Coup de grace

Сухой, безжизненный снег. Поселок стоит такой же, почти и не тронутый зимой — только начало декабря. Антон в очередной раз улизнул от банды Пятифана. Резкий, строгий проблеск бровей — и он уже знает, что надо бежать. Домой, из школы, неважно. Это не драки в полном смысле слова, нет... Это что-то из ряда «я недолюбливаю тебя за то, что ты слишком странный, и не дай бог ты попадешься у меня на пути». Сердце заходилось, часто-часто, как обещание чего-то, что никогда не исполнится, когда Рома его видел. Лихорадочные серые глаза за очками, белые пряди волос, линию рта, сложенную в одну тонкую, нервную нить. Все... бесило. Но не настолько, чтобы ежедневно докапываться. Просто... морозило с этого Петрова. Хотелось за такую ловкость (тикать вовремя) прижать окончательно, разобраться, что не так. Хотя Рома и сам не знал, что. Просто — «что-то не так». И вот хоть стой хоть падай, но объясни Бяше, зачем ему Петров. Низачем. Просто на глаза попадается. Часто. Антон тоже не знал, что с Ромой у них за отношения. Словесные перепалки, бесчувственные взгляды. В какие-то дни либо не было ничего из этого, либо Рома проявлял любезность и кивал в знак приветствия. Он не мог назвать Рому своим злейшим врагом, но и самым верным товарищем тоже не кликнуть. Просто знакомый. Не совсем приятный человек. Просто разойтись? Они и не сходились. Ну, а если Рома проявит милость, они могли бы стать друзьями. Антон. Один вид Петрова вводил в ступор. До жути необычный, до мурашек, белый, снежный, — даже ресницы, — строгий на вид, опрятно одетый. Как будто стерильный. Рома не понимал, почему цепляется к его внешнему виду. Просто... Им Петров добивал. Полинка, которую он так легко увел... Осторожность, с которой ходил по школе. Странный, чересчур осмысленный взгляд — все это отзывалось в Ромке, как резало ножом живот. Такие ощущения. Рома скинул с себя это наваждение. Просто лицо. Ничего в нем особенного. За такие мысли на районе по головке не гладят. Но Рома что, виноват что ли, что внешность Петрова такая... особенная. Даже Полинка — и та клюнула. Высокомерие ему очень шло, как холод зиме, вот только Антон — даже не думал кичиться. Он бросал странные, внимательные взгляды, будто знал больше остальных, почти ни с кем не контактировал и исправно забирал младшую сестру после ее уроков — да, Рома знал даже такую деталь о нем. Видел, пару раз, как они шагают вместе со школы: он и такая же белоснежка, только ростом поменьше.

Полина

Рома с неудовольствием наблюдал, как Полина, все-таки, осмелилась приблизиться к Петрову. Тот больше не бросал на Рому своих острых взглядов. Скорее, втихую ненавидел. Неужели я так его задел? Но если задел, значит, было что? Так думал Ромка, с горьким привкусом проглатывая каждое новое событие, в котором участвовал Петров. Вот они уже сидят с Полиной вместе за партой. Вот он ее ведет до дома, — Рома наблюдал, как они вместе выходят из раздевалки и удаляются от школы, в сторону Полины. Блять. Будто жизнь Петрова, ни с того ни с сего, начала резко улучшаться, а ромины показатели — только падать: жестко не хватало внимания Петрова. «Ублюдок» — эхом разносилось по голове больное воспоминание. Рома проворачивал «бабочку» в кармане, сам не понимая, отчего медлит. Отчего не может просто разобраться. Раз и навсегда. Хотя бы за Полинку. Лес скрипел, снег скрипел под ногами шагавшего впереди Антона. Ромка поначалу крался в своих мягко ступающих кроссовках, но потом расслабился, — негоже, как крыса, — и Антон обернулся. Услышал, что не один он пересекает тропинку. Да по ней, кроме Антона, кажется, никто и не ходил. Антон, на взгляд Ромки, повернулся так спокойно, будто он в лесу каждый день встречает преследование. Такой странный. Ромку даже восхитило это отсутствие страха. Может, Ромка болен? — Эй, белобрысый! — Ромка крикнул ему, подходя ближе. — Темка есть, надо, чтоб ты по-чесноку ответил. Рома приблизился ровно на то расстояние, которое потребовалось бы для внезапного удара. Их глаза схлестнулись, как всегда, в порыве взаимной неприязни и чего-то непонятного, лежащего в самой глубине зрачков. На ресницах Антона таяли снежинки, от снега, который сейчас шел. Рома вновь поразился