руины

стена перед ним голая, чистая, незапятнанная. висят лишь часы: завершают очередной круг в минуту. уже тридцать седьмая. стрелки пересекаются, бьются друг о друга – и продолжают дерганно идти вперед. раз за разом, неизменно и систематично. понятно и стойко. все что за – расползается в трещинах и покрывается пеплом. поэтому он не смотрит. он следит за секундой, держит в голове минуту, видит колебания часа – сомнения и неуверенность. идти или не идти. быть или не быть. он знает, кто такой шекспир, и – честно? – в рот он ебал всех англичан. британский акцент тошнотворным отдает в воспоминаниях, теплые интонации смердят, а добрые советы удавкой впиваются в горло. обещания не значат ничего. планы – лишь слова-слова-слова. лживые. пустые. и сейчас все, что у него есть: мерными щелчками отдающее в голове тик-так и руины личного мира. ранее складного и имеющего смысл, теперь – рассыпающегося сквозь пальцы в неизвестность. он их сжимает, вдавливает ладони друг в друга, челюсть напрягается следом – это злость. старая-добрая, красным пятном перед глазами. обжигающей искрой, что быстро распаляется. тяжестью, скрипом, занозами. вскипающим вулканом, который вот-вот и… – тедди? взгляд в сторону – через трещины и пепел, – до глаз напротив. в темноте видно только силуэт: тенью, очертанием. призраком. существуешь ли ты? но фигура выходит на лунный свет: натягивает футболку, осматривается – и становится настоящей. спрашивает: – все в порядке? и это раздражает еще сильнее: вопрос совершенно тупой, голос чересчур участливый. что он, у психотерапевта? будто он и сам не знает, что он не в норме. будто и он не знает. тедди молчит. возвращает взгляд к часам, отсчитывает, сколько осталось до подъема, до рейса и до окончательного растворения. исчезновения из этого мира – потому что это легче, чем стереть сами проблемы. куда проще – слиться с толпой, уменьшиться до размеров обыденности, пропасть среди заброшенности и стать частью крошащихся под подошвами руин. хотел ли он когда-либо такого? будь так – был бы готов: не прятался бы сейчас в окраинном пустом мотеле. не отсиживал бы ночь, переглядываясь со стеной. не перематывал бы в голове события последних дней так много, как никогда еще не делал. пленка заедает – сжирает мозг и давится им, и мысли пустуют: ни образа в голове, ни отголоска. и все же один перед глазами – буквально. перемещается, пересекая кухню, и на секунду она тоже становится чуть живее. а потом снова поглощается мраком, вот только теперь звенит внутри присутствием. скрипит соседний стул. – нам нужно поспать, – звучит в тишину. – спи. причем тут тедди? помог разрушить целую империю, подсобил в перевороте и облегчил поимку врага – теперь и во сне за ручку подержать надо? но за руку хватают его: осторожным касанием, теплом в предплечье. тедди опускает взгляд – движение останавливается. ладони знакомые, абсурдно привычные. – тедди, у тебя завтра тяжелый день. после того, как ты прилетишь, ты должен поехать по координатам. отсидеться. не высовываться. пока все не уляжется в лондоне, и… тедди дергает запястьем на автомате. морщится. чертовы англичане. он не чувствует, что они помешали его планам, вмешавшись в систему, выстроенную годами. он не чувствует, что он жалеет о крахе. он не чувствует ничего – и это то, что сломал в нем этот… – зачем ты делаешь это, – плевком в лицо, – мэттью? джонатан вздыхает, будто в воду прыгать собирается. ну-ну. обычный вопрос – не надо драмы. – я просто хочу присмотреть за тобой. я пришел за тобой. я доверяю тебе. я буду молиться за твою душу. слова-слова-слова. – я тебе что, псина какая-то? все это время – пустые слова, чтобы втереться – вкрасться, просочиться – в доверие. проникнуть в самую суть – и перевернуть все наизнанку. тедди слышит его голос, но чувствует бесплотным ветром, бездушным и бессмысленным. – нет, – отвечает. – иначе тебе бы пришлось поехать со мной, а там бы тебя ждала тюрьма. просто… просто уезжай, тедди. как можно дальше. обернуть