницы. Он выхватил учебники прежде, чем ты успела моргнуть, и убежал, зная, что ты всё равно придёшь за ними к нему в общежитии. А там он накормил тебя куриным супом с лапшой и буррито, укутал в одеяла и настоял, чтобы ты поспала. Ты спала лучше, чем за последние недели, и вдруг поняла: доводить себя до полного изнеможения — вовсе не лучший способ учиться. — А помнишь, как мы ужинали в ресторане, и он спросил тебя, знаешь ли ты, почему у тебя два глаза и почему людям нужны две палочки для еды?! Ты начинаешь хихикать, вспоминая, как Минхо ревновал тебя к официанту, не подозревая, что это твой двоюродный брат Чанбин. Когда позже ты вернулась в ресторан и познакомила Минхо с тем самым «подозрительным» кузеном, он так растерялся, что буквально не находил слов, и ты находила это до невозможности очаровательным. — Я этого не понимаю, — Хёнджин качает головой. — Мне кажется, ты играешь в какую-то странную игру. Минхо странный. — Мне нравятся странности, — отвечаешь ты как можно непринуждённее. — Ну… — Вы не могли бы просто порадоваться за меня? — наконец говоришь ты. — Вы не могли бы просто… — Мы рады, правда, — перебивает Феликс. — Мы просто хотим быть уверены, что с тобой всё в порядке… что с тобой будут обращаться правильно. Домашние обеды, спасавшие тебя от бессонных ночей над учебниками. Забота, позволявшая тебе наконец отдыхать. Лёгкая ревность, превращавшаяся в бесконечные поддразнивания и тихие, милые стоны, срывающиеся с губ твоего парня. С тобой всё было в порядке и даже лучше. Почему они этого не видели? 2. — Ребята, пожалуйста, не спорьте… — Мы и не спорим. — Мы не спорим! Ты и Минхо говорите одновременно, демонстративно избегая смотреть друг на друга. Феликс и Чонин переглядываются и неловко возвращаются на свои места, будто надеются, что буря рассосётся сама собой. — Почему ты всегда так делаешь? — наконец ты поворачиваешься к Минхо. — Ты сам говоришь, что в следующий раз я заплачу, а потом просто… не даёшь мне этого сделать! — Ну извини, что хочу быть джентльменом! — Быть джентльменом — это не значит всегда платить, — парируешь ты. — Это значит проявлять уважение… — О, так теперь выходит, что я тебя не уважаю? — Я такого не говорила! — Ты буквально только что это сказала! — Ты даже не дал мне закончить! Если бы ты дал мне договорить, я бы сказала, что… — Ребята! — шипит Хёнджин. — Вы устраиваете сцену, а я только что устроился сюда на работу! — Прости, Джинни, но Минхо… — Мне всё равно! — выдавливает он. Ему не всё равно. Но ему нужна эта работа, и ему нужно, чтобы его друзья наконец заткнулись. — Просто оплатите счёт и уходите, пожалуйста. В его взгляде столько мольбы, что вы с Минхо одновременно вздыхаете. И пусть это культурно не совсем уместно, ты точно собиралась оставить ему щедрые чаевые — за то, что он вообще согласился работать в этом барбекю-ресторане. — Вот, держи, Джин, — Феликс протягивает ему счёт, оплатив сразу за всех. — Прости нас. — Тебе не за что извиняться за эту парочку, Ёнбок, — устало вздыхает Хёнджин, но деньги всё же принимает. — Ликс, дай мне заплатить… — начинаешь ты, но Феликс уже поднимает Чонина со стула и, не говоря ни слова, выводит его из ресторана, оставляя вас с Минхо позади. — Я правда не понимаю, как вы двое вообще можете быть вместе, — признаётся Хёнджин. Ты знаешь, что он говорит не со зла, что в нём больше заботы, чем осуждения, но легче от этого не становится. Ты тоже встаёшь, кланяешься и искренне извиняешься перед одним из самых близких друзей, прежде чем направиться к выходу. Минхо идёт за тобой, не отставая ни на шаг, и, проходя мимо, бросает на Хёнджина угрожающий взгляд. — Эй! Подож… Минхо хватает тебя за руку — не больно, но достаточно крепко, чтобы ты не смогла вырваться. Он ведёт тебя мимо витрин и вывесок, пока не затаскивает в узкий боковой переулок. Ты оказываешься прижата спиной к холодной кирпичной стене. — Мин… — Им не обязательно нас понимать, ладно? — начинает он. — Я знаю, что они говорят. Знаю, что они думают… что кто-то вроде тебя не может быть с кем-то вроде меня. Ты — сладкая, как сахар. Он — горький, как американо, который пьёт. Минхо считает чистой случайностью то, что ты здесь. Что ты его. Его девушка. Любовь всей его жизни. Как ему это удалось — он не знает. А ты каждый раз говоришь одно и то же: судьба. И, если честно, спустя месяцы, в которые ты всё ещё рядом, он начинает верить, что так и есть. Ты открываешь рот, но Минхо накрывает его ладонью, не давая тебе заговорить. Если бы кто-то увидел вас сейчас, ты даже не знала бы, как объяснить то, в каком положении вы оказались. — Мне не нужно, чтобы нас понимали, — продолжает он. — Чёрт возьми, мне вообще не нужно ничьё понимание! Мне не нужно одобрение твоих друзей, и, может быть, мне следовало бы его хотеть… но я не хочу. Мне нужно только одно. Ты. Мне нужно, чтобы ты понимала: в нас есть смысл. В том, что между нами, есть смысл. И пока он есть для нас — этого достаточно. Они могут не понимать. Мы понимаем друг друга. Ты не можешь удержаться от улыбки, даже когда он зажимает твой рот рукой. Минхо выглядит взволнованным, напряжённым — будто сама мысль о том, что ты можешь поверить во что-то другое, пугает его до дрожи. Ты легко проводишь языком по его ладони. Он хмурится и убирает руку, но когда собирается что-то сказать, ты останавливаешь его иначе — прижимаясь к его губам своими. — Минхо… Ты хватаешь его за рубашку, и он буквально врезается в тебя. Ты слегка ударяешься затылком о стену, но тебе всё равно — ваши тела прижаты друг к другу, а его поцелуй жадный, отчаянный. Ты отстраняешься, чтобы вдохнуть, а он в последний раз прикусывает твою нижнюю губу, прежде чем отступить. И тебе тут же хочется снова притянуть его к себе — его раскрасневшиеся губы, торчащие кроличьи зубы и тяжёлое дыхание сводят тебя с ума. — Никогда больше не говори «такая, как ты», «такой, как я», — тихо, но жёстко говоришь ты. — Даже не думай, что я выберу кого-то другого. — Я не думаю… — Тогда не смей думать о себе так плохо, — перебиваешь ты. — Я не потерплю клеветы на моего парня. Минхо приподнимает бровь, и желание засунуть свой язык ему в глотку или опуститься на колени и взять его член в рот становится очень реальным. — Правда? — Правда, — окончательно подтверждаешь ты. — Я этого не потерплю. — И что ты собираешься с этим делать, м-м? — Ли Минхо, — предупреждающе говоришь ты. — Мы не будем превращать твои сомнения в ролевую игру. — Почему нет? — он тянет это слово почти жалобно. — Потому что… — ты вздыхаешь, — потому что я уложу тебя в нашу постель, свяжу и буду поклоняться каждой клеточке твоего тела, пока ты наконец не поверишь, насколько сильно я тебя люблю. — Да, — Минхо едва сдерживает смех, глядя на твоё надутого вида лицо и нарочито серьёзный тон. — Я знаю, как сильно ты меня любишь. — Очевидно, недостаточно. Он наклоняется ближе, прижимается лбом к твоему и целует тебя в кончик носа. — Моя дерзкая чагия. — Твоя, — тихо отвечаешь ты. — Моя, — повторяет он, уже с улыбкой. А позже, в постели, когда Минхо будет привязан к изголовье твоей кровати и ты будешь скакать на нем, как на Олимпийских играх, твои бедра будут гореть, а руки будут оставлять следы от ногтей на его крепких грудных мышцах, ты не сможешь удержаться и скажешь ему об этом. — Это все, что имеет значение, Мин. То, что ты сказал ранее. Пока мы понимаем друг друга. Тогда все остальное не имеет значения. Минхо стонет, когда кончает в тебя, и ты прижимаешься к его груди, целуя вспотевший лоб, пока пытаешься снять с него наручники, прежде чем он перевернет тебя на спину, а сам, приподнявшись на локтях, нависнет над тобой. — Это все, что имеет значение, — Он соглашается с этим утверждением, потом снова захватывает твои губы и снова проникает внутрь. 