тому, насколько уместен Антон среди припорошенных елей, насколько его внешность... замораживает. Он попридержал удар, выжидая реакции. А как со стороны это выглядит? Пошел снова искать внимания у Петрова? Неважно, что по поводу Полинки, ведь главное, что взгляд на него вернулся. Смотри, Петров, смотри на меня. Да что Роме от него надо? Как же он заебал. Антон просто хотел домой добраться как обычно, а не этого озабоченного слушать. Ветер в лесу завывал. Антон пытался выглядеть спокойным, но он был так раздражен неожиданным преследованием Ромки, что хотелось просто закричать. Петров его еще с самого начала услышал. Нет бы — просто подойти; надо обязательно красться минут пять. Кто еще Заяц. — Что тебе от меня надо? Голос звучал удивительно холодно. Но Рома и правда его очень бесит. И тут же Антону прилетело по лицу. Ты никогда не думал, что до этого дойдет, Тоша? Ромкин удар сильный, точный, мстительный, поразительно веский. Рома тряхнул кулаком, обходя Антона по кругу. — Чужую девушку уводить вздумал!? Полинка моя! — ромин голос распугал птиц, притаившихся на ветках. Гаркнул так, что у самого затряслись руки. Это он еще без ножа. Пока что. Пока что. Роме была невыносима одна только мысль общения Антона и Полины. Какие мягкие взгляды тот ей дарил, как она его сердечно обнимала, поддерживала, и тот не менее крепко отвечал ей на объятия. Сука... Занеженный, залюбленный Антон. Как только пробрался к первой скрипке класса? За все надо платить. Почему так больно? Отчего? Будто все внимание, что посвящалось Роме, перешло к Полине. Но Рома не понимал. — Рискни еще хоть раз подойти к ней, в тебя прилетит что-то похлеще моего кулака! — да, ромкина ревность — это снос рекой дамбы любого здравого смысла, это поток, это взрыв вулкана. Но кого он ревновал? Антон будто отключился на время. Удар прилетел точно в скулу, щека неприятно заныла. Он даже дышать перестал на пару секунд. Что сейчас произошло? Он медленно дотронулся до щеки, словно до сих пор не веря. От прикосновения левая сторона лица отдалась тупой болью. Глаза Антона налились обжигающим гневом и бескрайней обидой. Он поднял голову на Рому. Тот ведь его бил в последний раз в шестом классе. Еще бы чуть-чуть, и Антон бы набросился, не оставил бы и живого места. Но где-то внутри сидела частичка здравомыслящего Антона, которая кричала изо всех сил: «Не бей! Это провокация!» — Ты, блять, охуел? Петров сам удивился тому, как гневно прозвучал его голос. Какая же ты мразь, Пятифанов. — Это ты, блять, охуел! Еще раз к ней сунешься, я тебе говорю, просто ударом не отделаешься! — Ромка готов был вморозить его в снег. Ненависть, так резко накрывшая его, закипала в крови. Все, что Антон делал по отношению к Полине, — неправильно! Неправильно! Антон сейчас выглядел жутко: мгновенно покрасневшая щека, глаза разъеренные, руки тоже сжимаются в кулаки. Но он не бьет. Неужели трус? Неужели не ответит? Ромке мгновенно расхотелось его бить. Все это — ради реакции, ради взаимной неприязни, ради ответа. Вместо этого он получал только слабое. Слабое ничто. Неужели тебе так все равно на меня, Заяц? Почему есть ощущение, что все это — лишь поверхность чего-то другого, более значимого? В эту секунду Роме по лицу прилетел ответный кулак. Антон вложил всю свою силу в этот удар, всю, что он так долго копил. Весь его гнев, вся печаль, вся обида, да все эмоции были в этом резком, четком и удивительно сильном ударе. — Тебе бы реально полечиться сходить. Конченный. Антон тяжело дышал. Смотреть ему в глаза было буквально невозможно — разъест, распепелит. Он трясся от переполняющей его злости. Он никогда никого не бил. Эта ситуация нажала на спусковой крючок. Подпалила фитиль. И Петров наконец ответил, не стал терпеть. Он терпел его пять лет. Терпел эти подколы, грубые слова, пихания плечом и вечно недовольный взгляд. Пусть у тебя в жизни нихуя не получится. Будешь говно с ложечки хлебать. Антон ни разу не чувствовал себя таким. Таким разгневанным, таким бешеным. Он бы его еще ударил. И еще, и еще. Но, может, что-то останавливает. Почему Рома так относится ко мне? Мне тоже бывает больно. Ну, у Ромки слетели тормоза. Он толкнул Антона в ответ так, что тот