Пепел наших обещаний

*** Солнечные лучи лениво пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе просторной спальни. В этой квартире всегда пахло уютно: смесью дорогого парфюма Чонгука, свежемолотого кофе и едва уловимым ароматом типографской краски — вечного спутника эскизов Чимина. Чонгук, типичный «правильный» альфа с добрым сердцем и стабильной жизнью, всё ещё находился в полудреме, когда почувствовал привычное, но от этого не менее волнующее тепло. Пять лет вместе, а искра между ними, казалось, только сильнее разгоралась с каждым годом. Чимин, чей творческий мозг обычно был занят подбором цветовых палитр и текстур тканей, сегодня решил сменить вектор вдохновения. Он оседлал Чонгука, прижимаясь всем телом и заставляя альфу окончательно проснуться от резкого контраста прохладного воздуха и горячей кожи истинного. Утром Чонгук открыл глаза, и первое, что он увидел — затуманенный нежностью и страстью взгляд своего омеги. Пальцы Чимина зарылись в темные волосы Чонгука, а тихий стон, сорвавшийся с пухлых губ, заставил сердце альфы пропустить удар. Низкий, с хрипотцой, он раз за разом выдыхал заветное имя, превращая его в самую сладкую молитву. Сильные руки альфы собственнически легли на талию Чимина, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между ними. Это не было просто физической близостью. За пять лет они научились чувствовать друг друга на уровне инстинктов. Каждый изгиб тела, каждый вздох был знаком до боли, но всё равно ощущался как откровение. -Чонгук... — выдохнул Чимин, выгибаясь в его руках. — Пожалуйста, не останавливайся... Чонгук лишь улыбнулся той самой улыбкой, которую берег только для своего дизайнера — смесью обожания и первобытного желания защищать и обладать. Жизнь была чертовски хороша, когда каждое утро начиналось именно так. Чонгук перехватил инициативу, слегка приподнимаясь на локтях, чтобы оказаться лицом к лицу с Чимином. Дыхание обоих было сбивчивым, а воздух в комнате казался наэлектризованным от их близости. — Ты сегодня слишком нетерпелив, Мини, — прошептал Чонгук, убирая прилипшую прядь волос со лба омеги. Его голос звучал глубоко и бархатисто, с той самой хрипотцой, от которой у Чимина по спине пробегали мурашки. Чимин закусил губу, не разрывая зрительного контакта. Его щеки горели лихорадочным румянцем. — Пять лет, Чонгук-и... А я всё ещё просыпаюсь с мыслью, что мне тебя мало. Это вообще нормально для «обычного парня» и его дизайнера? Чонгук тихо рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он притянул Чимина за затылок, соприкасаясь с ним кончиками носов. — Для нас — абсолютно. Я же говорил тебе еще в первый год: ты мой главный проект, в который я вложил всё свое сердце. — Ну уж нет, — фыркнул Чимин, хотя в глазах плясали искры нежности. — Это я здесь дизайнер, это я работаю над эстетикой. А ты... ты просто моё самое идеальное вдохновение. Чонгук ласково обхватил лицо Чимина ладонями, заставляя его замереть. —Знаешь, иногда я смотрю на тебя, когда ты рисуешь свои эскизы, и думаю: как мне так повезло? Обычный альфа, а рядом — целая вселенная —Ты не обычный. Ты мой. И то, как ты произносишь моё имя по утрам... это лучше любой похвалы от модных критиков. Чимин снова приник к его губам, прерывая слова коротким, но глубоким поцелуем. — Хватит разговоров, Чонгук. У тебя сегодня выходной, а у меня — творческий кризис, который можешь вылечить только ты. Спустя пару часов и один очень долгий душ, действие переместилось на залитую светом кухню. Чонгук, натянув лишь свободные домашние штаны, колдовал над плитой. В воздухе плыл аппетитный аромат поджаренного бекона и свежих тостов. Чимин, одетый в безразмерную футболку Чонгука, которая едва прикрывала бедра, крутился рядом. Он не столько помогал, сколько «мешал»: то обнимал альфу со спины, прижимаясь щекой к лопаткам, то воровал кусочки сыра прямо из-под ножа. — Эй, дизайнер, если ты не перестанешь целовать меня в шею, мы позавтракаем только к ужину, — со смехом проворчал Чонгук, пытаясь перевернуть омлет. — М-м-м, не вижу в этом проблемы, — промурлыкал Чимин, запуская руки под пояс домашних штанов Чонгука. Идиллию нарушил резкий, настойчивый звук уведомления. Телефон Чимина, лежащий на мраморной столешнице, вспыхнул. На экране высветилось имя, от которого атмосфера на кухне мгновенно изменилась: Мин Юнги. Юнги не был просто клиентом или коллегой. Этот человек обладал огромным влиянием в мире моды и, кажется, бездонным банковским счетом. Но главной проблемой было не его богатство, а то, что он совершенно не уважал слово «нет». Сообщение на экране: «Чимин-а, я отправил к твоему подъезду курьера с той винтажной тканью из Франции, о которой ты упоминал. И забронировал столик на вечер. Нам нужно обсудить твой новый проект... и не только». Чонгук замер, сжимая лопатку чуть сильнее, чем нужно. Он знал, что Чимин верен ему на все сто, но наглые подкаты Юнги действовали на нервы любого альфы. Чимин закатил глаза и тяжело вздохнул, не спеша брать телефон в руки. — Опять он. Я же ясно дал понять, что все заказы обсуждаются через агентство. Чонгук выключил плиту и медленно повернулся к истинному. В его взгляде не было недоверия к Чимину, но была холодная решимость защитить свою территорию. — Ткань из Франции? Он действительно думает, что может купить твое внимание редким шелком? Чимин подошел к Чонгуку и обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза. — Он может прислать хоть весь Париж, Чонгук-и. Но он никогда не поймет, что моё самое большое вдохновение — это ты, стоящий здесь в дурацких домашних штанах. Атмосфера на кухне окончательно испортилась, когда в домофон настойчиво позвонили. Чонгук нахмурился — они никого не ждали. Чимин подошел к монитору и его лицо побледнело. На экране, опираясь на капот роскошного черного седана, стоял Мин Юнги. Чонгук, не говоря ни слова, накинул футболку и вышел в холл. Чимин пытался удержать его за руку, но альфа был настроен решительно. Когда они вышли во двор, Юнги даже не шелохнулся. Он выглядел безупречно: дорогое пальто, холодный взгляд и аура человека, который привык владеть миром. — Юнги-щи, это уже переходит все границы, — голос Чимина дрожал от возмущения. — Я просил не беспокоить меня дома! Юнги проигнорировал его, переводя взгляд на Чонгука. В его глазах читалась нескрываемая насмешка. — Обычный парень со стабильной работой и уютной квартиркой... — протянул Юнги. — Чимин, ты — бриллиант. Тебе нужно сиять в мировых галереях, а не жарить бекон на этой тесной кухне. — Он мой истинный, — процедил Чонгук, делая шаг вперед и закрывая Чимина собой. — И его место там, где он счастлив. Уходи. Юнги вдруг коротко рассмеялся, и этот смех был ледяным. Он подошел вплотную к Чонгуку, так что их разделяло всего несколько сантиметров. — Послушай меня внимательно, «герой», — прошептал Юнги так, чтобы слышал и Чимин. — У меня достаточно связей, чтобы твоя идеальная жизнь превратилась в пепел за одну ночь. Налоговые махинации, подброшенные улики... мне всё равно, что использовать. Он снова посмотрел на Чимина, который в ужасе замер. — У тебя есть выбор, Чимин-а. Ты переезжаешь ко мне, под моё покровительство, и твой альфа остается на свободе. Или ты продолжаешь играть в любовь, и тогда Чонгук будет гнить в тюрьме до конца своих дней. Я сотру его в порошок. — Ты сумасшедший... — прошептал Чимин, вцепляясь в плечо Чонгука. Юнги сел в машину, бросив напоследок: — Даю вам 24 часа. Потом запущу процесс. Когда они вернулись в квартиру, тишина стала невыносимой. Чимин начал судорожно мерить комнату шагами, его пальцы дрожали. — Чонгук, он не шутит. Он действительно может это сделать. Мы должны что-то предпринять, может, уехать? Чонгук стоял у окна, сжимая кулаки. Его спокойная жизнь обычного парня только что столкнулась с безжалостной машиной власти. — Уехать? — Чонгук обернулся, и в его глазах Чимин увидел незнакомый блеск. — Ты действительно думаешь, что я позволю ему шантажировать нас твоим телом и моей свободой? Чонгук резко притянул Чимина к себе, прерывая его паническую речь властным и глубоким поцелуем. Он подхватил омегу под бедра, усаживая прямо на край кухонной столешницы, рядом с еще горячей плитой. — Посмотри на меня, Чимин, — приказал Чонгук, отрываясь от его губ лишь на мгновение. Его глаза потемнели, в них горел огонь истинного альфы, готового разорвать любого за свою семью. — Ни один Мин Юнги, ни его деньги, ни его угрозы не заберут тебя у меня. Ты слышишь? Чимин только судорожно кивнул, обхватывая шею альфы руками. Одежда мешала, она казалась лишней. Чонгук одним резким движением избавился от мешающей ткани, заставляя Чимина всхлипнуть от переизбытка чувств. Когда Чонгук вошел в него — резко, заполняя собой до предела — Чимин вскрикнул, запрокидывая голову. Звуки шкварчащего масла на плите смешивались с тяжелым дыханием и стонами, которые эхом разлетались по кухне. Ритм Чонгука был рваным, собственническим. Он вбивал в Чимина уверенность, что они — одно целое. Каждый толчок был ответом на угрозы Юнги: «Мой. Мой. Навсегда мой». — Я не отдам тебя... — рычал Чонгук, покрывая шею и ключицы Чимина багровыми метками. — Пусть попробует засадить меня за решетку, я и оттуда его достану, если он посмеет коснуться тебя. Когда наступил предел, Чонгук крепко прижал Чимина к себе, сцепляя их тела в замок. Он не стал выходить. Напротив, он толкнулся в последний раз, изливаясь глубоко внутрь, закрепляя их связь самым первобытным способом. — Я хочу, чтобы ты носил моих детей, Мини, — прошептал он в самые губы омеги, пока их сердца выравнивали ритм. — Я завяжу наш узел так крепко, что никакая сила в этом мире не сможет нас разорвать. У нас будет семья. И я защищу её любой ценой. Чимин, обессиленный и полностью заполненный своим альфой, прижался лбом к его плечу. Страх перед Юнги никуда не исчез, но теперь внутри него росла новая, мощная