Гештальт

Огнева ему противна. До одури. Смотрит своими синими глазенками исподтишка и ничего не говорит, только загадочно оглядывает с ног до головы, будто обо всем уже знает и его насквозь видит. Он бы вырвал ей каждую радужку по очереди, каждый позвонок и сделал бы из них чётки, если бы мог, только вот прожилки с золотыми блёстками парализуют и заставляют застыть на месте. И смотреть, смотреть, смотреть, задыхаясь в ее противном снисхождении. Огнева ему ненавистна. Потому что она всегда методично вскрывает то, что он старательно прячет от других, не прилагая усилий. Маркусу претят ее касания. Но кожа щек сама, против воли, запоминает ее размеры маленькой ладошки, сухие пальцы и слегка отрощенные коготки. Щеки горят, когда фантомные касания выплывают из памяти прямо в воображении, и Ляхтич натурально воет, потому что это ему не к лицу. Не по статусу. Огнева затыкает его всего лишь словом, взглядом, действием. И Марку это не нравится, потому что ему омерзительно знать, какую власть она над ним имеет. Ей стоит посмотреть, как только она это умеет, с прищуром и мрачным молчаливым предупреждением, а он уже забывает о всех своих колючих изъявлениях. Потому что чувствует: с ней что-то не так. Огнева что-то знает. Она молчит, изворачивается, плюется ядом, но никогда не говорит правду. На колени ставит главу Астраграда, а через секунду лживо улыбается, помогая ему встать, мол, ни причем. Но Марк не дурак. Он видит. Знает. Ощущает. Видит, что где-то в зрачке у старика сверкает страх. Знает, что Огнева не просто так усмехается, как-то горько и пресно, на замечание, что она выдресированная, словно это ее не оскорбляет, а, наоборот, подтверждает тяжёлую истину. Ощущает, как сильно вибрирует ее часовая аура, когда она в истерике, потому что её глупая сестричка не умеет держать язык за зубами. И его это пугает. До дрожи. Он знает, что она, девчонка-без-пяти-минут-часовщица, не может иметь хотя бы толику его знаний. Но тем не менее противная рыжая пробирается в темницу, в которую даже взрослые опытные часовщики не могут, часует там, где часовать нельзя и стирает память Року, кто на голову выше в умениях их обоих вместе взятых. Словно на каждое "нельзя" она отвечает "можно". Ляхтич лицемер, но по крайней мере этого не скрывает. Он с детства привык угождать и быть полезным, а потому умением чувствовать собеседника обладал в идеале. И он не знает почему, но все его нутро кричит заткнуться, стоит ей посмотреть на него холодно и надзирательно. Так, что по телу бегут мурашки из-за ее колючих глаз, которые передают ему без слов очевидную мысль. "Молчи, Маркус, иначе будет хуже, чем можешь себе представить." И он молчит, потому что это страшно. Действительно страшно знать, что он понятия не имеет, кто стоит перед ним на самом деле. Кто бесцеремонно хватает его за руку, куда-то в очередной раз ведя поговорить, а затем сбегая, вильнув напоследок прядями волос. Огнева умна. Она улыбается своим недодружкам, но он видит, как криво сшита эта самая улыбка, и как из нее вылезает очередная лживая личина. Ремесленник, Драгоций и его сестричка с детскими ужимками на это, конечно же, купятся, в отличие от надоедливой феи. Почему-то Ляхтич убежден, что странности своей подруги она заметила не меньше его, просто, как и всякая наученная политической жизнью фрейлейна, молчит, предпочитая лживо улыбаться в ответ. Подстраивается под темп игры Огневой. Марк думает, что она глупая фейра, но девчонка только хмурится, и говорит, что никому не доверяет. Ляхтич уверен, что рыжая ведьма знает, насколько опасна младшая Драгоций и что ее стоит опасаться. Знает, и