полетел в снег. Не замечая удара. Навалился сверху, нанося «нокауты», по лицу, очкам, что тут же перекосились и отдались болью в руке, по ребрам. Готов драться за Полину? Отлично. Отлично. Просто прекрасно, долбоеб. За себя не готов, а за Полинку — с радостью. Рома все бил его и бил, пока не наклонился и, в каком-то совершенном отчаянии, не поцеловал. Прямо в морозные губы. Прямо в кровь, которая текла с носа. Прямо и так мягко, по сравнению с силой, которую он прилагал еще считанные секунды назад. Как будто его повело. Вниз. К губам. Рома оторвался от губ, — поцелуй был почти краток, — и удивленно прокашлялся, сам, кажется, дивясь своим действиям. Бля-ять. Это финиш, мать его. Финиш. Во время поцелуя Антон закрыл глаза. Было очень больно. Он не сопротивлялся, не пытался ударить в ответ, не кричал. Он просто лежал и терпел. Тело невероятно болело. И Антон заплакал. Это были слезы бессилия, злобы и боли. На самом деле, он держался, пока Рома его бил, но когда тот его поцеловал, Антон не смог больше сдерживаться. Перед глазами проносилось все, пока Пятифанов наносил удары. Как Оля пошла в первый класс, как он смеялся с Полиной, как впервые сидел на уроке с невыученным материалом. Антон думал, что это его последние секунды, но поцелуй будто на пару секунд заглушил всю боль. Поцеловал бы его кто другой, двинул бы хорошенько. Но Рому он не трогал. Было внезапно, на контрасте с ударами, так мягко, нежно, хорошо. Будто это последний хороший момент, который с ним произойдет за пару секунд до смерти. Но он живой. Он все чувствует. Очки сломаны, с носа кровь, больно дышать. Грудь тяжело вздымалась от тяжёлых вздохов. Слезы текли по щекам, всхлипы заполнили лес. Что со мной? Как только Рома увидел слезы Антона, он потерял голову еще больше. — Нет-нет-нет, долбоеб, не реви! — вот уж точно чего Ромка не хотел, так это слез в поцелуй. Крови, что ли, мало. Он стал покрывать поцелуями щеки Антона, как бы успокаивая. И откуда эта нежность? Ненависть в нем схлестнулась с напряжением, которое копилось все эти годы «недовражды», Ромка состоял из противоречий. Что, если это просто было..? Просто было. Он оставил последний поцелуй, ни разу не подействовав языком, и сказал: — Вставай, — сам слезая с ног Антона. Надо было остановиться. Какое объяснение ему дать? Извинений тот не дождется. Нет уж. Ромка свои слова обратно не берет. Проще сделать вид, что ничего не было. Да? Проще? Рома утер рот, что осмелел настолько, что, помимо оскорблений, из него вырвалась такая ласка. Зрение замылилось, без очков вообще все было казалось белым, кроме Ромки перед лицом, поцелуи — сгладили всякие болевые ощущения. Он не мог больше сдерживаться. Как бы ни хотел — не мог. Дыхание участилось, взгляд забегал. Антон никогда так сильно не хотел домой. Петрову очень плохо. Нежные поцелуи? Удары? Спасибо Роме. Антон ломается. Последний раз он так плакал может года три назад. Вот до чего Рома его довел. Ведь тот даже не разбирался в ситуации с Полиной — сразу полез с кулаками. Антон не виноват в том, что та в него влюбилась. Он не виноват ни в чем. Петров просто защищал себя. Ромка взглянул на Антона, что никак не мог встать. Давай же! Давай! Или... Я так тебя побил? Он чертыхнулся, спохватился и поднял Антона за плечи. Тяжелый, зараза. Но Рома поднял его как пушинку, даже не заметив веса. — Стоять можешь? — уточнил Ромка. Вина полилась по нему холодным потом. Чувства смешанные. Хотелось почесать нос, — не из ложных мотивов, — от смущения. Что, конечно, не шло ни в какое сравнение с тем, что сейчас переживал Антон. Блять. Рома запутался окончательно. Кого он ревновал? И зачем побил? Ответ на оба вопроса — одно и то же имя. Рома так и поддерживал его: поцелованное лицо — вблизи от его собственного, обеспокоенного. Тяжелый запах крови ощущался достаточно явственно. Не бабочкой он его прирезал, все же. Это плюс. Ромка жалко усмехнулся. Дурные мысли. Эти поцелуи, — он уверен, — были хуже ножа. — Нет.. Сдавленные рыдания вырывались из груди. Чужие руки держали аккуратно, бережно, но больно было. Хотелось зареветь в голос, выпустить все, что он так долго в себе держал. И он начал делать это прямо сейчас. Уткнулся в ромино