уверенность. После бури на кухне в спальне воцарилась звенящая, благодатная тишина. Чонгук перенес Чимина на кровать, бережно укрыв их обоих мягким одеялом. Они лежали, тесно переплетясь ногами, и тяжелое дыхание постепенно сменялось ровным шепотом. Чонгук собственнически положил широкую ладонь на еще плоский живот омеги, согревая его своим теплом. Угрозы Юнги всё еще висели в воздухе где-то за пределами этой комнаты, но здесь, в коконе их любви, они казались чем-то далеким и бессильным. — Ты правда этого хочешь? — тихо спросил Чимин, накрывая ладонь Чонгука своей маленькой рукой. — Прямо сейчас, когда всё так сложно? — Именно сейчас это важнее всего, — отозвался Чонгук, целуя его в макушку. — Это даст нам обоим смысл бороться еще яростнее. Я хочу, чтобы, когда всё это закончится, по нашему дому бегало маленькое чудо. Или два. Чимин улыбнулся, и эта улыбка была самой светлой за всё утро. — Если будет альфа, я хочу, чтобы он был таким же упрямым и сильным, как ты. Но с твоими добрыми глазами. — А если омега, то пусть будет таким же талантливым и прекрасным, как его папа-дизайнер, — Чонгук прикрыл глаза, представляя эту картину. — Давай подумаем над именами. — Чонсан... — Чимин попробовал имя на вкус, пробуя его вслух. — Звучит красиво. Чон Чонсан. Маленький защитник. — А если девочка, я буду баловать её так, что ты будешь ревновать, — подмигнул Чонгук, чуть сильнее прижимая к себе истинного. — Я построю для вас самый безопасный мир, Мини. Клянусь. Юнги скоро поймет, что связался не с тем парнем. У человека, которому есть что терять, руки связаны, но человек, которому есть кого защищать, — непобедим. Чимин заснул в объятиях Чонгука, укачанный этими мечтами. Но пока они спали, телефон Чонгука, оставленный на тумбочке, беззвучно засветился от входящего сообщения. Это был не Юнги. Прошло две недели. Чимин был в своей студии, заканчивая эскиз для новой коллекции, когда тишину разорвал звонок. Ему сообщили, что в машине и в шкафчике Чонгука нашли крупную партию наркотиков. Всё было разыграно как по нотам: понятые, камеры, мгновенный арест без права залога. Чимин метался между полицейским участком и СИЗО, его лицо осунулось, а под глазами залегли темные тени. Его не пускали. — Родственные связи не подтверждены, идет следствие, — холодно отвечали ему через стекло. Он не мог сказать им, что носит под сердцем ребенка этого «преступника». Он боялся, что Юнги узнает об этом и использует крошечную жизнь как последний рычаг давления. День предварительного слушания. Чимин стоял в душном коридоре суда, сжимая в кармане смятую справку из клиники, которую он так и не успел показать Чонгуку. Двери распахнулись. Чонгука вели под конвоем. На нем были наручники, но даже в этой ситуации он не выглядел сломленным. Его взгляд лихорадочно искал в толпе только одного человека. И когда он нашел Чимина, его сердце облилось кровью — омега выглядел таким хрупким и беззащитным. В этот момент из тени колонны вышел Мин Юнги. Он демонстративно подошел к Чимину и, на глазах у всех, собственнически положил руку ему на талию, притягивая к себе. — Видишь, Чимин-а? — вкрадчиво прошептал Юнги, игнорируя то, как Чимин в ужасе вздрогнул и попытался отстраниться. — Твой «герой» в цепях. Один мой звонок — и он выйдет. Тебе просто нужно перестать сопротивляться неизбежному. Чимин дернулся, шарахаясь от Юнги как от прокаженного, его передернуло от отвращения. — Не касайся меня! Никогда! — вскрикнул он, едва не теряя равновесие. Чонгук, увидев эту сцену, преобразился. Спокойствие слетело с него, обнажая первобытную ярость альфы, чью пару посмели тронуть. Он рванулся вперед с такой силой, что конвоиры едва удержали его. Металл наручников больно впился в запястья, но он не чувствовал боли. — Убери от него руки, мразь! — взревел Чонгук. Его голос, усиленный эхом коридора, заставил присутствующих вздрогнуть. Он встретился взглядом с Юнги — в этом взгляде уже не было «обычного парня». Там была тьма. — Послушай меня, Юнги, — процедил Чонгук, и в его голосе прозвучал смертный приговор. — Ты совершил ошибку, когда тронул его. Эти стены меня не удержат. Я выйду. И клянусь всем, что мне дорого: я не просто разорю тебя. Я тебя уничтожу. Я убью тебя собственными руками за каждый его страх. Юнги лишь усмехнулся, но в глубине его глаз промелькнула тень сомнения. Он видел, что этот альфа не шутит. Конвой потащил Чонгука дальше. Чимин прижал ладонь к животу, беззвучно шепча: «Держись, пожалуйста, держись ради нас». Юнги перешел черту, решив сыграть на самом святом — на доверии и инстинктах альфы. Воспользовавшись состоянием Чимина, он подсыпал ему сильное снотворное. Когда омега обмяк, Юнги уложил его на свою кровать и сделал серию двусмысленных фотографий: Чимин в его шелковых простынях, выглядящий расслабленным и «принадлежащим» другому. Эти снимки были переданы Чонгуку в камеру через подкупленного охранника с короткой запиской: «Он сдался быстрее, чем я думал. Теперь он мой». Увидев эти фото, Чонгук окончательно потерял человеческий облик. Рациональный мозг отключился, оставив только зверя. В ту же ночь в блоке СИЗО произошла бойня: Чонгук, ведомый яростью истинного, которого предали, избил четверых конвоиров и сокамерников, пытавшихся его утихомирить. Его лицо было в крови, а в глазах застыло безумие. Когда Чимин, едва придя в себя после снотворного и с трудом вымолив свидание через адвокатов, примчался к нему, он столкнулся не с любящим альфой, а с монстром. Они встретились через бронированное стекло. Чимин, бледный и дрожащий, прижал ладонь к стеклу, пытаясь рассмотреть Чонгука. — Чонгук-и... слава богу, ты жив... Я так испугался... Чонгук медленно поднял голову. Его взгляд был полон такого ледяного презрения, что Чимин непроизвольно отшатнулся. — Ты пришел посмотреть на дело своих рук? — голос Чонгука был тихим, но разил больнее ножа. — Пока я здесь гнил ради нашей семьи, ты кувыркался в постели Юнги? — О чем ты говоришь?.. Он усыпил меня, я ничего не помню! — вскрикнул Чимин, слезы брызнули из его глаз. — Хватит! — Чонгук ударил кулаком по столу так, что звук разнесся по всему залу. — Я видел фото, Чимин. Ты выглядел очень довольным. Я проклинаю тот день, когда природа связала меня с такой продажной омегой. Ты — ошибка. Я жалею, что ты мой истинный. Чимин застыл, не в силах дышать. Слова о «жалости» ударили прямо в сердце, где билась жизнь их будущего ребенка. — Уходи к нему, — выплюнул Чонгук, отворачиваясь. — Ты мне противен. Я больше не хочу знать тебя. Чимин поднялся, его лицо превратилось в маску из боли и разочарования. Он вытер слезы и посмотрел на Чонгука в последний раз. — Ты поверил фальшивым картинкам, а не мне... Ты разрушил всё сам, Чонгук. Чимин выбежал из комнаты свиданий, захлебываясь рыданиями. Он бежал прочь от тюрьмы, прочь от человека, который только что растоптал их пять лет любви. — Я никогда... слышишь, Чонгук? Я никогда тебя не прощу! — крикнул он в пустоту коридора. Юнги нашел Чимина на обочине дороги, прямо под проливным дождем. Омега сидел на коленях, обхватив себя руками, и захлебывался в рыданиях. Слова Чонгука выжгли в его душе пустыню. Юнги, видя его в таком состоянии, не праздновал победу — в нем проснулось нечто похожее на суррогат жалости. Он отвез его в свою усадьбу, вызвал лучших врачей и тогда же узнал о беременности. — Ты выйдешь за меня, Чимин, — холодно сказал Юнги, стоя у его кровати. — У этого ребенка будет фамилия Мин. Я дам ему всё, чего никогда не даст твой «уголовник». А взамен ты забудешь его имя навсегда. Чимину было всё равно. Его сердце было мертво. Ради безопасности сына он согласился. В это время Чонгук в одиночной камере медленно терял рассудок. Ненависть стала его единственным топливом. Он верил, что Чимин предал его ради денег и комфорта Юнги. За пять лет он прошел путь от отчаявшегося парня до человека, которого боялись даже самые матерые преступники и надзиратели. Он стал «королем» тюрьмы, жестоким и молчаливым. Его связи на воле крепли, счета пополнялись, но внутри была лишь черная дыра. 5 лет спустя Чонгук вышел за ворота тюрьмы в дорогом черном пальто. Его взгляд стал стальным, а на лице не было ни тени прежней улыбки. Его ждала машина, но первым делом он направился в элитный район города. Не для мести — он просто хотел в последний раз посмотреть в глаза той «ошибке», которая сломала его жизнь. Он нашел их в частном саду за высоким забором. Чимин сидел на скамье с книгой, он выглядел изящно и дорого, но в его глазах застыла бесконечная печаль. Рядом на траве играл маленький мальчик. Чонгук замер, когда услышал звонкий детский голос: — Папа! Посмотри, какой замок я построил! Чонсан — сильный альфа, правда? Сердце Чонгука пропустило удар. Чонсан. Имя, которое они шепотом придумывали на кухне. Имя, которое он сам выбрал для своего будущего сына. Мальчик обернулся, и Чонгук увидел свое отражение: те же глаза, тот же упрямый разлет бровей, та же кроличья улыбка. В этот момент пелена ярости, застилавшая ему глаза пять лет, спала. Он понял всё. Фотографии были ложью. Чимин не предавал его — он спасал их сына. А он, Чонгук, наговорил ему тех ужасных слов, когда тот больше всего нуждался в защите. Чимин почувствовал на себе чужой взгляд и поднял голову. Книга выпала из его рук. Он медленно встал, бледнея на глазах. Пять лет он видел этого человека только в кошмарах, слышал его проклятия. Чонгук сделал шаг к забору, его голос дрожал, в нем больше не было власти: — Чимин... Это он? Наш Чонсан? Чимин подошел ближе, закрывая сына собой, словно щитом. В его взгляде не было страха — только холодная, непроницаемая стена. — Уходи, Чонгук, — тихо, но твердо сказал Чимин. — У этого мальчика есть отец — Мин Юнги. А тот человек, который обещал нас защищать, умер пять лет назад в комнате для свиданий. — Я ошибся... — выдохнул Чонгук, хватаясь за прутья