от того молчит. Мало этого, ещё и пользуется в своих целях. Огнева точит зуб на Астрогора. Эта мысль, неловкая, но ясная, пробирается сквозь толщу его скепсиса и недоверия. Она его не боиться, как все остальные, смотрит высокомерно свысока и говорит, что он перешёл ей дорогу. Ему бы подумать, что она просто дура, но что-то внутри подсказывает: дело вовсе не в этом. От этого у него что-то нервно переворачивается в желудке. Но, разумеется, он этого не покажет и уж тем более не обмолвиться словом. Ему Огневу приходится изучать по жестам, выражениям лица и стиснутым в линию губам. Огнева никогда не скажет, частенько скрываясь за холодной непробиваемой маской, но иногда через нее что-то, да пробивается. И ему нравится доводить ее до точки кипения, острой шуткой ли или язвительно брошенным словом. Есть в этом что-то... Очаровательное, что-то, что заставляло его вновь и вновь задевать ее и наблюдать, как она хмурит светлые брови или в очередной раз закатывает свои синие глаза, колко озираясь на него. Огнева скрипит на зубах. Каждый слог ее имени для него яд, песочный сахар, что разъедает его изнутри. Он крутит ее и так и эдак, пытается разгадать, и тут же натыкается на новую неизвестную никому грань. И его это бесит. С пометкой интересно, разумеется, в уме, там, где никто не достанет и не вскроет. Огневу хочется задушить. Просто за то, что пробралась под кожу и теперь течет в его венах, словно всегда там была. Она словно проклятая мокрота после тяжёлой болезни, хочется выплюнуть и не получается. Но Марк опять дрожит. Марк бьётся, загнутый в угол, стоит ей улыбнуться. Марку хочется накричать, избить, сделать больно, лишь бы она не смотрела так... Принимающе. Тепло. Каким бы ублюдком он не был, как бы себя не вел и какую бы слабость ей не показал. Ему хочется вспороть ей нутро... И одновременно хочет, чтобы она продолжала так смотреть. Так, как даже на этого чертового Драгоция никогда не посмотрит. (Ему хотелось в это верить). А потом она резко отстраняется. И он не знает в чем проблема. Смотрит и будто видит, как что-то в ней ломается, хрустит костными останками. Никто из ее "друзей" не замечает, а он видит. Что-то нервное в ее прикосновениях с Драгоцием, неровное при упоминании золота и какая-то странная привязанность к блядскому черному люту. Все ее равнодушие — показуха, вся ёе сдержанность — фальшь. Он знает это больше, чем кто либо другой. И теперь от картинок того вечера у него вскипает кровь в жилах. Не от гнева, не от ощущения обмана. Страха.

***

Он не хотел опускаться до такого. Не его это, Маркуса, стиль, копаться в чужих вещах, тем более надоедливой девчонки-малолетки. Но Огнева что-то скрывает. Так долго, что его нервы уже сдают. Он проштудировал библиотеку СветлоЧасов от и до. От и до. И только в секции с повышенным уровнем часодейства нашел тот самый эфер кармана в Безвременье, учиться которому, подумать только, едва удается людям с высшей степенью, не говоря уже меньших рангах. Это его выбесило. Сбило окончательно все тормоза. Он должен узнать. Должен! Даже если придется прижать Огневу к стенке и начать допрос. Но решил он все же с малого. И комната... Комната была стерильна. Буквально. Пару платьев, рубашек и юбок в шкафу и то,все как под заказ для занятий. Две пары лакированной обуви. Идеально заправленная кровать, под ней ничего нет, он сам лично проверил, прошарив рукой. Стол... Пустой. Абсолютное... Ни-че-го. Нет, конечно, часовщики могли хранить большинство вещей в часолисте, но даже часодеи с высокой степенью предпочитали, чтобы на столе оставались хотя бы письменные принадлежности или