плечо и рыдал. Он чуть ли не задыхался, воздуха не хватало совсем. Он ничего сейчас не понимает. Такие смешанные чувства, что Петров даже не знал какие. В голове звон, в глазах мутно. Почему Рома его держит? Почему Рома его целовал? Почему Рома стал таким нежным? Что с ним, сука, не так? Что вообще должно было щелкнуть в его голове, что после избиения он начал обращаться с Антоном, как с хрусталем? О чем же ты думаешь, Пятифанов? — Петров, я... — Рома дал себе секунду выпустить пар, прижимая Антона ближе. Если он щас с ним зарыдает, это будет пиздец. Но Антон сейчас был такой настоящий, такой ранимый, без этого своего странного, нелюдимого выражения на лице. Он плакал, но, почему-то, Рома был уверен, он плакал не только от боли. И тут Рома не сдержался. Слезы скупо полились на его щеки. — Ты меня любишь? — тихо спросил Ромка, сам не зная, че несет. Но он всегда был до боли, до боли прямым и искренним. Не мог не спросить. Кто так горько плачет над чем-то настолько... Не хотелось говорить «незначительным», но, правда, неужели поступок Ромы для него так гадок? Это ужасно. Ужасно. Он гладил его по спине, извиняясь. За все разом. Но, кажется, объятия не могли выразить всего того, что Ромка сам чувствовал. Мало, мало, этого было мало. Но и целовать опять было странно — человек рыдал. Человек... Это слово больно отозвалось в самом Ромке. Он утер слезы одной рукой. Истерика высасывала из Антона все силы. Он слышал все. Все извинения, все слова утешения. «Ты меня любишь?» — тоже было услышано. Услышано лучше всего. Он любит. Любит безгранично. Любит так, что просто ненавидит. Ненавидит себя, за то, что любит. Хочется вырвать себе сердце, чтобы не чувствовать «любовь». — Люблю… Шепот. О таком вслух-то и не скажешь. Как Ромка бы узнал? Не узнал бы, если бы сегодня не побил. Будет ли он прощен? Он не знал. Он ласково взял лицо Антона в чашечку из ладоней. Смотреть на него сейчас было больно, но это Ромка. Он смотрит боли в лицо. Подарил ему один поцелуй, второй, заминая ртом рыдания. Не останавливался, да и кто сейчас остановит? Они словно вознеслись над снегом, над лесом, на контрапункте сложных эмоций, ненависти и... И... Ромка, ты его любишь? Сам? А? Ромка не слышал себя, только целовал и целовал, неважно, насколько мокрым был поцелуй. Неважно, что слезы смывали такие теплые, греющие сейчас касания губ. «Люблю» лучше любого огня. Рома мгновенно потерял контроль. Поцелуи прерывались только столбиками пара на выдохе. Мать его, что за день. Какая нахуй Полинка. Колени подкашивались, будто Антон сейчас упадет. Такое возможно, на самом деле. Разрыв сердца. Вот что чувствует Ромка. Смелее, смелее, разве не этого в тех глубинах души, что ты не знал, ты хотел? Он наконец целует Антона с языком, врываясь в нервную, истощенную, но, все же, улыбку. Раздвигая губы. — Етижи-пассатижи, Петров, — Ромка останаливает глубокий поцелуй только для того, чтобы стукнуться с Антоном лбами. — Только посмей мне отказать. О, черт возьми, Ромка этого боялся. Ошпариться, довериться, — ведь он привык отдавать себя всего без остатка. Все или ничего. Он почти одержимый своими эмоциями. Он так чувствует. Такой у него склад. Кажется, он хотел сказать вообще что-то другое. Что-то типа слащавого «я тебя тоже», но это плоско, не по-пацански, так заезжено, что как будто без души. Рома смотрит в серые глаза напротив и тонет. Без остановки, без якоря в реальности. Разве может ненависть выдохнуться в это? В решительность и облегчение. Во что-то более важное, что-то что трогает душу. Касается рукой напрямую. Того самого сердца. «Ты поцеловал пацана, придурок» — ромкины мысли. Петрова. Осознание медленно накатывает, как метель сейчас, под ручку с холодным ветром. Надо бы умыться. Рома приседает, чтобы зачерпнуть из сугроба, и тянется рукой к лицу Антона. Очень осторожно, не позволяя себе коснуться без разрешения. Теперь уже нет. Момент кончился. Жестокость тоже. Рома гиб, погибал, как солдат. Все его устои, вся вера в то, «как должно быть», в то, что он чувствовал последние несколько лет. Не то, не то, не то. Он вглядывался в Антона так, будто видел впервые. Будто узнал его впервые. Вот что ты скрывал. Пиздец. Я любил тебя.