забора, чувствуя, как мир рушится. — Клянусь, я уничтожу Юнги, я всё исправлю... — Ничего уже не исправить, — Чимин горько усмехнулся, и по его щеке скатилась одинокая слеза. — Ты поверил картинке, а не моему сердцу. Ты сказал, что жалеешь, что я твой истинный. Теперь я жалею об этом. У нас нет будущего, Чонгук. Никогда. Чимин взял сына за руку и, не оборачиваясь, пошел к дому, оставляя «короля тюрьмы» стоять на коленях у золотой клетки, которую он сам помог построить. Из дверей особняка, неспешно и уверенно, вышел Юнги. Он выглядел как триумфатор, человек, который не просто победил, а полностью переписал чужую жизнь под себя. Юнги подошел к мальчику и с теплой, почти отеческой улыбкой потрепал его по волосам, а затем нежно поцеловал в щечку. — Папа Юнги! — радостно воскликнул малыш, обнимая его за колено. — Ты пришел! — Конечно, чемпион, — Юнги поднял Чонсана на руки, и тот доверчиво прижался к его плечу. Затем Юнги повернулся к Чимину и, глядя прямо в глаза застывшему за забором Чонгуку, коснулся губами виска омеги. — Заходите в дом, любимые. Вас ждет сюрприз. Мы сегодня ужинаем на террасе. Чимин не улыбнулся, но и не оттолкнул его. Он просто покорно последовал за мужем, уводя ребенка прочь от призрака из прошлого. Чонгук стоял, вцепившись в стальные прутья так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждый звук — смех его сына, нежный шепот Юнги, шорох платья Чимина — вонзался в него раскаленной иглой. Чонсан назвал «отцом» человека, который разрушил их семью. Того, кто подставил его родного папу. Тот самый Чонсан, о котором Чонгук мечтал холодными ночами в камере, теперь был частью мира Мин Юнги. Чонгук понял, что Юнги не просто отобрал у него свободу на пять лет. Он отобрал у него первые шаги сына, первое слово, запах макушки младенца и право быть любимым своим истинным. Когда за семьей закрылись тяжелые двери особняка, Чонгук остался один в наступающих сумерках. В его душе больше не было места для раскаяния — его вытеснила ледяная, расчетливая жажда мести. Он понял: Юнги забрал у него всё, не оставив даже надежды на прощение. А значит, Чонгуку больше нечего терять. Он медленно отпустил забор и выпрямился. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску «короля», который только что объявил войну. «Ты думал, что победил, Юнги, — прошептал он, глядя на светящиеся окна дома. — Но ты вырастил моего сына. Ты согрел мою постель. И за каждую секунду этой лживой идиллии ты заплатишь кровью». Чонгук поселился в неприметном черном фургоне с тонированными стеклами, припаркованном в паре кварталов от поместья Минов. Его жизнь теперь подчинялась расписанию двух людей. Он снова стал тенью, но на этот раз — тенью, которая жаждала не просто смотреть, а вернуть себе то, что принадлежит ему по праву крови и запаха. Каждое утро Чонгук наблюдал одну и ту же картину через мощный объектив камеры: • 08:30 — Чимин вывозит Чонсана из ворот на белом внедорожнике, чтобы отвезти в элитный детский сад. Чонгук замечает, как Чимин поправляет воротничок на куртке сына — те же заботливые жесты, что были пять лет назад. • 14:00 — Чимин гуляет с сыном в закрытом парке. Чонгук видит, как Чонсан бегает за мячом, и его сердце сжимается от боли: мальчик двигается точно так же, как сам Чонгук в детстве — стремительно и порывисто. • 18:00 — Возвращение Юнги. Чонгук видит через окно, как Мин обнимает Чимина. Каждый раз в этот момент Чонгук сжимает кулаки так, что ногти вонзаются в ладони до крови. Спустя неделю слежки Чонгук нашел лазейку. Чимин привел Чонсана на детскую площадку в тихом сквере, пока Юнги был на важной конференции. Охрана осталась у входа в парк, считая это место безопасным. Чонгук, надев кепку и низко надвинув капюшон, незаметно подошел к песочнице, где Чонсан увлеченно строил замок. Чимин в этот момент отошел на несколько метров, чтобы ответить на звонок. — Красивый замок, — тихо произнес Чонгук, присаживаясь на корточки рядом с мальчиком. Малыш поднял голову. Его большие темные глаза — глаза Чонгука — уставились прямо на него. В них не было страха, только детское любопытство. — Спасибо. Это крепость для папы и мамы. Чтобы злые волки не зашли. — А ты знаешь, что настоящие крепости строят из камня, а не из песка? — Чонгук протянул руку, и его пальцы дрогнули. Он безумно хотел коснуться этой крошечной ладошки. — Хочешь, я научу тебя строить так, чтобы никто не смог разрушить? — Чонсан! — раздался резкий, полный ужаса крик Чимина. Чимин подбежал и буквально вырвал сына из песочницы, прижимая его к себе. Его лицо было бледным, как полотно. Охрана в конце аллеи уже засуетилась. — Не смей... — прошипел Чимин, загораживая собой ребенка. — Не смей подходить к нему! — Он мой сын, Чимин, — голос Чонгука был хриплым. — Я вижу себя в нем. Каждую черту. Как ты мог позволить ему называть Юнги отцом? — Убирайся, Чонгук! — в глазах Чимина блеснули слезы гнева. — Ты сам от нас отказался в тот день! Ты выбрал свою гордость и свои обвинения. Чонсан знает только одного отца — того, кто менял ему подгузники, когда у него была температура, и того, кто защитил нас от твоих проклятий! В этот момент Чонсан испуганно шмыгнул носом: — Папа, почему этот дядя такой грустный? Чонгук замер. Слова сына ударили сильнее пули. Для Чонсана он был просто «грустным дядей», чужаком. Слова Чимина прозвучали как финальный приговор, более тяжелый, чем тот, что Чонгук выслушал в зале суда пять лет назад. Чимин стоял перед ним, крепко прижимая к себе сына, и в его взгляде больше не было любви — только выжженная пустыня и горькое торжество боли. — Ты сказал, что я ошибся дверью? — Чимин горько усмехнулся, и эта усмешка была острее бритвы. — Ты прав, Чонгук. Пять лет назад я ошибся дверью, когда пришел к тебе в СИЗО. Я пришел туда, прижимая к животу справку о беременности. Я хотел сказать тебе, что у нас будет смысл жить, что у нас есть надежда. Но ты... ты даже не дал мне открыть рот. Чимин сделал шаг вперед, его голос задрожал от сдерживаемой ярости: — Ты выгнал меня. Ты облил меня грязью и проклял нашего ребенка, назвав его «ошибкой». Ты отказался от нас раньше, чем он сделал первый вздох. И теперь ты приходишь сюда и требуешь прав? Ты здесь чужой, Чонгук. В этом парке, в этой жизни и в сердце этого мальчика. Чонгук хотел что-то ответить, его губы задрожали, он протянул руку, надеясь на чудо. Но чудо не произошло. Маленький Чонсан, видя, как по щекам Чимина катятся слезы, насупился. Он вырвался из рук папы и сделал маленький, но решительный шаг навстречу Чонгуку. Мальчик выставил перед собой ладошки, словно выстраивая невидимую преграду. — Уходи! — звонко выкрикнул ребенок. — Ты плохой дядя! Ты заставляешь моего папу плакать! Чонгук замер, словно пораженный молнией. Его собственный сын, его плоть и кровь, смотрел на него с враждебностью и защищал Чимина — от него самого. — Чонсан-а... я не... — прошептал Чонгук, чувствуя, как в горле встает комок. — Уходи! — повторил малыш, и в его глазах блеснули те же упрямые искры, которые Чонгук каждое утро видел в зеркале. — Мой папа Юнги придет и прогонит тебя! Не обижай моего папу Чимина! Чонгук пошатнулся. В тюрьме его называли зверем, его боялись, ему подчинялись. Но здесь, перед пятилетним ребенком, он чувствовал себя ничтожным. Он понял, что Юнги победил не деньгами и не связями. Он победил тем, что был рядом, когда Чонгук захлопнул дверь перед носом своей семьи. Охрана Юнги уже бежала по аллее, привлеченная криками. — Тебе лучше уйти, пока они тебя не покалечили, — холодно бросил Чимин, беря сына за руку. — И больше не приближайся. Чонсан прав: ты приносишь только слезы. Чимин развернулся и быстро пошел прочь, а Чонсан, уходя, еще раз обернулся и бросил на Чонгука сердитый детский взгляд, прежде чем скрыться за поворотом. Чонгук бежал. Не от охраны Юнги — от этого он мог бы отбиться — он бежал от того невыносимого, раздирающего чувства в груди, которое было сильнее любых пыток. Он петлял по переулкам, пока не оказался на заброшенной набережной, где серые бетонные плиты уходили в холодную воду, а вокруг не было ни единой живой души. Здесь, в этом безлюдном тупике, маска «короля тюрьмы» окончательно треснула и осыпалась осколками. Чонгук упал на колени, впиваясь пальцами в холодный бетон. Он запрокинул голову, и из его груди вырвался страшный, надрывный крик, больше похожий на вой раненого зверя. Этот звук отражался от стен пустых складов, но не приносил облегчения. — А-а-а-а-а! — кричал он, пока горло не обожгло болью. — Будь я проклят! Будь я трижды проклят! Он начал бить кулаками по бетону, не обращая внимания на то, как кожа на костяшках лопается, оставляя кровавые следы. Физическая боль была лишь каплей в океане того ада, который он сам себе устроил. — Своими руками... — хрипел он, глотая соленые слезы вперемешку с дорожной пылью. — Я сам всё уничтожил. Я выгнал его... Я назвал своего сына ошибкой... Перед глазами стояло лицо пятилетнего Чонсана. Мальчик, который должен был бежать к нему с криком «Папа!», смотрел на него как на врага. Чонгук вспомнил слова Чимина о справке, о том, как он пришел с надеждой, а ушел с разбитым сердцем. «Я ненавидел Юнги пять лет, — шептал Чонгук, закрывая лицо окровавленными руками. — Но главный монстр здесь — это я. Юнги просто подобрал то, что я выбросил в грязь. Я сам отдал им ключи от своей жизни» Он сидел на краю бетонного обрыва, глядя на свои разбитые руки. Тот Чонгук, который был «обычным парнем», умер пять лет назад. Тот Чонгук, который стал «королем тюрьмы», только что потерпел самое позорное поражение в своей жизни. Он уничтожил единственное, что любил. И теперь у него не осталось даже ненависти к Юнги — только бесконечная, черная ненависть к самому себе. Тень Юнги оказалась не только длинной, но и кровавой. За годы своего восхождения к власти он нажил врагов, которые не признавали правил. Одна из самых жестоких