парочку книг, чисто из соображений удобства, чтобы не доставать каждый раз предметы заново. Здесь же... Абсолютная и бесповоротная чистота. Словно даже учебники Огнева не брала из библиотеки и не открывала их. Маркус раздраженно ведёт плечами. Маркус фыркает, проходясь пальцами по волосам. Просто... Замечательно. Он уже собирался уходить, решив, что искать здесь что-то дело гиблое, и что он вообще идиот, с ума сошел, раз решил сыграть в сыщика здесь, в комнате проклятой девчонки, но его внимание привлекло... Ткань. Тканевое полотно, что покрывало целиком что-то... Овальное. И не трудно догадаться, что именно. От его взмаха руки поддетые пальцами складки струятся вниз. Зеркало, лишённое занавесы, отражает свет и весело блестит. В нем отражается Маркус, привычно высокомерный, колкий и просто... Ляхтич. Пальцами он стекла не касается - останутся отпечатки пальцев и Огнева догадается, что кроме нее в этой комнате кто-то был. Шарит по основанию, трогает с обратной стороны, стуча едва костяшками по дереву в поисках механизма. Абсолютное обычное зеркало. Но почему Огнева решила его спрятать? И тут он вспоминает. Вернее память, что всегда была цепка на Огневу, чтоб ее, услужливо подбросила странности в ее поведении. Костяшки ее дрожали, когда она приближалась к главному зеркалу СветлоЧасов. Останавливала взгляд на зеркале в его собственной комнате, всего секунду, но настолько пристально, словно оно совершило тяжкий грех. Огнева, перед тем как переместиться к хозяину Звёздной Башне, вздрогнула. И это зеркало всегда было занавешено. Она что... боится зеркал? Но это бред. Раздражающая фейра пусть и была в некоторых случаях глупой и незнающей, но вряд ли верила в сказки про монстров в темноте и духов, что приходят за непослушными детьми по ночам. Она была скорее той... Кто знал, что монстры живут не под кроватью, а среди людей. По крайней мере, он это видел. Читал в ее глазах, всегда скупых на эмоции рядом с ним. Бесит. Допустим, боится. Из-за чего? Что такого может быть в простом зеркале? Нет, конечно, часовщики использовали их в качестве средства слежения или в подобном плане. Но это часодейство высокого уровня, и едва ли кто-то из искусных часовщиков захотел тратить время и силу, чтобы следить за маленькой девчонкой, пусть и Черноключницей. Даже Астрагор и ему подобные не стали бы таким заниматься, а уж о пешках поменьше и говорить не стоит, тем более, что у рыжей есть папаша, который точно не будет такому доволен и быстро вычислит злоумышленника. И это ещё не учитывать, что в Рубиновом Шпиле стоят прочные часодейные эферы разных мастей. Что-то не сходилось. Марк что-то упускал. Казалось, не хватало какого-то фрагмента. Какой-то кусочек пазла, с которой картина наконец проявится. Чертова Огнева. От тебя постоянно одни проблемы. Подумать ещё пару ругательств ему не дали шаги, раздающиеся за дверью в коридоре. Он мгновенно напрягся, начал искать место, где можно спрятся, судорожно взглядом шаря по и без того полупустой комнате. Не хватало ему прослыть еще взломщиком и извращенцем, что полез в комнату к девчонке на три года младше. Секунда растянулась в вечность, пока он нырял в ближайший шкаф, осторожно прикрыв дверцу, чтобы осталась щелочка: не настолько, чтобы его заметили, но достаточно, чтобы видеть, что происходит. Маркус замер, превратившись в соляной столп. В тесноте шкафа пахло нафталином и старой кожей. Сквозь узкую вертикаль щели он видел, как дверь распахнулась, и в комнату ввалилась Огнева. Она не вошла — она буквально внесла с собой тяжелую, удушливую атмосферу. ​Сумка с учебниками глухо ударилась о пол, словно