3. — Ты не купил ей букет? — Хёнджин хмурится, сидя за столом, отведённым для друзей: Феликс — по одну сторону от него, Чонин — по другую, а Минхо устроился между ними. Минхо моргает, осознавая, что вопрос адресован ему. — А зачем мне покупать ей цветы? Хёнджин усмехается. — Ты это сейчас серьёзно? — Это выпускной твоей девушки, — терпеливо поясняет Чонин, словно этого должно быть достаточно. — Я знаю. Я здесь, — невозмутимо отвечает Минхо. — Я даже галстук купил специально для этого события. — С кошками, — Хёнджин шумно втягивает воздух. — Ты купил галстук с кошечками. — Это всё равно галстук! — тут же заявляет Минхо. — Минхо-хён… — снова пытается Чонин. — У всех, кто пришёл сюда ради кого-то, есть букеты. Минхо оглядывается вокруг — и да, наблюдение безупречное: повсюду в руках огромные, пышные букеты. — Правда, что ли? Хёнджин стонет так громко, что люди за соседним столом бросают на него косые взгляды. Он отвечает им тем же. — Минхо-хён, ты меня убиваешь. — Правда? — Минхо приподнимает бровь. — Я вообще-то планировал твоё убийство на тридцатилетие, но если ты хочешь умереть раньше… Хёнджин, наконец, хлопает его по груди и, как последний трус, пересаживается ближе к Чонину. Минхо ухмыляется, чуть приподнимая верхнюю губу. — Надеюсь, оно того стоило, Хван Хёнджин. — Хён! — огрызается Чонин. — Ты же не глупый. — Спасибо, — сухо отвечает Минхо. — Хён просто… не такой, как все. — А почему ты не принёс букет? — наконец спрашивает Феликс. — Забыл? Хочешь, я куплю ей сам? — Нет. — Нет? — Нет. Минхо ничего не забыл. И Минхо не собирается позволить Феликсу покупать цветы тебе. — Но… — Ш-ш-ш, — одёргивает его Минхо. — Церемония начинается. *** — Ты сделала это! Хёнджин подхватывает тебя и кружит в воздухе, смеясь. Выпускная шапочка слетает с твоей головы и падает прямо к ногам Минхо. Он наклоняется, поднимая её, и когда выпрямляется, ты уже в объятиях Феликса. Чонин терпеливо ждёт своей очереди, чтобы тоже тебя обнять. И только когда этот вихрь наконец утихает, ты поднимаешь взгляд — и ваши глаза встречаются. У Минхо перехватывает дыхание. Ты буквально сияешь: широкая улыбка, блестящие глаза, румянец на щеках. Он делает шаг вперёд, и ты встречаешь его на полпути. — Ты сделала это, — шепчет он. — Я сделала это, — легко соглашаешься ты. Минхо осторожно водружает шапочку тебе на голову и поправляет её, закрепляя как следует. — Закончила школу с отличием, но удержать эту чёртову кепку всё равно не можешь, — он цокает языком, изображая притворное разочарование. — И это всё, что ты скажешь? — доносится возмущённый голос Хёнджина. — Ни объятий, ни цветов, а теперь ещё и это… — Мы дадим им отпраздновать, — поспешно вмешивается Феликс, утаскивая Хёнджина в сторону. — Поздравляю вас ещё раз! — Спасибо, ребята! — кричишь ты им вслед, но взгляда не отводишь: всё твоё внимание приковано к Минхо. — Я заказал столик на ужин, — он мягко касается твоей щеки, большим пальцем поглаживая кожу. — В том новом месте. Стейк-хаусе, куда ты хотела пойти. — Минхо… Конечно, он это сделал. Ты говорила об этом всего пару недель назад, обмолвилась, что хотела бы попробовать стейки, но тут же отмахнулась, увидев меню и сумасшедшие цены. — И ты позволишь мне угостить тебя, — продолжает он, — и не будешь спорить. Потому что ты только что получила диплом, над которым я видел, как ты трудилась годами. И я… — он на секунду запинается, — я так горжусь тобой, чагия. Он редко называет тебя так на людях, и от этого обращения у тебя перехватывает дыхание. Его пальцы скользят по твоей щеке, потом по руке, переплетаясь с твоими пальцами. — Пойдём? Это то, чего не видят твои друзья. То, как Минхо заботится. То, как он запоминает каждую мелочь. То, как, вероятно, экономил на всём, чтобы сводить тебя туда, куда ты хотела, даже зная, что ни один стейк не сравнится с тем, который он готовит для тебя сам — часами стоя у своей машины су-вид, добиваясь идеальной прожарки. А позже, когда вы возвращаетесь домой — сытые, довольные, с тёплым спокойствием в груди — ты останавливаешься на пороге. На столе, в центре комнаты, стоит букет роз. Из лего. Аккуратно собранный, в вазе. Минхо подходит сзади, обнимает тебя за талию и целует в шею. — Всё-таки ты подарил мне цветы. — Я не дарил тебе настоящие цветы, — усмехается он. — Если бы я это сделал, у тебя случился бы анафилактический шок. Ты смеёшься и облокачиваешься на него, когда его губы согревают твою кожу. Он мог бы просто объяснить Хёнджину про аллергию. Но ты знаешь Минхо: если кто-то считает, что знает тебя достаточно хорошо — он должен знать такие вещи, а не устраивать допросы. Минхо проводит языком к твоему уху и легко прикусывает мочку. — Зато эти проживут вечно, — шепчет он. — Прямо как мы. — Минхо… — стон срывается сам собой. Он разворачивает тебя одним движением и ловит этот звук губами, будто это самое необходимое ему сейчас. Лучшего праздника ты и представить не могла. 