группировок — синдикат, чьи интересы Юнги жестко пересёк в борьбе за строительный рынок, — решила нанести ответный удар. Для них Чимин и маленький Чонсан были не просто семьей врага, а его «ахиллесовой пятой». Чонгук, который всё это время не прекращал слежку, первым заметил неладное. Его старые инстинкты и связи в криминальном мире сработали быстрее, чем профессиональная охрана Юнги. В тот вечер Юнги задержался на приеме. Чимин возвращался домой из художественной студии с Чонсаном. Обычный черный седан сменился двумя неприметными фургонами, которые начали зажимать машину Чимина в тиски прямо на оживленном шоссе. Охрана Чимина была нейтрализована профессионально и бесшумно — их машину просто подрезали и вытолкнули с дороги в кювет. Чимин заблокировал двери своего авто, прижимая плачущего Чонсана к себе. Из фургонов вышли люди в масках. Один из них подошел к окну, держа в руке тяжелый молот, чтобы разбить бронированное стекло. — Папа, мне страшно! — кричал Чонсан, пряча лицо в коленях Чимина. Чимин судорожно пытался набрать номер Юнги, но сигнал был подавлен «глушилкой». Он понимал: это конец. Юнги не успеет. Стекло с треском лопнуло под вторым ударом. Грубая рука потянулась к ручке двери, но в этот момент тишину шоссе разорвал визг шин. Мощный внедорожник на полной скорости протаранил один из фургонов нападавших. Из машины вышел Чонгук. На нем не было ни капли того отчаяния, что душило его на набережной. Сейчас это был тот самый человек, который пять лет держал в страхе всю тюрьму. Холодный, расчетливый и смертоносный. — Отойди от машины, — негромко произнес Чонгук, и в его голосе было столько скрытой угрозы, что нападавшие на секунду замерли. — Ты еще кто такой? Убирайся, если жить хочешь, — огрызнулся один из бандитов, выхватывая нож. Чонгук лишь коротко усмехнулся. — Я тот, кто уничтожит вас за то, что вы напугали моего сына. Чонгук двигался как тень. За пять лет в тюрьме он научился убивать голыми руками. Он не просто защищал — он выплескивал всю ту ярость и ненависть к себе, которая накопилась в нем. Первый нападавший упал с перебитой гортанью через секунду. Второй — с проломленным черепом о капот машины. Чимин через разбитое окно в ужасе и надежде смотрел, как человек, которого он проклинал, в одиночку разносит профессиональных наемников. Когда последний из бандитов остался лежать на асфальте, Чонгук, тяжело дыша и вытирая кровь с лица, подошел к разбитой двери Чимина. Его взгляд смягчился, когда он увидел испуганные глаза Чонсана. — Вы целы? — хрипло спросил он, протягивая руку, но тут же одернул её, заметив на ней чужую кровь. Шум сирен и визг тормозов заполнили пространство шоссе спустя мгновения после того, как Чонгук расправился с последним нападающим. Колонна черных машин Юнги влетела на место происшествия. Юнги выскочил из автомобиля первым, его лицо было искажено смесью ужаса и ярости. Как только дверь машины открылась, маленький Чонсан, дрожа от рыданий, бросился прочь от Чонгука. Он не видел в нем спасителя — он видел окровавленного, страшного «дядю», который только что убивал людей на его глазах. — Папа! Папа Юнги! — закричал малыш, врезаясь в ноги Юнги и крепко обхватывая их руками. — Забери нас! Там плохой дядя! Мне страшно! Юнги подхватил ребенка на руки, прижимая к груди, и его взгляд встретился со взглядом Чонгука. Это был момент истины. Юнги выглядел как законный защитник, как единственный оплот спокойствия для этой семьи, в то время как Чонгук стоял посреди трупов, покрытый кровью, воплощая собой хаос и насилие. Чимин вышел из машины, пошатываясь. Он посмотрел на Чонгука, потом на Юнги, который нежно поцеловал плачущего Чонсана в макушку, шепча: «Всё хорошо, маленький, я здесь. Я тебя никому не отдам». — Ты опоздал, Юнги, — голос Чонгука был тихим, но в нем вибрировала ярость. — Твои враги чуть не убили их. Твоя охрана — ничто. Ты не можешь их защитить. Юнги холодно усмехнулся, прижимая к себе Чонсана еще крепче. — И что ты сделаешь, Чонгук? Посмотри на него. Он боится тебя. Для него ты — монстр с большой дороги. Ты можешь уметь ломать кости, но ты никогда не сможешь дать им мир и любовь, которые даю я. Уходи, пока я не приказал своей охране закончить то, что начали эти бандиты. Чонгук сделал шаг вперед, но замер, когда услышал голос Чимина. — Хватит! — Чимин подошел к Юнги и положил руку ему на плечо, ища опоры. Он посмотрел на Чонгука с невыносимой болью. — Спасибо за спасение... Но Юнги прав. Посмотри на сына. Ты напугал его до смерти. Твое присутствие приносит только разрушение. Пожалуйста... если ты правда любишь его, просто исчезни. Дай нам жить. Чонгук смотрел на эту картину: Чимин и Юнги, стоящие плечом к плечу, и его сын, который прятал лицо на плече врага, боясь даже взглянуть в сторону родного отца. В этот момент Чонгук понял, что проиграл окончательно. Он спас им жизнь, но потерял место в их сердцах навсегда. Юнги, почувствовав свое полное превосходство, развернулся и понес Чонсана в машину. Чимин последовал за ними, ни разу не обернувшись. Чонгук остался стоять один на пустом шоссе среди искореженного металла и тишины. Он сжал окровавленные кулаки, понимая: Юнги забрал у него не просто семью, он забрал у него право называться человеком в их глазах. Прошел месяц. Юнги усилил охрану, но для Чонгука, который теперь жил только одной целью, не существовало преград. Он выследил момент, когда Чимин приехал в их старую загородную студию — место, которое Юнги считал безопасным, но которое хранило слишком много воспоминаний о «прежнем» Чонгуке. Чимин пришел туда, чтобы окончательно сжечь мосты. Он застал Чонгука внутри — тот сидел в полумраке, осунувшийся, с пустым взглядом, приросшим к одной точке. — Зачем ты преследуешь нас? — голос Чимина дрожал от гнева и бессилия. — Мало того, что ты напугал сына? Я пришел сказать тебе: ты будешь страдать до конца своих дней, Чонгук. Ты будешь видеть нас в каждом сне, зная, что мы принадлежим другому. Ты — ничто. У тебя нет ничего, кроме этой ярости. Чонгук медленно поднялся. Он не злился на слова Чимина. Он просто смотрел на него, и в этом взгляде была бездна. — Ты прав, Чимин-а... — прошептал он, сокращая дистанцию. — У меня нет ничего. Ни дома, ни свободы, ни чести. Я всё потерял. А человеку, у которого ничего нет, нечего бояться. Прежде чем Чимин успел оттолкнуть его, Чонгук резко притянул его к себе. Это не был нежный поцелуй — это было столкновение двух израненных душ. Чонгук целовал его с жадностью приговоренного, вкладывая в этот жест всю свою пятилетнюю боль и нерастраченную любовь. Чимин пытался вырваться, бил его кулаками в грудь, выкрикивая проклятия, но его собственное тело предавало его. Запах истинного альфы, смешанный с запахом опасности, ударил в голову. Чонгук сорвал с него одежду одним резким движением, прижимая Чимина к старой деревянной стене студии. В этом акте не было мягкости — только дикая, первобытная страсть и попытка закрепить свою власть над тем, что когда-то было его. — Ты мой, — рычал Чонгук, входя в него резко и глубоко, заставляя Чимина всхлипнуть и закинуть голову. — Слышишь? Каждая твоя клетка помнит меня, а не этого подонка Юнги. Когда всё закончилось, Чимин, дрожащими руками натягивая разорванную одежду, бросился к двери. Его лицо было залито слезами — смесью экстаза, стыда и ненависти. — Я ненавижу тебя! Слышишь? Я ненавижу тебя больше, чем Юнги! — кричал он, выбегая в сад. Он пытался бежать к своей машине, но Чонгук, на ходу застегивая штаны, нагнал его в несколько прыжков. Он обхватил Чимина за талию, поднимая в воздух и не давая сделать ни шага. — Беги сколько хочешь, Чимин! — крикнул Чонгук ему в самое ухо, пока омега бился в его хватке. — Но слушай меня внимательно: игра Юнги закончена. Я заберу вас. Я заберу тебя и Чонсана из того золотого склепа, в который он вас запер. И мне плевать, если мне придется сжечь этот город дотла, чтобы ты снова стал смотреть на меня так, как пять лет назад! — Он убьет тебя! — рыдал Чимин, обмякнув в его руках. — Пусть пробует, — в голосе Чонгука послышался пугающий холод. — Я уже был в аду. Теперь пришла очередь Юнги. Ночь накрыла поместье Юнги тяжелым саваном. Системы безопасности, которые Мин считал неприступными, пали перед профессионализмом Чонгука. Он проскользнул в дом как призрак, ведомый лишь запахом своего омеги и инстинктом, который требовал вернуть свое. Чонгук вошел в детскую. В комнате горел тусклый ночник. Он замер у кроватки, глядя на спящего Чонсана. Мальчик спал безмятежно, обняв плюшевого медведя, его ресницы подрагивали во сне. Чонгук протянул руку, едва касаясь воздуха над его головой. В груди всё выжгло от осознания: это чудо должно было просыпаться в его доме, на его руках. — Мы могли бы быть так счастливы, — прошептал Чонгук, и его голос надломился. — Я сам всё уничтожил. Каждую секунду твоего детства я сжег собственными руками. Чимин застыл в дверях, его сердце пропустило удар. Он хотел закричать, позвать охрану, но голос застрял в горле. Чонгук медленно обернулся. Его глаза светились во тьме диким, нечеловеческим огнем. Он подошел к Чимину вплотную, загоняя его в угол прямо возле кроватки сына. — Посмотри на него, Чимин. Он — копия меня. А ты спишь в постели другого. Чонгук не стал ждать ответа. Он сорвал с Чимина шелковую пижаму, вжимая его в спинку кровати. Это была не близость, это была война. Жестокая, отчаянная попытка заглушить боль физическим изнурением. Чонгук развернул Чимина спиной к себе, заставляя его нагнуться прямо у изголовья спящего ребенка. Он вошел в него резко, без подготовки, вырывая из груди омеги сдавленный вскрик. — Стонать будешь только для меня, — прорычал Чонгук, сминая пальцами бедра Чимина. Чимин, раздираемый ненавистью к самому себе и диким влечением к истинному, не выдержал. Он прикусил губу до крови, чтобы не разбудить сына, но когда Чонгук начал