Аксель

Гермиона стояла у бортика, вцепившись в холодный пластик. Идеальный французский маникюр был безнадёжно испорчен — она обгрызла ногти до мякоти ещё вчера ночью. А сегодня за завтраком, когда её пальцы снова потянулись ко рту, мать пригвоздила её руку к столу: «Ты — лицо сборной. Веди себя соответственно». Взгляд девушки прыгал по арене. Вот фигуристка в лиловом, похожая на экзотическую бабочку, заканчивала дорожку шагов. Вот непроницаемые лица судей. Вот размытое пятно трибун, где мелькали вспышки телефонов. И всякий раз её внимание возвращалось к фигуре в тёмно-синем деловом костюме у дальнего бортика. Жанна Грейнджер. В прошлом — восходящая звезда советского фигурного катания, чью карьеру досрочно оборвала травма колена. В настоящем — архитектор карьеры своей младшей дочери. Сейчас она о чём-то спорила с тренером. Гермиона знала этот профиль наизусть: каштановые волосы, убранные в безупречный тугой пучок, который никогда не распускался; подбородок, высокомерно вздёрнутый даже в состоянии покоя; губы, сжатые в тонкую ниточку. «Опять объясняет мистеру Бонему, как надо тренировать его же ученицу, потому что она знает лучше. Для Гарриет… для Гарриет она тоже знала, как лучше». Гермиона резко отвернулась, пытаясь прогнать накатывающую панику. Утром, в душе отеля, её накрыло так сильно, что она сползла по кафельной стене на пол, задыхаясь. Ей пришлось повторять слова, которым научил психолог (визиты к нему всегда раздражали мать): «Ты здесь. Ты дышишь. Это пройдёт». Но сейчас, под рёв толпы, успокоиться не получалось. Она заставила себя шептать программу, стараясь вернуть контроль: — Каскад прыжков… тулуп… четвёрка, потом тройной сальхов. Не тройной тулуп, именно сальхов, мама сказала, что судья относятся к нему крайне предвзято, нужно доказать… Выход на ребро, не завалиться, ради всего святого, помни про ребро, помни… Аплодисменты, выкрики и музыка начинали потихоньку сплетаться в давящую какофонию. Это был первый звоночек. Лёд вдруг показался не сценой, а огромной, невероятно скользкой белой пустотой. Она опустила глаза на свои коньки. Белые, фирменные, с вышитыми на язычке её инициалами «H.G.». Лезвия были заточены утром — она сама проверяла. «Это просто лёд. Ты на нём с пяти лет. Ты знаешь его». — Потом вращение в центре… Либела, переход в бильман, — Гермиона попыталась продолжить, но дыхание сбилось. Вдох. Выдох. Воздуха не хватало, хотя она знала, что его полно. — Держать ось. Дорожка шагов… И волчок… Дрожь началась с кончиков онемевших пальцев, а потом поползла выше, к запястьям. Только не сейчас. Не здесь. Весь этот адский год, все эти часы в пустом катке на рассвете, все синяки и слёзы, которые она глотала… И вот теперь эта идиотская слабость, поднимающаяся из глубины. Гермиона зажмурилась, и перед глазами вспыхнул силуэт в бирюзовом платье, крутящийся в воздухе, теряющий скорость… и столкновение с бортом арены. Глухой удар. Тишина. А потом… потом мир одиннадцатилетней Гермионы остановился. «Ноги, Гермиона, держи ноги вместе. Не расслабляй спину. Не будь как Гарриет. Не повторяй её ошибок», — голос матери возник в голове совершенно некстати. Гарриет. Старшая сестра, которая смеялась так заразительно, что заставляла смеяться даже строгую Жанну; которая падала на лёд и тут же вскакивала с улыбкой; которая летела по площадке, будто не боялась ни льда, ни гравитации, ни материнского неодобрения. Пока в один день не испугалась. Или устала. Или просто ошиблась. Один-единственный, «недостаточно контролируемый», как позже напишут в заключении, прыжок. Черепно-мозговая травма. Двое суток в больнице. Вечность в памяти. Где‑то рядом тренер другой команды подбадривал свою спортсменку. Кто‑то смеялся на трибунах, кто‑то выкрикивал имя. Гермиона услышала своё, и от этого внутри всё сжалось ещё сильнее. Белоснежный костюм, расшитый серебряными блёстками, вдруг стал невыносимо тесным. Ткань давила на рёбра, стразы будто впивались в кожу, напоминая: на неё смотрят сотни глаз. Судейские таблички, готовые подняться. Камеры. И холодный взгляд матери. Все они ждали. Ждали, когда дочь Жанны Грейнджер, сестра той самой Гарриет, выйдет и покажет, на что способна. — Аксель… — выдохнула она. — Два с половиной… Нет. Три. Должен быть тройной. «Два с половиной — для слабых. Три, Гермиона. Ты должна сделать тройной. Иначе