4. — Эй, у тебя получилось! Хёнджин подхватывает тебя и кружит, и ты смеёшься, позволяя ему это, прежде чем оказываешься усаженной на край дивана. Феликс и Чонин тут же налетают следом, обнимая тебя с двух сторон. — Да! — с восторгом подтверждаешь ты. — Конечно, получилось! — Что будем пить сегодня вечером? — тараторит Хёнджин. — У них тут просто потрясающий арбузный дайкири, тебе обязательно надо попробовать! А где Минхо? Он уже в баре? Я скажу ему заказать нам… — Минхо здесь нет, — отвечаешь ты. — Но дайкири звучит отлично! Ребята, по одному? Первый раунд за мой счёт! — Его нет? — улыбка Феликса слегка меркнет. — Почему? — Что? А, у него поздний ужин с коллегами. — И ты не пошла с ним? — удивляется Чонин. — Могла бы вообще не приходить! — Я не хотела ничего отменять. И не хотела идти с Минхо, — пожимаешь плечами ты. — Так что… выпьем? Ты уже направляешься к бару, не дожидаясь ответа. — Четыре арбузных дайкири, пожалуйста! — Почему бы ей не пойти с Минхо и его коллегами? — тихо говорит Хёнджин, когда ты отходишь. — Осталось всего… полгода до его тура, да? Он же уезжает как бэк-танцор с новой мужской группой. Феликс и Чонин кивают. Это вопрос? Или утверждение? — Думаешь, они поссорились? — Пфф, — фыркает Феликс. — Они всегда спорят. — Нет, я имею в виду… по-настоящему? — Они всегда «по-настоящему» спорят. — Ты понимаешь, что я имею в виду, Хёнджин. Хёнджин прикусывает губу и задумывается. — Кто знает. Я их не понимаю. — Мы никогда их не понимали, — пожимает плечами Феликс. — Но они как-то работают. — И всё же… как? — с искренним любопытством спрашивает Чонин. — Они вместе почти три года, да? Почему мы никогда не видели, чтобы они целовались? Или держались за руки… или… — Я даже не знаю, рад я этому или нет, — признаётся Хёнджин. — Если бы мы хоть раз застали их, мы бы им этого не забыли! — смеётся Феликс. — Может, поэтому Минхо и не прикасается к ней при нас? — задумывается Чонин. — Как думаете… он вообще к ней прикасается? — Что за вопрос?! — Нормальный вопрос! Разве пары не должны быть… влюблёнными? — Выпивка! — ты решаешь, что это идеальный момент вмешаться, потому что больше слушать их разговоры о тебе и Минхо невозможно. Это похоже на заезженную пластинку — один и тот же фрагмент, снова и снова. Им не нужно видеть ваши прикосновения, чтобы вы были счастливы. Не нужно постоянной близости напоказ, чтобы быть преданными друг другу. И не нужно доказывать любовь миру, если вы уже узнаете её друг в друге. Они не видят, как Минхо сжимает твоё бедро под столом во время ужинов. Не видят, как его пальцы лениво перебирают твои волосы во время вечеров кино, когда ты устраиваешься рядом на диване. Не видят, как он несёт тебя на спине после долгих танцевальных репетиций, потому что у тебя сломался каблук на неровном бетоне по дороге к нему после твоей обычной девятичасовой смены. Они не замечают, как он целует тебя, чтобы угадать, какую помаду ты сегодня выбрала, и попробовать её на вкус. Не замечают, что он всегда первым предлагает тебе угощение — неважно, по какому поводу. Это не твоя вина, что они этого не видят. Не твоя вина, что они предпочитают не замечать. Не твоя вина, что ваши отношения существуют для двоих, а не для публики. Вы любите друг друга не всегда физически — и в этом тоже есть любовь. Именно поэтому каждую зиму Минхо кладёт грелки для рук в карманы твоего пальто, чтобы утром твои пальцы не мёрзли от пронизывающего корейского холода. Поэтому ты каждый вечер проверяешь, чтобы в кофемашине была свежая порция зёрен — для его утреннего кофе. Поэтому ранним утром он напускает пар в душе, а потом оставляет тебе приятные послания на