двигаться быстрее, вбивая его в каркас кровати, Чимин сдался. Он начал насаживаться на него сам, ища того самого забвения, которое дарил только этот альфа. Громкие, рваные стоны наполнили комнату, смешиваясь с мерным дыханием ребенка. — Я не отдам тебя ему больше ни на одну ночь, — шептал Чонгук, кусая Чимина за плечо, оставляя новую метку поверх старых. — Ты будешь ненавидеть меня, будешь проклинать, но ты будешь принадлежать мне. Когда всё закончилось, Чимин остался лежать на ковре, тяжело дыша и глядя в потолок пустыми глазами. Чонгук поднялся, поправил одежду и посмотрел на него сверху вниз. — Собирай вещи, Чимин. Юнги скоро вернется, но к тому моменту вы оба будете далеко отсюда. В этот раз я не спрошу твоего разрешения. Я забираю то, что принадлежит мне по праву. Слова Чимина, произнесенные в полумраке детской, подействовали на Чонгука сильнее любого наркотика. Омега, который минуту назад содрогался от рыданий и ненависти, вдруг потянулся к нему, обхватывая лицо альфы дрожащими ладонями. — Я так скучал по тебе, Гук-и... — прошептал Чимин, и в этом шепоте было всё: пять лет одиночества, невыплаканные слезы и та самая любовь, которую не смогли убить ни ложь Юнги, ни жестокость самого Чонгука. Чимин впился в его губы поцелуем, в котором не было ни грамма сомнения. Это было признание своего поражения перед истинностью. Это признание окончательно сорвало у Чонгука тормоза. Он подхватил Чимина на руки, не разрывая поцелуя, и вынес из детской. Ему было плевать на осторожность, плевать на камеры и охрану. Он дотащил его до массивной дубовой лестницы, ведущей в главный холл, и прижал к перилам. — Повтори это, — прорычал Чонгук, срывая с Чимина остатки одежды. — Повтори, что ты мой. — Твой... всегда был только твоим... — всхлипнул Чимин, обвивая ногами талию альфы. Чонгук не стал церемониться. Он вошел в него с такой сокрушительной силой, что Чимин громко вскрикнул, эхо чего разнеслось по пустому дому. Это было пошло, на грани с насилием, но именно этой грубости они оба жаждали все эти годы. Чонгук вбивал его в перила, заставляя дерево жалобно скрипеть под их весом. — Смотри на меня! — приказал Чонгук, заставляя Чимина открыть затуманенные глаза. — Юнги никогда не касался тебя так. Он никогда не слышал, как ты кричишь от удовольствия, теряя рассудок. Чимин лишь сильнее сжимал пальцы на его плечах, насаживаясь на него до самого предела, отдавая всё, что копил в себе. Каждое движение Чонгука было клятвой: он больше не уйдет. Он сотрет запах Юнги с каждой частички кожи своего омеги. Когда наступил пик, Чонгук сжал Чимина в своих объятиях так крепко, что казалось, их кости станут одним целым. Он излился внутрь него мощным, горячим потоком, заполняя Чимина до краев, закрепляя их воссоединение в этом доме, который теперь перестал быть крепостью Юнги. Чонгук стоял на лестнице, тяжело дыша, уткнувшись лбом в шею Чимина. Его сердце колотилось о грудную клетку омеги. — Теперь ты не сможешь уйти, — хрипло произнес Чонгук, потираясь носом о его ухо. — Ты носишь мой запах, Чимин.Юнги не найдет вас. Я забираю вас сейчас. Этот момент близости, который должен был стать воссоединением, превратился в финальный акт жестокой драмы. Как только дыхание Чонгука выровнялось, Чимин с силой толкнул его в грудь. Его взгляд, только что затуманенный страстью, стал холодным и режущим, как лезвие бритвы. Чимин медленно поднялся, поправляя растерзанную одежду. На его шее алели свежие засосы, а тело всё ещё дрожало, но в глазах застыла непоколебимая стена. — Ты думал, что один поцелуй и пара признаний всё исправят? — голос Чимина был пугающе спокойным. — Ты думал, я соберу вещи и побегу за тобой в подворотни, просто потому что ты трахнул меня в доме моего мужа? Чонгук замер, его руки, протянутые к омеге, бессильно опали. — Чимин, я же сказал... я был слеп. Я уничтожу Юнги, я дам тебе всё... — Мне ничего от тебя не нужно, Чонгук, — Чимин горько ухмыльнулся, и эта ухмылка была страшнее любого крика. — Ты назвал меня своей главной ошибкой. Ты проклял нашего сына. Ты вышвырнул нас из своей жизни, когда мы были самыми уязвимыми. Чимин подошел к нему вплотную и прошептал прямо в губы: — Моё наказание для тебя — это не смерть. Это жизнь. Ты будешь жить, зная, что я всё ещё люблю тебя, но никогда не буду твоим. Ты будешь смотреть издалека, как мой сын называет Юнги отцом. Ты будешь гнить от ревности и вины до конца своих дней. Это — твоя расплата за то, что ты не поверил мне пять лет назад. Чонгук упал на колени прямо там, на лестнице. Весь его боевой дух, вся его власть «короля тюрьмы» испарились. Он выглядел как маленький, потерянный мальчик. — Что мне сделать? — его голос сорвался на хрип. — Убей меня, если хочешь, но не оставляй меня так. Скажи, что я должен сделать, чтобы ты простил?! Чимин посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде промелькнула тень былой нежности, но он тут же её подавил. — Ничего, — отрезал он. — Слишком поздно для подвигов. Уходи через ту же тень, через которую пришел. Юнги будет здесь через десять минут. Если он найдет тебя, он убьет тебя, и я не стану его останавливать. Чимин развернулся и, не оборачиваясь, пошел наверх, в детскую к Чонсану. Чонгук остался сидеть на ступенях, глядя на свои руки, которые всё ещё хранили тепло кожи Чимина. Он понял: Чимин прав. Самая страшная тюрьма — это не та, что за колючей проволокой. Это та, которую ты строишь сам из своих ошибок. Чонгук медленно поднялся и исчез в ночной прохладе, оставив после себя лишь запах своего парфюма и разбитые надежды. Он ушел, но в его голове уже зрел новый, по-настоящему безумный план. Прошло три месяца — три месяца самого изысканного и мучительного ада, который Чимин когда-либо мог изобрести. Он не пустил Чонгука в свою жизнь, не позволил ему быть отцом и не ушел от Юнги. Вместо этого он превратил своего истинного в «тень», в инструмент для утоления своей боли и жажды. Каждый раз, когда Чимину становилось невыносимо тошно в золотой клетке Юнги, он присылал короткое сообщение с координатами загородного домика. И Чонгук, великий «король тюрьмы», бросал всё и мчался туда, зная, что его там ждет не любовь, а лишь очередная порция сладкого яда. В домике было жарко. Единственным источником света была догорающая свеча, которая отбрасывала длинные тени на стены. Чимин, полностью обнаженный, оседлал Чонгука, который сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в простыни так, что ткань трещала. Чимин двигался на нем агрессивно, рвано, с какой-то яростной самоотдачей. Он не давал Чонгуку перехватить инициативу, он сам диктовал темп, насаживаясь глубже и сильнее с каждым разом. Их потные тела сталкивались с глухим звуком, а стоны, вырывающиеся в унисон, заполняли всё пространство. — Ещё... — выдыхал Чимин, выгибаясь в спине. Его ногти оставляли длинные борозды на плечах Чонгука. — Не смей останавливаться... Чонгук больше не мог сдерживаться. Он обхватил Чимина за талию, пытаясь заглянуть ему в глаза, которые были затуманены не то страстью, не то слезами. — За что ты так со мной, Чимин-а? — простонал Чонгук, и в этом звуке было больше боли, чем в любом физическом ударе. — Зачем ты это делаешь? Ты пользуешься мной как вещью... Ты заставляешь меня умирать каждый раз, когда уходишь обратно к нему! Чимин на мгновение замер, его дыхание было рваным. Он наклонился к самому уху Чонгука, обжигая его горячим шепотом: — Это твоё наказание, Гук-и. Ты хотел быть моим альфой? Ты хотел владеть мной? Получай. Но только здесь, в темноте, и только тогда, когда я этого захочу. Ты будешь чувствовать меня, будешь кончать во меня, а потом смотреть, как я смываю твой запах в душе и возвращаюсь к сыну, который называет «папой» другого. С этими словами Чимин снова начал двигаться, ещё быстрее, ещё безжалостнее, доводя их обоих до предела. Чонгук зажмурился, чувствуя, как внутри всё разрывается. Он ненавидел эту ситуацию, ненавидел свою слабость, но он продолжал сходить с ума от близости своего омеги. Когда оргазм накрыл их мощной волной, Чонгук до боли прижал Чимина к своей груди, пытаясь удержать это мгновение. Но Чимин почти сразу отстранился. Он встал, накинул халат и, не глядя на разбитого альфу, направился к окну. — Юнги ждет меня к ужину, — холодно бросил он, глядя на заходящее солнце. — Чонсан спрашивал про новую игрушку. Увидимся, когда я снова проголодаюсь, Чонгук. Чонгук остался сидеть на кровати, глядя на свои дрожащие руки. Он был «королем» для всего мира, но для этого маленького омеги он был лишь рабом его мести. Прошла неделя, и жажда Чимина стала еще более неистовой. Он вызвал Чонгука на пустынную парковку у края залива. Как только альфа сел в салон, Чимин, не говоря ни слова, перебрался к нему на колени. В нем горел какой-то лихорадочный огонь, глаза блестели от неестественного возбуждения. — Трахни меня прямо здесь, — прошептал Чимин, судорожно расстегивая штаны и отбрасывая их на заднее сиденье. — Хочу чувствовать тебя так, чтобы забыть, кто я и где я. Сейчас! Чонгук, ведомый его напором, подхватил его под бедра. Машина начала мерно раскачиваться под их весом. Чимин был безумно страстен: он сам задавал темп, вбиваясь в Чонгука всем телом, запрокидывая голову и ловя ртом воздух. Его пальцы до боли впивались в плечи альфы, а стоны становились всё громче и надрывнее. — Еще... сильнее, Гук-и... — выдыхал он, двигаясь на нем так отчаянно, будто это был последний день в его жизни. Но внезапно что-то изменилось. Ритм Чимина сбился. Он замер, его лицо моментально стало землисто-серым. — Чимин? — Чонгук почувствовал, как тело омеги обмякло. Чимина резко вырвало прямо в салоне, он схватился за горло, пытаясь вдохнуть, но глаза его закатились. В следующую секунду он безвольно рухнул на грудь Чонгука. — Чимин! Чимин, очнись! — Чонгук в панике начал трясти его за плечи, но омега был без сознания, его кожа стала