зачем нам всё это?» — настаивал материнский голос. — Зачем? — вопрос вспыхнул и тут же утонул в новой волне тревоги. — Ты про что, Грейнджер? Гермиона с неохотой обернулась, уже заранее чувствуя раздражение. Перед ней стоял Фред Уизли. Он был воплощением всего, что её мир презирал и от чего её оберегали. Его рыжие волосы были стянуты в хвост, и в них мерцали вкрапления серебристого глиттера. Облегающий чёрный костюм обрисовывал каждую линию его высокой, атлетичной фигуры, подчёркивая плечи и узкую талию. Но главным «нарушением» были вышитые ярко-красные языки пламени, которые расходились по бокам от ключиц до самых бёдер, создавая иллюзию, будто он только что вырвался из огненного вихря. Рядом, непринуждённо прислонившись к бортику, стояла его партнёрша — Анджелина Джонсон в костюме с таким же дерзким, бунтарским узором. Они выглядели точь-в-точь как Пит и Китнисс из «Голодных игр» на Параде трибутов — эти двое должны были покорить ненасытную публику не столько мастерством, сколько одним лишь видом своих вызывающих костюмов. Гермиона знала о нём. Весь мир фигурного катания знал Фреда и Джорджа Уизли — близнецов, ворвавшихся в парное катание пять лет назад, как ураган. Их номера были наполнены рискованными поддержками на высоте и элементами из акробатики, которые судьи часто штрафовали. Критики называли их «циркачами», но публика обожала. Их YouTube-канал с тренировками и закулисными выходками имел миллионы подписчиков. Мать вечно говорила о них с презрением: «Они, как твоя сестра. Талантливые, но недисциплинированные. Им не хватает уважения к традициям. Они превращают высокое искусство в шоу для толпы». — Неужели наша маленькая ледяная принцесса струсила? — спросил он, и его губы растянулись в широкой ухмылке, обнажив зубы. В его голубых глазах искрилось какое-то неукротимое любопытство. — Я? Абсолютно нет! — выпалила Гермиона слишком громко. Девушка в лиловом заканчивала свою программу под аплодисменты. Значит, следующая — она. Фред хмыкнул. Его наглый, оценивающий взгляд скользнул по её фигуре, по напряжённой спине и задержался на сжатых руках. Гермиона отвернулась, почувствовав, как по щекам разливается жар. Ей хватало пристального взгляда матери, которая уже качала головой, заметив этот контакт. «Они все — соперники. Ты здесь не для того, чтобы заводить друзей» — Шнурок, — вдруг произнёс он. Прежде чем она успела сообразить, что он имеет в виду, Фред уже опустился перед ней на одно колено. Его пальцы в тонких чёрных перчатках коснулись её щиколотки, крепко обхватили белый конёк. «Позор. Как я могла не заметить. Мама увидит… Мама уже видит». Гермиона не посмела взглянуть в сторону трибун, вместо этого её пальцы, ища хоть какую-то опору, вцепились в плечи парня. Под тканью чувствовалась твёрдая мускулатура. — Ледяная принцесса и болтающийся шнурок — опасное сочетание на большой скорости, — проговорил он, завязывая двойной узел. Его голова была так близко к её ноге, что она видела, как серебристые блёстки в его волосах переливаются под софитами. Потом он поднялся и навис над ней, заглядывая в лицо. Фред был выше её на голову. — Не бойся, чемпионка. Тебе бояться нечего. Ты же лучшая ученица лучшей школы, да? Гермионе захотелось крикнуть Фреду прямо в лицо, что она вечно боится. Что прямо сейчас её изнутри разрывает паника от того, что она перепутает программу, что её ноги подкосятся, что она увидит в толпе призрак сестры. Что она катает не для себя, а для тирана. Но… как всегда, спрятала свои чувства поглубже. — Спасибо, — отрезала она. — Но твоя… поддержка мне не нужна. Она сделала шаг назад, всем видом показывая, что разговор окончен. Ей не было дела до этого выскочки. У неё была безупречная программа, суровые судьи, мать, наблюдающая за каждым движением. Весь её мир, выстроенный с таким трудом и такой болью, был заточен под одну-единственную цель, в которой не было места ничьим другим комментариям, снисхождению, никакой… поддержке. — На лёд приглашается Гермиона Грейнджер! — прогремело на всю арену. Всё внутри неё оборвалось. Она повернулась к выходу на лёд, отрезая себя от всего, что было позади: от наглого рыжего циркача, от разговоров на трибунах, от давящего взгляда матери. — Удачи, — шепнул сзади Фред. — И со шнурками впредь аккуратней. Она не удостоила это ответом. Просто выпрямила спину, подняла