запотевшем зеркале: «Доброе утро!» «Удачи сегодня!» «Я люблю тебя!» «Ты храпишь!» Поэтому ты массируешь его ноющие мышцы после бесконечных часов репетиций и сложной хореографии. — Мне пора! — кричишь ты, пробираясь сквозь море тел после танцев. Ноги гудят, во рту сухо после нескольких стаканов дайкири. — Мы вас проводим! — Не надо! — перекрикиваешь музыку. — Увидимся на следующей неделе. Как обычно — ужин вместе! *** — Ого, — смеётся Минхо, когда ты спотыкаешься прямо у выхода из клуба. — Ты в порядке? — Влюбляюсь в тебя, — шепчешь ты, и холодный ночной воздух обрушивается на тебя, как кирпичная стена, усиливая действие алкоголя. — И, между прочим, не в первый раз! — Нет? — Минхо смеётся. — А когда был первый? — Каждый раз, когда вижу. Минхо не может не улыбнуться — такую любовь к себе невозможно не принять. — Поехали домой, — мягко говорит он. Оказавшись в постели, укутанная теплыми одеялами, ты почти сразу проваливаешься в сон. Минхо осторожно смывает с твоего лица макияж, каким-то чудом умудряется почистить тебе зубы, переодевает тебя в свою футболку и шорты — которые, по твоему мнению, давно уже общие. Ты тонешь в его вещах, пахнущих им, пока он проверяет телефон и видит несколько пропущенных вызовов. — Феликс? — Хён! — в трубке звучит пьяный, взволнованный голос, и Минхо тут же уходит в гостиную, чтобы не разбудить тебя. — Она нормально добралась? Она сказала, что поехала на убере, но так и не написала, что дома… Минхо с трудом сдерживает смех. — Она дома. Спит как убитая. — Ей очень понравились арбузные дайкири! Минхо прикусывает щёку изнутри, мысленно откладывая это для утренних поддразниваний. — А вы все нормально добрались? — Да, да… Хён, можно тебя кое о чём спросить? — М-м, — тянет Минхо вместо ответа. — Почему она не пошла с тобой и твоими коллегами сегодня? Минхо на секунду теряется. Почему бы ей туда идти? Скучный ужин, разговоры о работе, о выступлениях, о том, какую обувь им придётся купить специально для выступлений… Ты предпочла провести вечер с друзьями. А Минхо всё равно не смог бы сосредоточиться, если бы ты была рядом — твоё присутствие превращает всё остальное в фоновый шум. Как он вообще умудряется жить с тобой и при этом оставаться функциональным человеком — загадка. Особенно по утрам, когда у тебя растрёпанные волосы и ты ходишь по квартире в его пушистых тапочках с кроликами, на два размера больше нужного. — Хён? Ах да. Телефон. — Она хотела пойти к вам, — спокойно говорит Минхо. — Она хотела быть с друзьями. И, судя по всему, отлично провела вечер. — Мы… мы тоже так сказали. Ну вот. Точка зрения подтверждена. — Ладно… спокойной ночи, хён! — Спокойной ночи, Феликс. Минхо отключается и, вздохнув, возвращается в спальню, чтобы снова лечь рядом и притянуть к себе. То, что пары не могут провести вечер порознь, не вызывая подозрений, кажется ему смешным. Это не имеет значения, — напоминает он себе, потому что ночь всё равно заканчивается так, как должна: ты в его объятиях, где тебе и место. Утром тебя встречает прикроватный столик с бутылкой воды и двумя таблетками обезболивающего. А когда ты заходишь в душ, на запотевшем стекле уже ждут слова, от которых ты сразу улыбаешься: «Я тоже влюбляюсь в тебя по уши, чагия. Но в следующий раз не забудь оставить чаевые водителю убера!» 5. — Я просто не понимаю, как тебя это устраивает. — Ты сейчас проецируешь, Джинни? — усмехаешься ты. — Тебе втайне нравились угрозы фритюрницей и салфетки, застрявшие у тебя в горле? Хёнджин не смеётся. Даже не улыбается. Он просто внимательно смотрит на тебя, пока ты подносишь к губам чашку кофе, густо посыпанного корицей, и делаешь глоток. — Я серьёзно, — говорит он. — Я правда не понимаю, как ты можешь так спокойно относиться к… Он не давал тебе покоя неделями. Как и остальные — Феликс, Чонин. Это начинало сводить с ума. Они не понимают твоих отношений с Минхо? Ладно. Они никогда их не понимали. Но вы с Минхо понимали друг друга. Вот что важно. Вот что должно иметь значение. И всё же — сейчас это начинало бесить по-настоящему. — …к тому, что Минхо получит работу