Доброй охоты

      Париж дышал ночным холодом, смешанным с запахом мокрого камня и страха. Этой ночью Хуго Штиглиц охотился в Пятом округе, местечке культурном, наполненном кабаками и тавернами любого пошиба. Его пальцы в карманах брюк перебирали концы импровизированной гарроты — найденного обрезка проволоки с деревянными ручками на концах. Офицер гестапо, подобранный им у бара, был пьян, самоуверен и весьма кстати не мог самостоятельно дойти до своей квартиры.       — Слышь, Ферди, ты живёшь на Муфтар? — Штиглиц сплевывает вязкую слюну после паршивой самокрутки из предложенного портсигара и кивает в сторону. — Вон, если пойдём через переулок за рыбной лавкой, то срежем минут десять, чем топать по всему Латинскому кварталу до поворота.             — Да-да, мне вроде показывали здесь короткую дорогу, — икает Фердинанд, пытаясь вглядеться в темноту лабиринта улочек в десяти шагах от них. — А я, хоть убей, не помню, в какую из этих дыр надо нырять!       «Можно устроить,» — мрачно скалится своим мыслям Хуго.       — Тебе повезло, что я здесь с самого начала и живу недалеко от пересечения Монж и Муфтар, иначе дрых бы в какой-нибудь бочке, пока не вспомнишь дорогу. Пошли давай, мне хочется выспаться перед дежурством!       Смерть под гарротой — дело тихое, почти интимное. Металлическая струна впилась в мягкую шею офицеришки сразу же, как они свернули за угол, лишившись освещения и лишних глаз. Хуго не оставлял тяжёлых тренировок даже после вербовки, и за титул обладателя медвежьей силы при желании вполне мог посоревноваться с Донновицем. Теперь он впечатывал тело гестаповца в стену ногой и сдавливал шею с поистине нечеловеческой силой. Шипение в лёгких постепенно стихало, тело под его коленом слабело, пока не обмякло окончательно и безжизненно сползло в грязную лужу. Хуго Штиглиц разжал пальцы, позволив самодельной рукояти гулко стукнуть о брусчатку рядом с телом. Его собственное дыхание было ровным, лишь в груди глухо и тяжело билось сердце — знакомый, почти сладкий привкус завершенного дела, разливающий по телу мрачное удовлетворение.       Минус один.        Он уже развернулся, чтобы уйти так же бесшумно, как и пришёл, когда странный звук заставил его замереть. Похоже на… вздох? Он медленно повернул голову, всматриваясь в густую черноту между двумя домами, в арку, ведущую в ещё больший лабиринт переулков. Он не видел наблюдающего, но чувствовал, что за ним следят.        Штиглиц сделал пару уверенных шагов в направлении шороха. И тогда тень, оторвавшаяся от стены, на мгновение перекрыла освещённый в конце переулка выход на большую улицу.       Свидетель.        Хуго рванул с места, забыв и про труп, и про гарроту. Ноги сами несли его по тёмному коридору, тяжёлые ботинки гулко стучали по камню. Он влетел в крошечный внутренний дворик-колодец и замер. Адреналин, начавший было утихать, взметнулся с новой силой.       Ещё один мертвец.        В нос ударил металлический запах свежей крови. Её источник лежал у стены в неестественной позе, с широко раскрытыми глазами. На шее трупа пугающей клоунской улыбкой, растянутой от уха до уха, застыл разрез.        Так-так.        Хуго медленно выпрямился, оглядывая дворик. Офицер СС, судя по форме. Еще теплый. Значит, он случайно забрёл в чужие охотничьи угодья. Охотник пришел сюда раньше него, сделал своё дело и случайно застал промышляющего здесь же чужака. Резкое движение, замеченное краем глаза, завершило логическую цепочку: осознавая риски, убийца предпочёл не связываться с ним и по-тихому удрать.        Штиглиц снова бросился в погоню, чувствуя, как кровь разгоняется по жилам и радостно пульсирует в висках. Он видел, как тень скользнула за угол, и прибавил скорости. Выскочил в узкий проход между высокими стенами — и обнаружил пустой закоулок. И мертвенную тишину, прерываемую только его собственным дыханием.       Он ошибся.        Холодное остриё прижалось к его горлу так резко, что Хуго почувствовал, как кожа под давлением поддаётся и расходится царапиной. Он замер. Из глубокой ниши в стене, которую он так легкомысленно не стал осматривать и проскочил, легко спрыгнули на камни позади него. Узкая, но сильная ладонь легла на шею сзади, фиксируя, прижимая к лезвию.       — Дёрнешься — перережу глотку, — голос был низким, хрипловатым от напряжения, но звучал твёрдо. Говорили по-французски.        Голосок оказался женским.       Хуго медленно поднял руки, демонстрируя, что безоружен, и оскалился своим мыслям. Эта ночь была полна сюрпризов.       — Успокойся, сестрёнка. Я не гестапо.       — Я вижу, — судя по скепсису, она бросила взгляд на его едва различимую в темноте форму и осталась неудовлетворена. — Но ты преследовал меня.       — Стало любопытно, — произнес он почти ласково, чувствуя, как лезвие дрожит у кожи. Её пульс, казалось, бился в такт его собственному, он чувствовал. — Хорошо режешь. Где научилась?       Позади недовольно фыркнули. Должно быть, комплиментами её сомнительному мастерству девчонку никто не баловал. Интересно, они с ублюдками здесь не так давно, но почему никогда не слышали о расправах в ночном Париже?        Молчание с той стороны затянулось.       — Предлагаю сделку, — наконец, выдохнула она. — Ты забываешь, что видел здесь меня. Я забываю, что видела здесь тебя. Мы расходимся. И больше никогда не пересекаемся.       Хуго задумался на секунду. Уголок губ невольно дёрнулся. Какая жалость — никогда не пересекаться.       — Ладно, — осторожно кивнул он. — Сделка.        Лезвие отодвинулось, но прежде, чем он успел обернуться, она уже отпрыгнула назад и теперь внимательно наблюдала за дальнейшими действиями. Хуго провёл пальцами по шее, оценивая порез, и смерил девчонку взглядом. Наконец ему представилась возможность рассмотреть ночную мстительницу.        Невысокая, хрупкая на вид, с безумно горящими в полумраке глазами. Волосы, в темноте не разобрать цвета, выбивались из-под объёмной кепки. Одета просто, вот только — Штиглиц прищурился — улики прятать ещё не научилась, кровь на блузе довольно заметна, можно легко попасться. В руке — узкий, вероятно, снятый с какого-нибудь недотёпы кинжал в бурых разводах.       Он медленно шагнул назад. Потом ещё раз, не сводя с неё глаз. Потом развернулся и зашагал прочь, чувствуя на своей спине ее горящий взгляд.

***

      Сделка была нарушена в ту же неделю. Случайно.       — Я догоню, Клаус! Надо отлить, — в этот раз пьяного умело пародировал он.       Смазливый парнишка в новой унтершарфюрерской форме пошёл вперёд, крутя по сторонам цыплячьей шеей. Он остановился в конце улочки, на границе полумрака и подползающего к ногам света фонаря, послышалось чирканье спички о коробок.        Хуго поудобнее намотал удавку на правую руку и бесшумно стал двигаться в сторону пацана. Клаусу едва ли можно было дать двадцать три, и он курил с присущей всем юнцам неопытностью, стесняясь стать свидетелем чужой физиологии, а потому решительно не ожидая удара сзади.        Он ступил в проход между двумя домами позади Клауса, уже напружинив ногу для упора между лопаток, как вдруг…       — Месье, вы мне не поможете?        Штиглиц появился из тени как раз в тот момент, когда лезвие вонзилось унтершарфюреру в глотку по самую рукоять, и синхронно с жертвой обернулся на голос, немало удивлённый. Кровь фонтаном брызнула из вскрытой сонной артерии, щедро залив руки и лицо знакомой охотницы. Она вздрогнула, заметив второго, и испуганно замерла на мгновение, готовая сорваться с места, но различила знакомые черты. Хуго впервые видел так быстро сменяющийся спектр эмоций: от яростного удовольствия до паники, облегчения от узнавания, осознания и медленно нарастающего раздражения.       — Опять ты?!       — Я шёл за ним от самого Шабане! — Штиглиц почувствовал, как начинает клокотать в горле от возмущения. — Это была моя добыча!       — Qui va à la chasse perd sa place, — пришипела она в ответ. — Долго возишься. Раз уж ты здесь, помоги спрятать тело.       Так и подмывало отказаться и оставить её разбираться с последствиями охоты самой, но Штиглиц лишь закатил глаза и, рыкнув, взял труп под мышки и потащил назад, в темноту. «Женщины,» — думал он, укладывая Клауса в щель между стеной и ящиками с рыбными очистками. Гниющие головы и внутренности прикроют мертвечину до тех пор, пока они не исчезнут из этого райончика.       — Пошли, — хмыкнула девушка, оценив импровизированное захоронение. За время, пока он пристраивал тело, она успела умыть лицо и руки в ближайшей бочке с водой и скинула залитую кровью кофту, оставаясь в одной блузке. Той же самой, подметил Штиглиц, различив небольшие блёклые разводы на воротнике.       — Куда?       — Я вроде как тебе задолжала, — повела она плечами, останавливаясь на перекрёстке и выбирая очередной извилистый поворот. — Рассчитаемся этой же ночью.       Хуго хмыкнул, но решил отправиться следом.        Подходящая жертва нашлась в двух кварталах к востоку. Почему патрульный был совсем один, Штиглиц не понял. Но предложенный вариант ему понравился.       — Жди здесь, — бросила девчонка, вытягивая вдруг блузку из брюк и расстегивая верхние пуговицы. Он только выгнул бровь на такие выходки, но послушно затаился, слившись со стеной и внимательно наблюдая, что пришло этой сумасшедшей в голову.       — Пауль? Это ты? — она приближалась к солдату неуверенно, прижав к груди руки, семеня по брусчатке так, словно новорождённый оленёнок. Цок-цок-цок копытцами. Искусно, подкупающе. — Ты давно не приходил, я волновалась…        На полпути шаг её замедлился, она замерла, наверняка вглядываясь в чужое лицо, безуспешно пытаясь отыскать знакомые черты.       — Вы не… Простите, я пойду.        Спотыкаясь, пятясь, она начала отступать. За её плечом Хуго видел, как патрульный, будто размышляя, помялся на месте, а потом сделал уверенный шаг в её сторону.       — Куда же вы, мадемуазель? Я не Пауль, но могу проводить вас до дома, — незнакомка наконец повернулась и бросилась бежать, и Штиглиц был готов зааплодировать: хороша актриса, ей бы в театр! Он бы тоже, наверное, поверил.       — Нет! Не надо!        Он пропустил их вперёд, и только когда солдат навис над притворно задрожавшей у стены девушкой, совершил резкий выпад, перекинув гарроту через голову солдата.        Не отрывая взгляда от шипящего и тянущего к ней руки немца, девчонка застегнула пуговицы до самого верха, поправила выбившиеся из-под кепки волосы и, досмотрев представление, подняла глаза на Штиглица:       — Долг уплачен. Один-один, — и, развернувшись, направилась в темноту подворотен.        Что-то в этих серых льдинках зацепило его. Хуго дёрнулся и поймал её за руку, не давая сделать и шагу дальше.       — Штиглиц. Поохотимся вместе?        Она сморщилась, высвобождая руку из крепкой хватки, и снова обратила лицо к нему.       — Шошанна. Послезавтра я охочусь в квартале Моне, давно хотела напоить Сену красным. Если хочешь, приходи.

***

      Они стали охотиться вместе, как два ночных хищника. Две чёрные смазанные тени на карте парижских закоулков, два безжалостных зверя: сильный и тяжёлый Штиглиц и юркая и смертоносная Шошанна. Уже спустя неделю они работали как части одного механизма. Правила охоты всегда диктовала она, и уже освоившийся в городе Хуго с удивлением обнаруживал всё новые открываемые ей ходы и тайные пути. Это и злило, и восхищало одновременно. Охота с Шошанной приносила куда большее удовольствие, чем он мог представить.        Он нередко уступал ей право первого укуса, хотя они и договорились — кусать по очереди, но ему было не принципиально, а её глаза в такие ночи горели особенно ярко, и он, поддаваясь, вскидывал вверх руки, а после с довольным оскалом щурился, изучая сочные брызги на стенах и её лице. Крови всегда было много и она всегда была одуряюще-прекрасна, настолько, что хотелось облизать чужие ладони, Хуго упивался этим чувством, жадно запоминая, складывая в свою память всё до крупицы, а потом подшучивал, какая же она неряха, Шошанна в ответ огрызалась и называла его педантом. В такие дни основной кайф приходил именно из созерцания; придушивая свою долю, он лишь доводил эстетическое удовольствие до предела, получал разрядку от тугого натяжения гарроты и того, как безвольно скребли по мостовой армейские бутсы, содрогаясь всё тише. Шошанна смотрела на чужую агонию с тем же восторгом, что и в моменты своих выпадов. Смерти оккупантов, похоже, сильно согревали ей душу, Хуго это не бесило, а значит, пускай продолжает радоваться и дальше.        