подбородок с тем же высокомерным углом, что и у матери, и шагнула навстречу победе. Музыка захватила её, и Гермиона рванулась вперёд. Движения были отточенными, безупречными, выверенными до миллиметра. Каждый взмах руки, каждый поворот головы — всё было частью хореографии, заученной до автоматизма. Гермиона вылавливала выражение лица матери. Лёгкое движение брови — «хорошо», поджала губы — «можно было чище». «Баллы. Только баллы. Всё ради них». Гермиона вышла на подготовку к каскаду. Дыхание участилось. И тогда она увидела её. На мгновение в периферийном зрении мелькнул силуэт, кружащийся в своём вечном прыжке. Улыбающаяся Гарриет. «А я… Я никогда не улыбаюсь на льду. Мама говорит, что это неуместно. Что серьёзность — признак концентрации». Музыка нарастала, подводя к кульминации. Тройной аксель. Элемент, который должен был стать её козырем. Элемент, который когда-то… Она набрала скорость, чувствуя, как лёд уходит из-под ног. Всё было правильно: толчок, мах, группировка. Тело, повинуясь мышечной памяти, пошло вверх в идеально контролируемом вращении. Один. В глазах промелькнуло строгое лицо матери. Два. В ушах прозвучал звонкий смех сестры. И на третьем обороте что-то пошло не так. Недочёт. Микроскопический для зрителя, но катастрофический для Гермионы. Нога по какой-то ужасной несправедливости дрогнула и подкосилась, и затылок встретился со льдом. На миг в глазах вспыхнула ослепительная белая вспышка, а потом — тишина и боль. Горячая волна накатила от точки удара на затылке и разлилась по всей черепной коробке. И ощущение чего-то тёплого, медленно ползущего по коже под её идеально уложенными волосами. Оно текло по шее и затекало под воротник костюма. Наверное, вот так и рушатся мечты. Рушатся победы. Рушатся все эти долгие тренировки, деньги матери, потраченные на её экипировку и психолога. Это точно виновата паническая атака, которую она никак не могла успокоить. Позор семьи. Вот так нелепо умереть в восемнадцать, так и не став чемпионкой Европы… Так и не выполнив… Гермиона повернула голову, и фигурки зрителей стали расплывчатыми силуэтами, танцующими в мареве слёз и шока. Она видела, как к ней устремились люди. Но первым, резко обогнав всех, выскочил на лёд не врач, не тренер и уж точно не её мать. Это был он. Огненный силуэт, разрезающий белизну. Фред Уизли буквально бежал к ней, его чёрный костюм с языками пламени был самым чётким пятном в её расплывающемся зрении. Он опустился рядом, перекрыв ей своим телом давящий свет софитов и любопытные взгляды, и осторожно придержал её голову, не давая ей повернуться ещё больше. — Эй. Эй, Грейнджер, не двигайся. Слышишь меня? Не шевели головой. Фред посмотрел в сторону её затылка, и его глаза резко сузились. Он увидел то, что она чувствовала. Красное пятно, растекающееся по льду. — Всё в порядке, — сказал он и сжал ладонь девушки. Его голос слышался всё дальше и дальше. — Всё будет в порядке. Держись. Просто держись за меня. Гермиона хотела, чтобы мать держала её, а не этот… — Клоун… — едва пошевелила она губами. — Что? — Фред непонимающе уставился на неё, но ей уже не захотелось повторять. Медики наконец окружили её, и их движения казались Гермионе неестественно медленными. Она продолжала цепляться за лицо Фреда, нависшее над ней. Он был её единственной точкой опоры в этом плывущем мире и накатывающем кошмаре. К её виску прикоснулось что-то холодное, кто-то говорил что-то о фиксации шейного отдела, о носилках. Но слова тонули. Она видела, как Фред, всё ещё держа её руку, резко заговорил с подбежавшим медиком, указывая на её затылок. Потом его взгляд снова вернулся к ней. Он заметил, как её глаза теряют фокус и устремляются куда-то далеко. — Эй, нет, — голос Фреда прорвался сквозь вату. Он наклонился ещё ближе, так близко, что она почувствовала его дыхание и уловила запах его парфюма. — Слушай мой голос. Ты слышишь меня? Останься здесь. — Аксель… — прошептала Гермиона, пока чьи-то руки начали перемещать её на носилки. — Он почти получился, Грейнджер! — выкрикнул Фред. — Тройной аксель! Ты его почти сделала! «А у неё… У неё не получился…» — пронеслось в её сознании последней ясной мыслью, прежде чем тьма начала смыкаться по краям зрения. Оказывается, в этом холодном мире, на этом безжалостном льду, кто-то увидел её попытку и не стал кричать о её провале.