своей мечты и уедет в тур по Японии в составе бойз-бэнда? — огрызаешься ты, намеренно заканчивая его мысль самым ядовитым тоном, на какой способна. — Я счастлива за своего парня, Хёнджин. Это всё, о чём он мечтал, и я буду поддерживать его. — Находясь за тысячи километров отсюда! — не отстаёт он. Хёнджин всегда был склонен к драме — споры были одним из слабых мест вашей дружбы. Но сейчас всё было иначе. По-другому. — У вас вообще есть время общаться? — продолжает он. — Сообщения? Звонки? Видеочаты? Нет. — Он буквально в туре, Хёнджин, — говоришь ты сквозь зубы. — Он танцует часами. Когда не на сцене — за кулисами. Когда не за кулисами — спит в гостинице. Весь тур — одно сплошное движение. — Значит «нет». — Это значит, «он чертовски занят», Хёнджин. — Слишком занят, чтобы общаться со своей девушкой? Да. — Очевидно. Потому что разве это не очевидно? Ты не ждёшь, что он будет звонить и болтать о пустяках, когда он весь в поту, выжатый, мечтающий о душе, горячей еде и подушке под головой. — И тебя это правда устраивает? — не сдаётся он. — Позволять вашим отношениям… — Я не позволяю своим отношениям что-либо делать, — резко обрываешь ты. — Я поддерживаю своего парня. И я не понимаю, в чём проблема. Это вообще не твоё дело. — Япония сменится туром по Штатам, потом по Европе, — перечисляет Хёнджин. — А потом что? Пара недель дома? И снова репетиции, снова отъезды… — Я прекрасно понимаю, каким будет будущее Минхо. — А ты в нём есть? Ты сжимаешь челюсти так сильно, что боишься, как бы не треснул зуб. — Прости, что? — Ты есть в этом будущем? — тихо, почти жестоко уточняет он. — Где там место для тебя? Куда ты вообще вписываешься? — Да пошёл ты. Ты резко встаёшь, даже не думая о кофе, к которому почти не притронулась. — Как ты смеешь… — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно… — Ты и делаешь мне больно! — срываешься ты. Посетители оборачиваются, кто-то выглядывает из кабинок, по залу пробегает шёпот. — Дина… — голос Хёнджина звучит раздражённо. Будто ты его опустошила. Чёртова наглость. — Знаешь, раньше я правда думала, что это не имеет значения, — говоришь ты, сквозь стиснутые зубы. — Мы с Минхо решили, что неважно, понимаете вы нас или нет, потому что мы понимали друг друга. Но если ты спустя столько лет всё ещё не видишь, как сильно я его люблю — даже сейчас — тогда… — Я не хотел… — Мне жаль, что ты скучаешь по моему парню, Хёнджин, — обрываешь ты. — Но ты, чёрт возьми, не единственный, кто по нему скучает. *** Твой телефон вибрирует так резко, будто сирена прямо у уха. Ты вздрагиваешь, рука находит его почти вслепую. Сознание плывёт — ты что, задремала? Нет… дремота незаметно перетекла в сон. — Алло? — Чагия… — Минхо?! — если ты и не проснулась раньше, то сейчас точно. — Что случилось? Почему ты звонишь? Ты же должен либо тренироваться, либо спать! Или есть. Ты ешь? — Я ем, чагия, — вздыхает он. Он вздыхает. И ты сразу понимаешь — что-то не так. Ты просто это знаешь. — Что случилось? — Мне звонил Хёнджин. Желудок сжимается болезненным узлом. — Что? — Он сказал, что расстроил тебя. Что вы поссорились. — Он… он позвонил тебе? Но ты же так занят, я не хотела… Прости, что не позвонила. — Чагия. Ты сглатываешь — от одного этого тона. — Да, я занят. Но не настолько, чтобы игнорировать что-то подобное. И уж точно не настолько, чтобы игнорировать тебя. — Я не думаю, что ты меня игнорируешь! Это Хёнджин так сказал? Потому что я уже ему… — Я знаю, — перебивает Минхо. — Он мне всё рассказал. Снова вздох. — Прости, чагия. — Прости? — Прости, — повторяет он. — Прости, что меня нет рядом. Что я не дома. — Мин… — Я знаю, — быстро говорит он. — Я знаю, что ты меня не винишь. И я правда бесконечно благодарен тебе за поддержку, но… — он запинается. — Чагия, я не думаю, что смогу это сделать. К горлу подкатывает тошнота. — …Что? — Нет! Нет, я не это имел ввиду, — он торопится, почти задыхаясь. — Только не подумай. Я не про нас. Я о том, что не думаю, что смогу… быть так далеко от тебя. Я не думаю, что справлюсь. — Это твоя мечта, Минхо. — Это была моя мечта, — тихо