сброшенный с плеч балласт. Огнева не зажгала огней. В сером сумраке комнаты её фигура казалась угловатой и хрупкой, но та энергия, что исходила от неё, заставляла воздух вибрировать. ​Она медленно, словно во сне, подошла к стулу и опустилась на него. Прямо напротив зеркала. ​Маркус ждал крика. Ждал, что она заметит сорванную ткань и поднимет тревогу. Застыл в момент, когда она глянула в зеркало. Но Огнева смотрела сквозь него. Её взгляд впился в гладь с такой яростью, что Ляхтичу на мгновение показалось — стекло вот-вот закипит. В её глазах отражалось не просто раздражение, а какая-то древняя, вымотанная безнадежность. Так смотрят на тюремную решетку, которую невозможно сломать. ​Она подалась вперед, вглядываясь в свои черты. В тишине было слышно, как она прерывисто дышит, и этот звук — рваный, свистящий — пугал Марка больше, чем любая угроза Астрагора, что заключил его в подземелье. ​— Ну что, доволен? — прошептала она, и от этого ледяного шепота у Ляхтича по спине пробежали мурашки. — Смотришь? Всё никак не насмотришься? У Марка дрогнуло сердце, потому что ему показалось, что она это говорит ему. Он не успел сформулировать​ даже толком отмазку в голове, как её лицо исказилось. В одно мгновение из «надоедливой девчонки» она превратилась в кого-то чужого, опасного и глубоко сломленного. Она резко, словно сорвавшись с цепи, схватила тяжелую книгу, лежавшую на краю стола. Марк даже не успел разглядеть название — фолиант мелькнул в воздухе черной тенью. ​Хруст. Звон. Взрыв. ​Стекло не просто разбилось — оно сдетонировало. Острые брызги амальгамы разлетелись по комнате веером. Звон был настолько пронзительным, что Марк непроизвольно дернулся назад, с грохотом вписавшись затылком в заднюю стенку шкафа. Сердце пропустило удар: «Услышит. Сейчас точно услышит». ​Но Огнева даже не обернулась. ​Она сидела неподвижно, тяжело дыша, а на её щеке медленно расцветала тонкая красная линия — след от отлетевшего осколка. Книга валялась среди груды стеклянного крошева, переломленная в корешке. Василиса смотрела на пустую раму, где вместо её лица теперь была лишь зияющая тьма стены, и в этой пустоте она, кажется, наконец нашла покой. ​Марк чувствовал, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Это не было страхом перед монстрами. Это было что-то гораздо более сложное, связанное с самим временем, с той ношей, которую эта девчонка тащила на себе, стараясь скрыть каждый день и что он улавливал в ее движениях раз за разом. Теперь он, запертый в её шкафу, стал невольным свидетелем её личного ада и на одну тысячную ближе к разгадке. Маркус почувствовал что-то неладное. Почувствовал, как волосы на затылке стали дыбом, как мир вокруг него начал мелко осыпаться, словно старая штукатурка. Он, Маркус Ляхтич, лучший ученик, любимчик Светлых и Темных Часов, тот, кто привык препарировать чужие тайны с хирургическим хладнокровием и едкой ухмылкой, сейчас превратился в испуганный комок плоти. ​Вся его спесь выветрилась, оставив место лишь липкому, позорному страху. Пальцы, вцепившиеся в какую-то ткань внутри шкафа, онемели. Ему казалось, что если он сейчас издаст хоть звук, сама реальность треснет окончательно. ​Это не было часодейством. Часодейство — это логика, это эферы, это порядок. А то, что происходило в разбитом зеркале, было чистым, беспримесным безумием. ​Отражения в осколках... они не замерли. Они зажили своей, судорожной, неправильной жизнью. ​Маркус моргнул раз, другой, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина. Он не верил своим глазам. В крупном осколке, всё еще державшемся в раме, «Василиса» медленно, со