ледяной и влажной от пота. Страх, какого Чонгук не чувствовал даже под дулом пистолета, сковал его сердце. Он быстро пересадил Чимина на пассажирское сиденье, наскоро прикрыв его своей курткой, перепрыгнул за руль и рванул с места так, что шины оставили черные полосы на асфальте. Чонгук ворвался в приемный покой, неся Чимина на руках. — Помогите! Он потерял сознание! Ему плохо! Врачи быстро переложили Чимина на каталку и увезли в реанимацию. Чонгук остался стоять в коридоре, глядя на свои руки, которые всё еще дрожали. Спустя мучительный час к нему вышел врач, снимая перчатки. — Вы его муж? — строго спросил доктор. — Я... я его близкий человек. Что с ним? — Чонгук едва выдавливал слова. Доктор вздохнул и посмотрел в карту: — Организм пациента крайне истощен. Постоянный стресс, гормональный дисбаланс и... — он сделал паузу, внимательно глядя на Чонгука. — Скажите, вы знали, что господин Мин беременен? Срок около шести-семи недель. Обморок и токсикоз — это реакция на сильнейшее перенапряжение. Если он продолжит в том же духе, он потеряет ребенка. Чонгук почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Шесть-семь недель. Это значило только одно: это его ребенок. Ребенок, зачатый в ту самую ночь, когда он ворвался в дом Юнги. Слова врача стали для Чонгука искрой, которая разожгла в его душе настоящий пожар. Он стоял посреди стерильного коридора и впервые за пять лет искренне, почти безумно улыбался. — Мой... — прошептал он, сжимая кулаки. — На этот раз ты не вырвешь его у меня, Юнги. Чонгук ворвался в палату, игнорируя протесты медсестер. Чимин лежал под капельницей, бледный и осунувшийся. Увидев Чонгука, он попытался приподняться, но слабость пригвоздила его к подушке. — Уходи... — выдохнул Чимин. — Юнги уже едет. — К черту Юнги! — Чонгук навис над кроватью, его глаза горели решимостью. — Ты беременен, Чимин. Шесть недель. Мы оба знаем, чья это кровь. Хватит этой игры в месть! Ты сейчас же подаешь на развод. Мы забираем Чонсана и улетаем сегодня же. Я уже подготовил документы и самолет. В другой стране мы начнем всё с чистого листа. Я не позволю моему второму ребенку расти в тени твоего фальшивого брака! Чимин замер на секунду, его сердце пропустило удар, но затем он горько фыркнул, отворачиваясь к окну. — Ошибаешься, Чонгук. Это ребенок Юнги. По документам, по закону и по моему желанию. Он будет носить фамилию Мин, как и Чонсан. А ты для нас — просто досадная ошибка прошлого. Эти слова стали последней каплей. Рассудок Чонгука окончательно помутился от ревности и осознания того, что Чимин готов отдать их дитя врагу. — Ребенок Юнги? — прорычал Чонгук, сдергивая одеяло с кровати. — Значит, ты забыл, чье семя в тебе прорастает? Я напомню. Он заблокировал дверь палаты и, не обращая внимания на слабость Чимина, набросился на него. Это было актом обладания, диким и первобытным. Чонгук задрал больничную сорочку омеги, раздвигая его колени прямо на высокой медицинской койке. — Трахаю тебя так грубо, чтобы ты имя его забыл! — шипел Чонгук, входя в Чимина резким, сокрушительным толчком. Чимин вскрикнул, вцепляясь пальцами в простыни. Чонгук вбивал его в матрас, наказывая за каждое слово о Юнги. — Если бы твой брак был настоящим, ты бы забеременел от него еще пять лет назад! — рычал Чонгук, двигаясь мощно и беспощадно. — Я знаю, что между вами ничего нет! Ты пуст для него, но для меня ты всегда течешь так, будто умираешь от жажды. Ты мой инкубатор, мой омега, и дети в твоем животе — только мои! Чимин, несмотря на боль и обиду, начал насаживаться на него, всхлипывая от острого, постыдного удовольствия. Его тело снова предавало его, признавая власть истинного альфы. В этой палате, под писк медицинских приборов, Чонгук метил его снова и снова, заставляя Чимина содрогаться в экстазе. Когда Чонгук кончил в него, он прижал Чимина к себе, тяжело дыша ему в шею. — Ты больше не вернешься в тот дом, — отрезал Чонгук. — Либо ты уходишь со мной добровольно, либо я выношу тебя отсюда силой. Выбирай, Чимин. Юнги будет здесь через десять минут, и если ты не скажешь ему правду, я убью его прямо при врачах. Чимин лежал на белоснежных простынях, бледный и беззащитный, окончательно обессилевший от боли и экстаза. Чонгук бережно укрыл его одеялом, запечатлев на лбу омеги долгий, собственнический поцелуй. В этот момент дверь палаты медленно открылась. Мин Юнги стоял на пороге. Он не выглядел удивленным. В его взгляде не было шока — только ледяное, расчетливое спокойствие человека, который долго наблюдал за падением врага. — Ты всё-таки пришел за остатками своего счастья, Чонгук? — Юнги прошел вглубь палаты, даже не глядя на Чимина. — Думаешь, ты скрытный? Я знал о каждом твоем визите в мой дом. Я видел записи, как ты брал его в детской, на лестнице... Я знал о каждом вашем свидании в загородном домике все эти три месяца. Чонгук медленно поднялся, его глаза налились кровью. — Ты знал... и позволял этому быть? Ты больной ублюдок. — Я позволял Чимину дойти до края, — Юнги ухмыльнулся, подходя ближе. — Ты думаешь, он спал со мной? Нет. Он все пять лет жил как в трауре. Он страдал так, как ты даже представить не можешь. А сейчас... этот ребенок, которого он носит... Он тоже будет моим. Чонсан уже зовет меня отцом, и этот малыш будет любить меня, пока ты будешь гнить в безвестности. Ты никогда не станешь для них никем, кроме призрака из кошмаров. Слова Юнги стали детонатором. Последний барьер самообладания Чонгука рухнул. С диким звериным рыком он бросился на Мина. Первый удар пришелся точно в челюсть, сбивая Юнги с ног. Чонгук навалился сверху, превращаясь в машину для убийства. • Удар за пять лет разлуки. • Удар за слезы Чимина. • Удар за каждое слово «папа», сказанное сыном другому. Чонгук избивал его методично и страшно. Хруст костей и глухие удары заполнили палату. Юнги уже не сопротивлялся, его лицо превратилось в кровавое месиво, но он продолжал хрипло смеяться сквозь выбитые зубы, пока окончательно не потерял сознание. Чонгук поднялся, вытирая окровавленные руки о халат висящий на стойке. Он не собирался ждать полицию. Он подхватил Чимина, который всё еще был без сознания, и вынес его через черный ход больницы, где уже ждал тонированный фургон его людей. Как только машина тронулась, Чонгук набрал номер своего доверенного оперативника: — Забирайте Чонсана из особняка Мина. Прямо сейчас. Используйте любой уровень силы. Привезите его в «Гнездо». Если охрана дернется — стреляйте на поражение. Юнги больше не жилец. Мы забираем то, что наше. Через два часа они были в «Гнезде» — укрепленном доме в лесной глуши, о котором не знал никто. Чонгук уложил Чимина на огромную кровать и сел рядом, сжимая его руку. Вскоре дверь открылась, и его люди занесли сонного, напуганного Чонсана. Мальчик прижал к себе игрушку, озираясь по сторонам. — Где папа Юнги? — всхлипнул ребенок, увидев Чонгука. — Зачем ты нас сюда привез? Чонгук посмотрел на сына, затем на Чимина, который начал медленно приходить в себя. — Теперь я ваш папа, Чонсан-а. И больше никто и никогда не встанет между нами. Тишина в «Гнезде» была тяжёлой и давящей. Чонсан, выплакав все слёзы по «папе Юнги», наконец забылся тревожным сном в соседней комнате под присмотром охраны. В главной спальне Чимин медленно открыл глаза, и реальность обрушилась на него ледяным душем. Увидев Чонгука, сидящего в кресле и наблюдающего за ним немигающим взглядом, Чимин вжался в изголовье кровати. — Ты псих... — прошептал он, и его голос сорвался на крик. — Ты похитил нас! Ты избил Юнги! Отпусти нас сейчас же, Чонгук, ты рушишь всё окончательно! Чонгук поднялся. В его движениях была пугающая грация хищника, который наконец загнал добычу в клетку. Он стащил Чимина с кровати прямо на холодный пол, не обращая внимания на его попытки вырваться. — Я не рушу, Чимин. Я возвращаю то, что принадлежит мне по праву крови и природы, — Чонгук навис над ним, придавливая весом своего тела к ковру. — Пять лет я гнил в камере, пока ты играл в счастливую семью с моим врагом. Больше никаких «отпусти». Теперь твоя жизнь — здесь. Твоя семья — я. Чимин пытался ударить его, но Чонгук перехватил его руки, прижимая их к полу над головой. Без лишних слов он сорвал с него одежду. Это не было актом любви, это было воцарение альфы. Чонгук вошёл в него резко и властно, заставляя Чимина выгнуть спину в немом крике. В самый пик страсти, когда Чимин уже не мог сопротивляться и лишь прерывисто дышал, Чонгук нащупал губами место на его шее — пульсирующую артерию. — Это чтобы ты больше никогда не смог сказать, что ты чужой, — прорычал Чонгук. Он вонзился зубами в нежную кожу, ставя сильную, бесконечную метку. Чимин закричал от острой боли, смешанной с экстазом. Кровь и слюна смешались, связывая их души на биологическом уровне. Теперь, куда бы Чимин ни пошёл, любой альфа почувствует: он занят. Он собственность Чон Чонгука. Чимин обмяк. Метка пульсировала жаром, выжигая в его сознании всё сопротивление. Инстинкты омеги взяли верх — против воли он начал прижиматься к Чонгуку, принимая его власть. Чонгук кончил в него, заполняя Чимина до краёв своим семенем, закрепляя их связь. Он не отстранился, продолжая тяжело дышать в израненную шею омеги. — Слушай меня внимательно, Мини, — хрипло произнёс Чонгук. — Завтра, когда Чонсан проснётся, ты улыбнёшься ему. Ты скажешь ему, что Юнги уехал далеко и больше не вернётся. И ты начнёшь учить его называть меня отцом. Чонгук приподнял лицо Чимина за подбородок, заставляя смотреть в свои тёмные, одержимые глаза. — Если он снова назовет того ублюдка «папой», я не гарантирую, что Юнги переживёт следующую ночь в той больнице. Ты меня понял? Чимин, опустошённый и окончательно сломленный этой животной связью, лишь едва заметно кивнул. Его мир рухнул, оставив только запах Чонгука и пульсирующую боль на шее. Прошло пять месяцев с того момента, как Чонгук поставил