отвечает он. — А потом я встретил тебя. — Нет. Нет, когда мы познакомились, это всё ещё было твоей мечтой! — ты почти кричишь. — Ты часами пропадал в репетиционных залах, танцевал до изнеможения. Когда вас взяли в тур, ты сам ставил хореографию! Это всё, чего ты когда-либо хотел… — Тогда почему мне кажется иначе? — перебивает он. — Почему мне кажется, что всё, чего я когда-либо хотел, сейчас разговаривает со мной по телефону за сотни километров отсюда? И это ломает тебя. Совсем. Ты идёшь по квартире в своих нелепых тапочках с отвисшими ушами — слишком большими для тебя — пока не падаешь на потёртый диван. С другой стороны — знакомая вмятина, идеально повторяющая форму Минхо. Только без самого Минхо. — Я так по тебе скучаю! — рыдаешь ты в трубку. — Никто не понимает, Минхо. Никто не понимает! — Я понимаю, — отвечает он. Его голос дрожит, и ты знаешь — он держится изо всех сил, позволяя тебе плакать за двоих. Потому что он упрямый. Потому что он всегда был таким. Он всегда понимал тебя. А ты — его. — В конце концов, это ведь главное, помнишь? — говорит он тихо. — Что я понимаю тебя, а ты понимаешь меня. — Ты не можешь вернуться домой ради меня, — умоляешь ты. — Ты не можешь просто всё бросить… — Ради тебя? — он слабо усмехается сквозь слёзы. — А кто сказал, что это ради тебя? Может, я хочу вернуться домой ради себя. Ты знала. Ты слишком хорошо его знала. Ты всегда его знала. — Это как тогда, — всхлипываешь ты, — когда ты утверждал, что мой обед был отравлен? Минхо наконец не выдерживает — всхлипывает, а потом смеётся, неловко, по-детски. — Он был отравлен. Любовным зельем. Мне же нужно было как-то заставить тебя в меня влюбиться, верно? Ты вытираешь лицо ладонями, стирая слёзы и сопли. — Ты невозможный. — До невозможного влюблённый в тебя. — Если ты вернёшься домой из-за меня, — шепчешь ты, — я никогда тебя не прощу… — Ты что, не слушаешь? Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя. +1. — Спасибо, что поехали со мной встречать Минхо. — Ты шутишь? — возмущается Чонин с таким искренним энтузиазмом, будто это его звездный час. — Я вообще-то уже нарисовал плакат с надписью «Добро пожаловать из реабилитационного центра»! Он произносит это с гордостью человека, который прекрасно осознаёт, что он маленький засранец — и именно этим особенно доволен. Феликс фыркает, не сдержавшись, и даже у тебя невольно расползается улыбка, когда ты бросаешь Чонину что-то вроде: «Приятно было познакомиться», — почти серьёзно. — Я правда рада, что он решил закончить тур, — говоришь ты скорее самой себе, чем остальным. Ты сидишь на пассажирском сиденье. За рулём — Хёнджин, сосредоточенный и слишком внимательный. Феликс и Чонин развалились сзади — в твоей машине места более чем достаточно, чтобы уместить не только твоего парня, но и весь его багаж, как физический, так и эмоциональный. — Ты? — удивляется Хёнджин, бросая на тебя быстрый взгляд. — В какой-то момент он действительно был близок к тому, чтобы вернуться раньше… — ты на секунду замолкаешь, подбирая слова. — Но прошло всего несколько недель, и его пригласили стать хореографом на финальном шоу. А теперь он дома. Он… — ты выдыхаешь. — Он вернулся насовсем. — Что?! — Серьёзно?! — Это же… — Феликс даже не пытается скрыть восторг. — Это потрясающе! И это правда. По-настоящему правда. Минхо собирается работать хореографом в одной из лучших развлекательных компаний страны. — Советую тебе срочно осваивать профессию массажистки, — добавляет Хёнджин с кривой усмешкой. — Потому что, боюсь, ему понадобится нечто большее, чем я и мои абсолютно нескоординированные руки. Машина плавно подъезжает к аэропорту. Все, кроме тебя, одновременно тянутся отстёгивать ремни безопасности. — Ты в порядке? — спрашивает Хёнджин, не спеша выходить, внимательно глядя на тебя. — Его самолёт уже должен был приземлиться. Ты готова? О. Ты моргаешь. — Да. Да, — тихо отвечаешь ты, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — Я готова. И на этот раз это тоже правда. *** — Ну?! — визжит Феликс, едва не подпрыгивая на месте. — Ты вообще нервничаешь? Волнуешься? Я