скрипучей грацией, подняла голову. Её губы, в реальности плотно сжатые, в зазеркалье разошлись в улыбке. Это была не улыбка Огневой. Это была едкая, злая гримаса существа, которое знало о боли маленькой девочки всё и хотело поделиться этим знанием. ​А затем началось самое страшное. ​Отражение взвилось змеей. Оно не переходило из осколка в осколок — оно перетекало, как черная ртуть, игнорируя границы разбитого стекла. Фигура девчонки в зазеркалье изгибалась под немыслимыми углами, то пропадая в одном фрагменте на полу, то мгновенно выныривая в другом, на столе. Она играла. Она танцевала на костях реальности, мелькая рыжим всполохом и ядовитым оскалом в каждой грани. ​Марк чувствовал, как его начинает подташнивать от этой нереалистичности. Это было похоже на дурной сон, где привычные вещи вдруг обретают зубы. Он смотрел на настоящую Василису — она сидела неподвижно, её плечи мелко дрожали в напряжении, но она старалась не выдавать своего страха. Рыжая явно знала, что за вакханалия творится в осколках вокруг неё. ​К счастью для Марка, тварь в зеркале не смотрела в его сторону. Она была полностью поглощена своей «хозяйкой», кружа вокруг неё невидимым вихрем, скалясь из каждой стеклянной крошки. Она не пыталась выдать его — он был для неё слишком ничтожен, слишком не важен в этой их личной, жуткой дуэли. ​Для едкого и ехидного Марка это осознание стало последней каплей. Его враг, эта «девчонка-малолетка», оказалась все это время заперта в клетке с монстром, который носил её собственное лицо. Парня била крупная, позорная дрожь. Весь его мир, выстроенный на безупречных манерах, острых насмешках и четкой иерархии, сейчас сыпался, как сухая известь. В тесноте шкафа он чувствовал себя не шпионом, а загнанной в щель крысой. Нереалистичность происходящего давила на виски: он ждал девичьих слез или, на худой конец, тайного дневника, но никак не этого. ​Тварь в осколках зашлась в ломаном, конвульсивном экстазе. Она не просто двигалась — она пульсировала. Но страшнее всего были глаза. Золотые. Они горели расплавленным, хищным металлом, в то время как васильковые глаза настоящей Огневой на их фоне казались выцветшими, почти прозрачными от смертельной усталости. ​Прильнув к зазубренному краю самого крупного обломка, существо вытянуло шею и запело. Его голос, тонкий и дребезжащий, напоминал скрежет ржавой часовой пружины: ​— Я злой и с-с-страшный часодей, я в Ключниках-то знаю толк! Я зубами с-с-счелк да с-с-счелк, по венам время — торк да торк…! ​Марка обдало ледяным потом. Это была не магия, не эфер и даже не высшее часодейство. Это была древняя, хтоническая жуть, которая смеялась в лицо всем его знаниям. Его ехидство, его вечная маска превосходства — всё это сейчас казалось детским лепетом. Он понял, что всё это время задирал не девчонку, а кого-то, кто каждый день смотрит в глаза этому зологлазому кошмару. ​— Заткнись, — сухо обрубила Василиса. ​Она наконец поднялась, и Маркус невольно вжался в стенку шкафа позади так, что дерево затрещало. Прямо на его глазах «рыжая фейра» исчезла. Её фигура вдруг заострилась, обрела пугающую, ледяную стать. В этом движении, в повороте головы, в мертвенно-спокойном взгляде сквозило что-то от каменного изваяния. Она стала сухой, высокой и бесконечно далекой. Явно не та девчонка, которую он привык видеть в коридорах школы. ​— Твой хозяин выпустил тебя, собачонку, наружу, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Думаешь, меня проймет твой лай в твоем разбитом мирке? ​— Ой, ой, ой, как меня это ранило! — Отражение в осколках наигранно-сокрушенно всплеснуло руками, хватаясь за