точку в их прошлом. Взрыв в больнице прогремел во всех новостях: Мин Юнги был стерт с лица земли вместе со всеми своими амбициями и секретами. Теперь некому было заявлять права на Чимина и его детей. Жизнь в «Гнезде» постепенно превратилась из тюрьмы в тихую, уединенную гавань. Для Чонсана первые месяцы были адом, но детская память пластична. Чимин, подавляя собственную горечь, день за днем объяснял сыну, что «папа Юнги» улетел навсегда, а Чонгук — это тот, кто будет защищать их теперь. Видя искреннее, почти фанатичное обожание в глазах Чонгука, когда тот приносил мальчику редкие игрушки или часами учил его играть в футбол на заднем дворе, сердце ребенка оттаяло. — Папа Гук, смотри! — это первое «папа» стало для Чонгука высшей наградой, ради которой он был готов убить снова. Живот Чимина заметно округлился, приобретая мягкую, идеальную форму. Беременность сделала омегу еще более желанным: кожа сияла, а запах стал густым и сладким, как перезревший персик. Чонгук не мог отойти от него ни на шаг, его одержимость лишь росла вместе с этим животом. Вечером, когда Чонсан уже спал, Чонгук зажал Чимина в просторной ванной комнате. Зеркала запотели от влаги, а воздух был пропитан ароматом дорогих масел и мужского мускуса. Чонгук прижал Чимина спиной к холодному кафелю, поддерживая его под бедра и осторожно обходя руками его выпуклый живот. Чимин, уже не сопротивляясь, обхватил плечи альфы, тихо постанывая от каждого глубокого и неспешного толчка. — Ты мой... — рычал Чонгук, целуя ту самую метку на шее, которая за пять месяцев стала темным, почетным шрамом. — Только мой. В самый разгар их близости, когда Чонгук прижался всем телом к Чимину, он внезапно замер. Под его прессом, прямо в том месте, где его живот касался живота омеги, произошел отчетливый, сильный толчок. Чонгук резко остановился, тяжело дыша. Он положил широкую ладонь на округлую кожу Чимина, и через мгновение удар повторился — дерзкий и требовательный. — Ты чувствуешь? — голос Чонгука дрогнул, в нем больше не было жестокости, только благоговейный трепет. — Он толкается. Боже, Чимин... Он опустился на колени прямо перед ним, покрывая живот Чимина горячими поцелуями, пока омега, тяжело дыша, перебирал пальцами его волосы. — Это альфа, — уверенно прошептал Чонгук, прижимаясь ухом к коже. — Я чувствую его силу. Это наш сын, Чимин. Мой наследник. Он заберет всё, что я построю для него. Чимин посмотрел вниз на склоненную голову Чонгука и впервые за долгое время его рука не дрогнула. Он нежно погладил альфу по затылку, принимая свою судьбу. Юнги был пеплом, а этот ребенок — живым доказательством того, что от Чонгука невозможно уйти. Чонгук решил легализовать их статус, устроив грандиозную, но тайную свадьбу, чтобы Чимин официально стал Чон Чимином, В ту ночь в их спальне не было места для тени Юнги или призраков тюрьмы. Был только Чимин — прекрасный, с тяжелым животом и сияющими глазами, — который сам доминировал в их близости. Он оседлал Чонгука, медленно и тягуче насаживаясь на него, чувствуя каждое движение их общего ребенка внутри себя. — Гук-и… — выдохнул Чимин, его голос дрожал от смеси экстаза и искренности. Он наклонился к самому лицу альфы, касаясь своим носом его носа. — Я прощаю тебя. Слышишь? За всё. Я больше не хочу ненавидеть. Я просто люблю тебя… так сильно, что это больно. Чонгук замер, его сердце пропустило удар. Он обхватил лицо Чимина ладонями, вглядываясь в его черты, и в его глазах блеснули слезы. — Я не достоин тебя, — прошептал он, — но я сделаю так, чтобы ты ни на секунду об этом не пожалел. Он приподнялся навстречу, углубляя их связь, и они закончили эту ночь в унисон, скрепляя свое примирение не только телами, но и душами. — Теперь всё правильно, — тихо сказал Чимин, накрывая руки Чонгука своими. — Теперь мы дома. Чонгук поцеловал его в макушку. Он знал, что впереди еще много трудностей, но теперь он был не «королем тюрьмы», а главой семьи Чон. И эту крепость он больше не позволит разрушить никому. Время пролетело как одно мгновение, наполненное ожиданием и тихим семейным счастьем. Когда у Чимина начались схватки, Чонгук, который всегда считал себя непоколебимым и стальным, едва не потерял самообладание от волнения. Он не отходил от мужа ни на шаг, сжимая его руку так крепко, будто пытался забрать всю его боль себе. В стерильной, но уютной палате частного крыла клиники раздался первый, пронзительный крик. Этот звук разрезал напряженную тишину, заставляя сердце Чонгука замереть. — Альфа! Здоровый, крепкий альфа! — объявил врач, передавая маленькое, сопящее чудо в руки медсестер для осмотра. Чимин, обессиленный, мокрый от пота, но с сияющим взглядом, слабо улыбнулся. Чонгук подошел к нему, его плечи мелко дрожали. Когда ему наконец передали сверток, «король», который никогда не склонял головы, разрыдался. Крупные слезы падали на пеленку, когда он всматривался в крошечное личико, так похожее на его собственное. — Чон Хван, — прошептал Чонгук, давая сыну имя, означающее «сияющий». — Твое имя будет сиять так же, как ты осветил мою тьму. Чонгук присел на край кровати Чимина, осторожно удерживая Хвана одной рукой, а другой бережно поглаживая щеку мужа. Он наклонился и коснулся губ Чимина долгим, полным нежности и благоговения поцелуем. — Спасибо, Мини... — его голос сорвался. — Спасибо за него. Спасибо за Чонсана. Спасибо за то, что не побоялся дать мне этот шанс. Ты подарил мне не просто детей, ты подарил мне новую жизнь, которой я не заслуживал. Я клянусь, что этот ребенок никогда не узнает боли, которую причинил нам мир. Чимин притянул его за шею ближе, шепча в самые губы: — Мы заслужили это, Гук-и. Теперь наша семья по-настоящему целая. В этот момент дверь палаты тихо приоткрылась, и в комнату заглянул Чонсан. Он выглядел очень серьезным в своей новой роли старшего брата. Чонгук жестом подозвал его к себе. — Смотри, Чонсан-а, — Чонгук приобнял старшего сына, показывая ему спящего брата. — Это Хван. Он твой младший брат. Теперь ты самый главный его защитник. Мальчик осторожно коснулся крошечного кулачка младенца, и Хван, словно почувствовав родную кровь, слабо сжал его палец. Чонсан восторженно посмотрел на Чонгука: — Папа, он такой маленький! Я научу его всему, чему ты научил меня. Чонгук прижал их всех к себе — своего истинного омегу и двоих сыновей. В этой палате, в окружении любви и тишины, он наконец понял: его настоящая империя — это не деньги и не власть, а эти трое людей, за которых он, не раздумывая, отдаст жизнь. Чонгук, поверив врачам, решил на пару часов отвезти измотанного Чонсана домой. Уходя, он превратился в того самого жестокого зверя, которого боялся весь город. Он выстроил охрану в коридоре и, схватив начальника службы безопасности за грудки, прошипел: — Если с его головы упадет хоть один волос, я буду сдирать с вас кожу заживо. Вы головой отвечаете за Чон Чимина и моего сына. Он не знал, что против призрака не помогут ни пули, ни замки. В палате стояла глубокая тишина, нарушаемая лишь мерным писком мониторов. Чимин спал тяжелым сном после родов. Крошечный Хван сопел в своей колыбели рядом с кроватью. Дверь открылась беззвучно. Охрана снаружи даже не успела пикнуть — Юнги, который выжил во взрыве, превратившись в изуродованное, лишенное жалости существо, подготовил этот визит слишком тщательно. На его лице был глубокий ожог, скрытый маской, а в глазах горело безумие. Он подошел к кровати. Его взгляд на мгновение упал на младенца — плод любви Чонгука и Чимина. Рука Юнги дрогнула, он коснулся рукояти ножа, но затем передумал. Убить ребенка было бы слишком просто. Оставить его Чонгуку без омеги — вот истинная пытка. — Ты обещал, что я тебя не найду, Чимин-а? — прошептал Юнги, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Но ты мой. В этой жизни и в следующей. Юнги действовал быстро и профессионально. Он вколол Чимину сильный транквилизатор, чтобы тот не пришел в себя во время транспортировки. Когда спустя час Чонгук, ведомый дурным предчувствием, ворвался в палату, он увидел картину, которая лишила его рассудка: колыбель с плачущим Хваном и пустую, еще теплую постель. На полу, в луче лунного света, зловеще блестело кольцо. Чонгук упал на колени перед пустой кроватью, и его крик ярости сотряс стены клиники. Юнги не просто забрал его омегу — он оставил его с ребенком на руках, зная, что Чонгук будет разрываться между долгом отца и жаждой мести. — Я найду тебя, Юнги, — прорычал Чонгук, сжимая кольцо в кулаке так, что металл врезался в кожу. — И в этот раз я не буду взрывать больницу. Я буду разбирать тебя на части медленно, пока ты не начнешь молить о смерти. Юнги скрылся, увозя Чимина в неизвестном направлении. Он не оставил следов, кроме выжженной пустоты в сердце Чонгука. Чонгук стоял посреди пустой палаты, сжимая в одной руке крошечный кулачок плачущего Хвана, а в другой — телефон, из которого доносился леденящий душу голос покойника. Он передал младенца верной кормилице и своим самым преданным бойцам, приказав запереть поместье и стрелять в любого, кто приблизится к забору. — Хван и Чонсан — ваша жизнь, — отрезал он. — Если я не вернусь, они должны исчезнуть из страны. Сам же Чонгук, облачившись в тактическое снаряжение и собрав отряд из тех, кому нечего терять, отправился в ночь. Его глаза превратились в два черных провала, в которых тлел огонь преисподней. Чимин пришел в себя в тесном, стерильно чистом помещении без окон. Стены были увешаны его фотографиями — тайными снимками за последние пять лет. Юнги сидел напротив, в тени, его лицо, изуродованное шрамами от взрыва, выглядело как маска демона. — Ты проснулся, любовь моя, — прошептал Юнги. — Мы наконец-то дома. Только ты и я. Никаких лишних запахов, никаких чужих детей. Чимин в ужасе прижался к стене, чувствуя, как на шее пульсирует метка Чонгука, вызывая у него тошноту в присутствии Юнги. Юнги достал