не понимаю, как ты до сих пор не исходила весь зал из угла в угол! — Я, кажется… — ты запинаешься, не находя слов. — Просто… прошло четыре месяца. Хёнджин кладёт ладонь тебе на плечо и слегка сжимает. — Да… — тихо соглашается он. Ты благодарно улыбаешься ему. Сейчас не время извиняться. В голове — куда более важные вещи. Например… — Хван Хёнджин, убери руки от моей женщины! Минхо. Он бросает багаж прямо на пол аэропорта, и ты… ты бежишь. Слёзы подступают мгновенно — в ту самую секунду, когда он ловит тебя. Ты обвиваешь ногами его талию, зарываешься лицом ему в шею и плачешь, не сдерживаясь, а его руки держат тебя крепко, надёжно, так, как будто отпускать он больше не собирается. Никогда. — Чагия… — выдыхает Минхо так, словно все его молитвы наконец были услышаны. Ты отстраняешься всего на мгновение — ровно настолько, чтобы увидеть слёзы в его глазах. Он не опускает тебя, не даёт ногам коснуться пола. Наклоняется, подхватывает ручную кладь, удерживая тебя одной рукой, другой тянется к чемодану… и вдруг отдёргивает её. — К чёрту всё, — он снова бросает сумки и вместо этого прижимает твои губы к своим в самом отчаянном, самом голодном поцелуе, который у тебя когда-либо был. — Я дома. Да. Я дома. — Я так по тебе скучала… — И я по тебе, — отвечает он, не отрывая лба от твоего. *** — Я больше никогда не спущу с тебя глаз, — торжественно заявляет Минхо и, не долго думая, усаживает тебя к себе на колени. Вы все собрались у тебя дома: чемоданы Минхо так и стоят неразобранные, кто-то даже не вспомнил, что их вообще нужно было занести, а пакеты с едой на вынос хаотично разбросаны по гостиной — живое доказательство того, что сегодня порядок никого не интересует. — Вообще я собираюсь пристегнуть тебя к себе наручниками, — продолжает он с самым серьёзным видом. — Чтобы у тебя не осталось иного выбора, кроме как быть со мной вечно. — Возражений не имею, — отвечаешь ты абсолютно искренне. — Кажется, у меня в спальне до сих пор лежат старые наручники… с тех времён, когда мы экспериментировали с… — А-а-а, — вдруг произносит Хёнджин, будто в голове у него щёлкает выключатель. — Кажется… кажется, я начинаю понимать. Он выглядит задумчивым — таким он стал с того самого момента, как расчувствовался, обнимая Феликса, рыдающего из-за вашего с Минхо воссоединения, а Чонин был настолько ошарашен происходящим, что его плакат упал на пол и был безжалостно затоптан. — Я не то чтобы полностью понимаю, — честно продолжает Хёнджин. — Но я понимаю главное. У вас это работает. И вы… — он делает паузу, словно подбирая правильные слова. — Вы очевидно созданы друг для друга. И мне… мне правда жаль, что я когда-то сомневался в вас. Ты тут же слезаешь с колен Минхо и бросаешься обнимать лучшего друга. Он отвечает сразу, крепко, без колебаний. Не успеваешь опомниться, как оказываешься зажата между Феликсом и Чонином, а со стороны дивана раздаётся недовольный звук — безошибочно принадлежащий любви всей твоей жизни. — Спасибо, ребята, — говоришь ты. И тебе никогда не было нужно их благословение. Ты давно приняла тот факт, что тебя могут не понимать. Но где-то глубоко внутри ты всё же надеялась, что однажды они увидят. И теперь — видят. — Ну что ж, — объявляет Минхо, — думаю, сегодня ты в безопасности от фритюрницы. Феликс ахает. — Подожди… ты говорила, что Минхо флиртует угрозами! Так ты флиртовал с нами всё это время, хён?! Минхо смотрит на тебя, и в твоих глазах появляется тот самый знакомый блеск. Ты смотришь в ответ. Чёрт возьми, как же он тебя любит. Минхо снова усаживает тебя к себе на колени и слегка покачивает, а ты с готовностью принимаешь это прикосновение — как нечто само собой разумеющееся. — В любой из жизней, — шепчешь ты, наблюдая, как Хёнджин и Чонин сражаются куриными ножками, будто мечами, а Феликс смотрит на них с трагическим выражением лица. Наверное они не хотят видеть, как Минхо держит тебя и целует. Но это не имеет значения. Совсем. — В каждой, — соглашается Минхо. Потому что вы всегда были такой парой: Ты понимала его. Он понимал тебя. Чего ещё можно было желать?