несуществующее сердце. Оно скорчило плаксивую гримасу, которая мгновенно сменилась хищным оскалом. — Какие мы гордые! Какие стальные! А если я с-с-сейчас позову гостей, м-м-м? ​Марк почувствовал, что находится на грани обморока. «Хозяин». «Собачонка». Вся его картина мира перевернулась. Он залез в чулан к той, кто была с… “этим” каждый день. Мир Ляхтича не просто дал трещину — он разлетелся в пыль вслед за зеркалом. В тесном шкафу он задыхался не от нехватки воздуха, а от осознания грандиозного, чудовищного обмана. Пазл наконец складывался, и открывшаяся правда перекрывала ему кровь. «Девчонка-малолетка», «фейра», «рыжая выскочка»... Все его издевки теперь казались лепетом младенца, который по ошибке забрел в логово спящего бога. ​Тварь в осколках выгнулась дугой, её движения были судорожными, как у марионетки в руках безумца. Золотые глаза, пылающие первобытным голодом, впились в Василису. ​— Долго еще будешь носить эти лохмотья, Королева? — прошипело отражение, и голос его напоминал шелест сухих крыльев. — Двадцать семь лет мудрости, запертые в теле щенка... Нестор находит это забавным. Он передает, что стены его темницы истончаются от твоего отчаяния. Ты — Ключ, Василис-с-са. Единственный Ключ, способный выпустить его из этой зеркальной петли. ​Марк почувствовал, как сознание уходит из-под ног. Королева времени? Аномальная параллель? Ему казалось, что он подглядывает за театральной постановкой, где на кону стоит судьба мироздания, а он — лишь пыль под ногами актеров. ​— Нестор останется в своей бездне, — голос Василисы прозвучал так низко и властно, что у Марка заложило уши. Прямо на его глазах её фигура окончательно «заострилась», обретая ледяную монументальность. Это была женщина, облеченная властью над самими эпохами, запертая в детской комнате. — Эта параллель станет его могилой. Даже если мне придется состариться и умереть в этой тюрьме, проживая чужую жизнь день за днем. ​Зологлазое существо в зеркале зашлось в лающем, хриплом хохоте. ​— Умереть? Ты и сама прекрасно знаешь, тебе жить еще тысячу лет! Тюрьма? О нет, это не тюрьма, это колыбель! Пока ты ищешь решение, которого не существует, он пьет твою силу через эти зеркала. Твой «отец» Нортон — такой же житель этой подделки, как и все прочие, послушное отражение, верящее в сказки, которые ему скармливает Нестор. А ты... ты просто боишься признать, что проиграла преступнику. ​Тварь прижалась лицом к грани стекла изнутри, и золото в её зрачках вспыхнуло с новой силой, направляясь в сторону шкафа. ​— И этот... едкий мальчиш-ш-шка. Твой маленький враг прошлого, что Нестор был рад частично воссоздать... Он пахнет так вкусно... пахнет осознанием правды. Хочешь, я затащу его к нам? Пус-с-сть посмотрит на твое истинное лицо, Королева. Пусть увидит, что за маской ребенка скрывается чудовище, которое не может с-с-спасти даже с-с-себя! ​Василиса сделала резкий шаг вперед, и под её ногами стекло не просто хрустнуло — оно превратилось в пыль. Она на долю секунды бросила взгляд на шкаф, и в её глазах мелькнуло искреннее, почти болезненное удивление. ​В её памяти — той, настоящей, где ей было двадцать семь — этот вечер выглядел иначе. В её оригинальной параллели не было этой омерзительной зологлазой твари, не было этого глумливого диалога в разбитом зеркале. Весь поток событий здесь, в этой зеркальной ловушке Нестора, начал мутировать. Но присутствие Марка заставило её зрачки расшириться от шока: его не должно было быть здесь по всем законам вероятности. Она проживала свои годы заново, стараясь менять детали, но этот «живой» свидетель, подслушивающий тайны Королевы, стал