телефон Чимина и набрал Чонгука. Он поставил на громкую связь, чтобы Чонгук слышал каждое слово, каждое прерывистое дыхание своего омеги. — Слушай внимательно, Чонгук, — начал Юнги, поглаживая Чимина по волосам, отчего тот содрогался. — Ты всегда был лишь помехой. Я влюбился в него в тот день, когда увидел его в твоей компании. Такой чистый, такой невинный... Он не заслуживал такого зверя, как ты. Пять лет назад те фото, те улики — всё это создал я. Я купил свидетелей, я подделал документы. Я отправил тебя за решетку, чтобы лично вытирать его слезы. Чонгук слушал это, сидя в машине, которая на бешеной скорости неслась к координатам, которые его хакеры пытались вычислить. Его пальцы едва не раздавили смартфон. — Я терпел твоих детей, Чонгук! — внезапно закричал Юнги, и его голос сорвался на визг. — Я обнимал этого выродка Чонсана, делая вид, что он мне дорог, только чтобы Чимин улыбался мне! Я ждал, пока он забудет твой запах! Но ты вернулся... и ты всё испортил. Теперь у нас будет новая жизнь. Здесь никто не найдет нас. Чимин снова станет моим, даже если мне придется стереть его память болью. — Юнги, — голос Чонгука в трубке звучал пугающе тихо. — Я уже близко. Я слышу, как дрожит твой голос. Ты думал, что спрятался? Ты совершил ошибку — ты оставил в живых моих сыновей. Они — причина, по которой я не просто убью тебя. Я сделаю так, что ты будешь молить о том взрыве в больнице как о высшей милости. Юнги лишь безумно рассмеялся и приставил шприц к шее Чимина. — Попробуй, Чонгук. Если я не смогу владеть им, то он уйдет со мной в пустоту. Чимин, собрав последние силы, прокричал в трубку: — Гук-и, не слушай его! Спаси Хвана и Чонсана! Я люблю тебя! Связь оборвалась. Чонгук выбил дверь машины ногой еще до того, как она полностью остановилась перед заброшенным входом в старый подземный коллектор. Металлическая дверь бункера вылетела с оглушительным грохотом. Чонгук ворвался внутрь в тот самый миг, когда игла в руке Юнги вонзилась в вену Чимина. Поршень опустился. — НЕТ! — дикий крик Чонгука перекрыл шум борьбы. Юнги не успел отскочить. Чонгук настиг его, превратившись в воплощение первобытной ярости. Это был не бой — это была казнь. Чонгук ломал его кости, вбивал его голову в бетонный пол, превращая лицо врага в кровавое месиво. Он не чувствовал боли от ударов Юнги, он чувствовал только, как уходят драгоценные секунды жизни Чимина. Оставив едва дышащего Юнги на полу, Чонгук бросился к Чимину. Омега был смертельно бледным, его зрачки расширились, а дыхание становилось поверхностным. — Мини! Посмотри на меня! — Чонгук упал перед ним на колени, подхватывая на руки. — Не смей закрывать глаза! Слышишь? У нас Хван, у нас Чонсан! Ты не можешь их бросить! — Гук-и... холодно... — прошептал Чимин, цепляясь слабеющей рукой за его куртку. — Я не смогу без тебя! — слезы градом катились по щекам Чонгука. — Все эти пять лет в камере я выжил только потому, что видел твое лицо перед глазами. Каждую секунду я дышал ради тебя. Пожалуйста, останься! Я выжгу этот яд из твоей крови, только не уходи. Юнги, захлебываясь собственной кровью, сумел доползти до отлетевшего в сторону пистолета. Его сознание угасало, но ненависть была сильнее смерти. Он поднял дрожащую руку, целясь точно в затылок Чонгуку. Чимин, чей взор уже застилала пелена, увидел это движение. В нем проснулся последний инстинкт — инстинкт защиты любимого альфы. Собрав все остатки сил, он рванулся вперед, закрывая Чонгука своим телом. Громкий хлопок. Пуля вошла Чимину в спину. Его тело вздрогнуло и обмякло в руках Чонгука. Юнги, глядя на то, как Чимин умирает ради его врага, издал жуткий, безумный смешок. — Мы... всё равно... будем вместе... — прохрипел он, приставил дуло к своему виску и нажал на курок. Мозги и кровь брызнули на стену. Юнги был мертв. — Чимин? Чимин! — Чонгук прижал его к себе, не обращая внимания на хлещущую кровь. Голова Чимина безвольно откинулась назад. Сердце, отравленное ядом и пробитое пулей, сделало последний, слабый толчок и замерло. В этом холодном, бетонном гробу Чонгук остался один. На его руках лежал тот, ради кого он прошел через ад, и теперь этот ад окончательно поглотил их обоих. Чонгук не верил в смерть. Он отказывался принимать то, что тело в его руках становится холодным. Он прижал Чимина к себе так сильно, будто пытался передать ему ритм собственного сердца, буквально вдыхая жизнь в его побелевшие губы. — Ты не уйдешь, слышишь?! — рычал Чонгук, срываясь на хрип. — Я не позволил тебе уйти пять лет назад, и сейчас не позволю! Дыши, Чимин! Дыши ради меня! В этот момент в бункер ворвался начальник его охраны, тяжело дыша. Он увидел кровавое месиво и замер на секунду, но тут же пришел в себя. — Глава! Есть шанс! — выкрикнул он. — В старом квартале живет врач, бывший военный хирург, который работает с «безнадежными». У него есть экспериментальные стимуляторы и антидоты для ядов черного рынка. Если мы успеем за десять минут — он вытащит его с того света! Чонгук подхватил Чимина на руки и бросился к выходу. Он не бежал — он летел, не чувствуя земли под ногами. В машине он уложил Чимина к себе на колени, продолжая делать ему непрямой массаж сердца прямо на ходу, пока автомобиль на безумной скорости летел через ночной город. — Пожалуйста, Мини... — Чонгук целовал его холодные пальцы, пачкаясь в крови. — У нас впереди целая жизнь. Я построю для тебя замок, мы уедем к океану... Хван еще не видел твою улыбку, а Чонсан ждет, когда ты споешь ему колыбельную. Не бросай меня одного в этом гребаном мире... Я сгорю без тебя. Он шептал ему слова любви, которые копил годами. Он обещал ему будущее, где нет Юнги, нет пуль и нет боли. Он молил всех богов, в которых никогда не верил, лишь об одном — еще об одном вздохе для своего омеги. Они ворвались в подпольную клинику, где старый врач, увидев состояние пациента, лишь коротко кивнул. Чонгука силой вытолкали за дверь, когда Чимина положили под мощные лампы. Прошли часы, которые показались Чонгуку вечностью. Он сидел на полу в коридоре, глядя в одну точку, его руки были багровыми от засохшей крови Чимина. Каждую секунду он чувствовал ту самую «бесконечную метку» на своей шее — она ныла и горела, давая ему знать: связь еще не разорвана окончательно. Чимин еще боролся. На рассвете дверь открылась. Врач вышел, вытирая лицо полотенцем. Его халат был насквозь пропитан кровью. — Пуля задела легкое, но не сердце. А яд... — старик сделал паузу, — стимуляторы подействовали. Мы ввели антидот вовремя. Он в коме, Чонгук. Но он дышит сам. Чонгук вошел в палату. Чимин лежал под кучей трубок, бледный, как призрак, но его грудная клетка мерно, едва заметно поднималась и опускалась. Чонгук сел рядом, осторожно взял его руку и прижал к своей щеке. — Ты справился, мой смелый мальчик, — прошептал он, и впервые за эту ночь на его лице появилась слабая, измученная улыбка. — Отдыхай. Я буду здесь, когда ты проснешься. И больше ни одна тень не коснется нашей семьи. Спустя месяц Чимин открыл глаза в их доме. Солнце заливало комнату. Рядом на кровати спал Чонгук, крепко держа его за руку даже во сне. В дверях показался Чонсан, несущий на руках маленького Хвана. — Папа проснулся! — радостно прошептал старший сын. Чимин посмотрел на свою семью, на спящего альфу, который ради него уничтожил ад, и понял: теперь они действительно свободны. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь легкие льняные шторы, мягко коснулись лица Чимина. Он открыл глаза и первое, что услышал — не шум сирен и не тяжелую тишину бункера, а мерный, успокаивающий рокот океана. Чимин медленно повернул голову. Он лежал в огромной, белоснежной постели. Сквозь открытую террасу в комнату врывался соленый бриз, принося запах свободы. Рядом, в кресле у кровати, спал Чонгук. Он выглядел иначе: больше не было той давящей ауры смерти. На нем была простая легкая рубашка, а на лице — непривычное спокойствие. Почувствовав движение, Чонгук мгновенно открыл глаза. Его взгляд, прежде холодный и острый, тут же наполнился безграничной нежностью. — Ты проснулся, Мини... — Чонгук подался вперед, осторожно беря его за руку и целуя ладонь. — Мы на месте. Больше никакой боли, никакого прошлого. Только мы. — Где мы? — прошептал Чимин. Его голос был еще слабым, но дыхание стало глубоким и чистым. — Италия, — улыбнулся Чонгук. — Наше поместье прямо на берегу. Юнги больше не существует, Чимин. Все его люди уничтожены, а его империя стерта. Мы официально мертвы для Кореи. Теперь у нас другие имена и новая жизнь. Семья Чон В этот момент на террасу вбежал Чонсан, загорелый и смеющийся. Он нес в руках большую ракушку. — Папа! Папа Чимин проснулся! — он подлетел к кровати, стараясь не задеть раны отца. — Смотри, что я нашел на пляже! Тут настоящий океан, и папа Гук сказал, что мы будем здесь жить всегда! За сыном вошла няня, неся на руках маленького Хвана. Младенец, почувствовав запах омеги, довольно заагукал и потянулся крошечными ручками к Чимину. Чимин смотрел на своих сыновей, на океан, искрящийся под полуденным солнцем, и на мужчину, который ради него перевернул мир. Чонгук бережно переложил Хвана на грудь Чимину, обнимая их обоих. — Это было долгое путешествие, — тихо произнес Чонгук, прижимаясь лбом к виску Чимина. — Но я обещал тебе небо, и я его тебе дал. Вечером они сидели на террасе. Чонсан строил замки из песка внизу, а Хван мирно спал в колыбели. Чимин прислонился к плечу Чонгука, глядя, как солнце тонет в бирюзовой воде. — Знаешь, — прошептал Чимин, переплетая свои пальцы с пальцами альфы. — Я думал, что после всего, что было, я не смогу снова почувствовать себя живым. Но здесь... с тобой... я наконец-то дышу. Чонгук крепче прижал его к себе, вдыхая родной запах, который теперь навсегда был смешан с запахом соленой воды и счастья. — Я никогда больше не отпущу твою руку, Чимин-а. Теперь наша очередь быть счастливыми.