В конце концов, их обоих удовлетворяла такая ночная охота.       Адреналин приятно стучал в барабанные перепонки после ликвидации двух офицеров абвера. Они уходили с места, пробирались тенями, насквозь пропахшие кровью и плесневелыми стенами подворотен. Шошанна, не глядя на него, скользнула в знакомую боковую дверь. Он — за ней. Это был старый кинотеатр, её кинотеатр и убежище, как она призналась однажды. Дверь захлопнулась, отрезая адреналиновый заряд улиц от тишины и пыли фойе. Они замерли, переводя дыхание, в почти полной темноте, нарушаемой лишь проникающим через пыльные панорамные окна света далеких фонарей. Шошанна вдруг рассмеялась — нервно, дерзко, почти истерично, сбрасывая накопившееся на улице напряжение. Она выпуталась из окровавленного пиджака и сбросила его на пол. Под тонкой хлопковой майкой лихорадочно вздымалась грудь. Ее глаза в полумраке блестели, как огоньки на вывеске «Ле Гамара». Хуго наблюдал за ней, сам чувствуя, как тот же дикий ток бежит под его кожей, заставляя мышцы подергиваться. Ему вдруг тоже стало неудержимо смешно от происходящего.       В один шаг он преодолел расстояние между ними, схватил её за бедра и вдавил в себя, прижимая всем телом к холодной стене. Его рот нашел её губы требовательным и грубым укусом, заставив подавиться смехом. Шошанна взметнулась было, но через мгновение ответила с не меньшей отчаянностью, впившись ногтями в кожу на загривке. Хуго зашипел, но не отстранился. Её поцелуй был таким же яростным, мстительным, полным того же яда, что отравлял их обоих.       На мгновение всё-таки пришлось прерваться, чтобы перевести дух, и Хуго низко и хрипло заурчал, всем естеством одобряя происходящее. Она смотрела на него снизу, вся горячая, пылающая праведным гневом и распустившимся в ней желанием, и поспешила притянуть его за воротник, уже сама вовлекая в новый поцелуй.       — Наверху есть кровать, — шепнула она ему в губы.       — Не дойдём, — наказал ее за излишнюю болтливость Хуго, прикусывая тонкую шею.       — Животное, — выдохнула она, шипя, пока он жадно слизывал оставшуюся на ней кровь.        Подхватив её под бёдра, Хуго нашёл подходящую поверхность, подвинув кассовый аппарат к самому краю стойки, и посадил Шошанну на стол. Он сдирал одежду с неё, она — с него. Не было нежности, осталась жажда, продолжение охоты, сброс адреналина в яростном танце. Они оставляли на коже синяки и царапины, двигались в жестоком, отчаянном ритме, кусая друг друга, заглушая стоны укусами в плечи. В её глазах, когда она запрокинула голову, он увидел такое ни с чем не сравнимое счастье, словно он только что передушил пол Парижа на её глазах. И, чёрт возьми, он бы постарался, если бы она попросила об этом сейчас такими распухшими, красными, кровоточащими от его укусов губами.       — Сильнее… Поцелуй меня… Хуго, ближе, сейчас!       Она кончает, оставив ему на лопатке четыре саднящие полосы, он морщится и ведёт плечом, но уже сам, выдохшись, со стоном вжимает её в себя, проводя ладонью по гладкой влажной спине с выступающими позвонками, очерчивая их, как бусины в жемчужном ожерелье, видя их отражение в стеклянной витрине позади, другой рукой зарываясь в копну светлых волос на затылке.        Он на минуту уткнулся ей в шею, переводя дыхание, и отстранился, оставив напоследок ещё один укус поверх прочих. Одевались неспешно. Сердцебиение, такое громкое и гулкое в пустом фойе, постепенно успокаивалось. Через окна, задрапированные легким туманом, пробивалась полоса лунного света, раскладываясь по полу неровными трапециями.       Шошанна первая нарушила тишину, её голос был хриплым, грудным, созданным будто специально для такой ночи:       — Хочешь, завтра сделаем кое-что посерьёзнее? Я знаю, где будет один майор с бумагами о депортациях.        Хуго повернул голову, глядя на её профиль в полумраке.       — Во сколько?       — После полуночи. У тебя есть гаррота пошире? У него толстая шея.       Он фыркнул, и это было почти похоже на смех.       — Найду.       — Тогда доброй нам охоты.