самой масштабной ошибкой, которую она не могла предусмотреть. На мгновение её маска стального спокойствия треснула, обнажив растерянность женщины, осознавшей, что она потеряла контроль над собственным сценарием. ​— Если ты хоть на миг повернешься к нему, «собачонка», — прошептала она, мгновенно подавляя шок и направляя всю свою ярость на зеркало, а в её руке материализовался черный, гудящий клинок из застывшего времени. С той же точностью, с какой она несколько недель назад размазала в бою Лео, — я выверну твоего Хозяина наизнанку прямо в его камере. Нестор хочет свободы? Передай ему, что его ждет только забвение. ​— О-о-о, ты защищаешь его... — отражение подмигнуло Марку золотым глазом. — Как трогательно. Королева и её комнатный шпион. ​В этот момент дверь в комнату содрогнулась от удара, который выбил щепки из косяка. ​— Василиса! С кем ты там?! — Рев Нортона-старшего, отражения её настоящего отца, перекрыл звон стекла. ​Марк понял, что через секунду шкаф перестанет быть его защитой. Перед ним стояла женщина, которой двадцать семь лет и которая готова уничтожить мир ради победы над преступником, а за дверью стоял человек, считающий её своей дочерью. Тварь в осколках замерла, прислушиваясь к грохоту в коридоре. Золотое сияние в её зрачках на мгновение вспыхнуло сверхновой, отражая триумф и в то же время — бесконечную ненависть. Она в последний раз прижалась призрачным лбом к холодному стеклу, едва не касаясь носа Василисы, и обдала её ледяным дыханием бездны. — Слыш-ш-шишь, Королева? Стены дрожат, — пропела она, и в её голосе послышались сладкие, тягучие нотки яда. — Твой фальшивый папаша пришел спасать свою фальшивую дочку. Какая ирония... Но помни: зеркала не забывают. Мы еще станцуем на твоих обломках. Спи сладко, маленькая Ва-с-с-силиса... И береги своего шпиона. Он — самая забавная деталь в этой мертвой мозаике. С коротким, сухим смешком, похожим на хруст ломающихся костей, зологлазая фигура рассыпалась. Черная ртуть втянулась в пустоту, оставляя после себя лишь обычные, безжизненные осколки стекла. В ту же секунду дверь с грохотом распахнулась, впуская в комнату ледяной сквозняк и тяжелую, властную фигуру Нортона Огнева. Его взгляд, острый как скальпель, мгновенно прошил пространство, задерживаясь на груде битого стекла у ног дочери. Марк в шкафу перестал дышать. Ему казалось, что удары его сердца отдаются по всей комнате, как набат. — Что здесь произошло? — голос Нортона был подобен удару бича. Он не спрашивал — он требовал отчета. Его глаза сузились, сканируя каждый угол, каждое подозрительное движение теней. Василиса стояла неподвижно. В одно мгновение — быстрее, чем Марк успел бы моргнуть — она преобразилась. Исчезла ледяная сталь Королевы, растворился гудящий черный клинок. Перед отцом стояла испуганная, но упрямая девчонка с порезанной щекой. Она вскинула подбородок в той самой манере, которую Марк всегда считал «огневой» дерзостью, не подозревая, что это лишь отшлифованное десятилетиями оружие. — Ничего особенного, отец, — произнесла она. Голос был ровным, холодным и абсолютно лишенным эмоций. — Просто зеркало. Оно мне надоело. Оно... искажало реальность. Она сделала ударение на последнем слове, и Марку почудилось, что в воздухе пролетел невидимый разряд. Нортон подошел ближе, его сапоги тяжело хрустнули по стеклянной крошке. Он долго всматривался в лицо дочери, словно пытаясь пробиться сквозь ту невидимую стену, которую она возвела. В его взгляде промелькнула тень подозрения — он чувствовал чужую энергию, чувствовал, что за секунду до его прихода здесь кипел бой, но искусно выстроенная ложь Василисы, её зеркальное спокойствие, сбили его с толку. Она лгала так же филигранно, как и он сам. — Убери этот беспорядок, — наконец процедил он, не сводя с неё глаз. — И не смей больше тратить силы на подобные истерики. В СветлоЧасах не терпят хаоса. Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе о последствиях нарушения дисциплины в Рубиновом Шпиле? — Конечно, отец. Я всё исправлю. Нортон еще секунду помедлил, бросив косой взгляд в сторону шкафа — Маркус почувствовал, как по его затылку пробежала ледяная судорога — но затем резко развернулся. Хлопок двери ознаменовал окончание аудиенции. В комнате воцарилась тишина. Плотная, липкая, звенящая тишина, в которой каждый вдох казался преступлением. Василиса не шевелилась. Она смотрела на закрытую дверь, и её плечи медленно опускались, словно с них сняли невидимую гранитную плиту. Затем она медленно, всем телом, повернулась к шкафу. Её лицо снова стало тем самым — древним, мудрым и бесконечно усталым. — Вылезай, Ляхтич, — негромко приказала она. В её голосе не было ни гнева, ни насмешки. Только сухая, деловая интонация человека, который решает, что делать с внезапно обнаружившейся поломкой в механизме. — Нафталином не пропах? Маркус толкнул дверцу. Его ноги были ватными, а во рту пересохло. Он вышел в комнату, стараясь не смотреть на разбитое зеркало, но всё равно наткнулся взглядом на острые грани. Теперь это было просто стекло. Но он знал — он видел — что скрывается за этой простотой. Он посмотрел на Василису. Перед ним стояла четырнадцатилетняя девчонка, но он больше не мог обманывать себя. Он видел Королеву. Он слышал о двадцати семи годах. — Что... — его голос сорвался, и он прочистил горло, пытаясь вернуть себе хоть крупицу былого высокомерия. — Что это, черт возьми, было, Огнева? Василиса подошла к нему вплотную. Она была ниже его, но Марку показалось, что она смотрит на него сверху вниз, с высоты прожитых лет. — Это была твоя последняя возможность уйти отсюда живым и при здравом уме, Марк, — тихо сказала она. — Но ты предпочел остаться. Теперь у нас общая проблема. И если ты хоть словом обмолвишься о том, что видел... Она замолчала, и в её глазах на мгновение отразился тот самый холодный блеск черного клинка. — ...я лично позабочусь о том, чтобы твое отражение в зеркалах начало жить своей собственной, очень неприятной жизнью. Ты меня понял? Маркус Ляхтич, мастер ехидства и интриг, смог лишь медленно кивнуть. Мир больше никогда не будет прежним. — Отлично, — она кивнула на дверь. Она выглядела изможденной, но взгляд её васильковых глаз был настолько пронзительным, что Марку захотелось залезть обратно в шкаф. — Для тебя, Ляхтич, я всё та же «надоедливая девчонка», — отрезала она, и в её интонации промелькнула та самая сталь, которой она только что резала зеркального монстра. — Но теперь ты знаешь, что бывает с теми, кто подглядывает за временем сквозь щелку. Ты ведь умный мальчик, Маркус, и будешь держать язык за зубами, верно? Она указала рукой на дверь. — Уходи. И молись, чтобы я завтра забыла о твоем присутствии здесь так же быстро, как я забуду об этом разбитом стекле. Марк не заставил себя ждать дважды. Он выскочил в коридор, чувствуя, как дрожат колени. А в комнате за его спиной Василиса Огнева — или та, кто носила её имя — медленно подняла кусок ткани и набросила его на пустую раму, скрывая тьму, которая больше не принадлежала этому миру. Маркус спешно пересекал коридор. Он даже не мог закрыть глаза, чтобы моргнуть, потому что ему чудились золотые прожилки радужки и чертова усмешка в зеркале. Теперь не только Огнева будет занавешивать зеркала.