попытку избавиться в благородство – очень в стиле джонатана. это тедди знает теперь наверняка, даже лучше, чем знает, сколько у того имен. сделал свою работу – нужно за собой подчистить. сделал свою работу – можно закрываться и отправлять всех по домам. сделал свою работу – вот, кто для него тедди. – это все, что я могу тебе дать. а вот это уже – пощечина. несправедливость, ломающая чаши весов: на одной стороне – весь мир тедди, на второй – попытка исправить его. первая, кстати, рухнула вниз. и подачки джонатана – ничто. никчемный звук, который не решит ничего. а тедди все еще ему просто не верит. – врешь, – говорит он, – ты все это время только и делаешь, что врешь. он смотрит на джонатана, видит, как меняется его лицо: снова ломаются эти брови, снова поджимаются губы, и растерянность почти даже искренняя. тедди отворачивается, потому что это происходит опять: опять хочется сложить все оружия и поднять ладони вверх. это так тупо: хватило нескольких дней, чтобы по малейшему звоночку начать пускать слюни. это злит, и тедди даже не знает, кого он ненавидит в этой ситуации больше: джонатана или себя. логично – винить во всем его. но досада к себе ближе: прямо в груди и почти даже в горле – сидит несказанными словами и глупыми желаниями. – посмотри на меня. не просто просит – поворачивает ладонью к себе, и в носу у тедди жжет: так тепло и мягко ощущается касание на щеке, что обидно. все это между ними – обидно, и без толку, и пиздецки нечестно. веки поднимаются устало, нехотя, но он все равно смотрит на джонатана. он выучил его лицо наизусть: знает пальцами, ладонями, собственными щеками; знает морщинки, щетину, запах. и все равно каждый раз разглядывает так, будто уже через секунду все забудется, исчезнет и пропадет. не пропадает. только оказывается еще ближе, что шепот ложится теплым дыханием: – никакой больше лжи. и превращается в касание. честно? долгожданное. но в их случае ничего честного нет, ничего справедливого и правильного – поэтому тедди в ответ его целует по-настоящему, рвется вперед, снова боясь упустить. ничего сознательного: плевать, что будет потом. и речь не о том, что тедди не знает, что потом будет – он знает, и он запрещает себе об этом думать, пока впервые за эти дни чувствует джонатана так близко. столько раз они были на грани – он был на грани, но каждый из этих случаев был неподходящим: пьяным и опасным, игриво-несерьезным, с привкусом прощания, болезненным от предательства. сейчас – не лучше. в спину дышит утренний рейс в никуда, ночь холодит кожу, и руки все еще утопают по локти в крови. его руки утопают пальцами в волосах, и тедди кусает ему губу, потому что злится. находит ладонью шею и сжимает ее, и это первый раз, когда он делает такое не с желанием убить. мало, мало его убить – сколько раз пытался: целился, стрелял, привязывал, угрожал, отправлял через океан. этого мало, чтобы избавиться от джонатана пайна, и самого его тоже – так-так мало, что тедди сам удивляется тому, как шумно выдыхает. и понимает, что в целом дышит тяжело, отстраняется так, чтобы только касаться еле-еле – совсем разлучаться тоже не хочется. совсем разлучаться ведь тоже не хочется. он смотрит на джонатана сквозь ресницы – совсем бы глаз не открывал, отказавшись от всего этого мира, но какая разница? у него и так уже ничего нет, а завтра он и вовсе в минус уйдет. во рту горчит, словно секундой назад он не целовался с тем, кто занял все его мысли за последние дни. возможно, именно поэтому и. тедди морщится, отворачиваясь. под ладонями дергается кадык, и он опускает руку вниз – сползает змеей, сдерживаясь, чтобы ею же не опоясать. уйти далеко ему все равно не позволяют: руками джонатан давит ему на затылок, несильно и целенаправленно, и кладет голову тедди на свое плечо. он утыкается лбом и прикрывает глаза. во всем этом нет никакого смысла, есть только здесь и сейчас, и огромное испорченное и испачканное прошлое. с прошлым тедди ничего сделать не может: лишь молиться и прятаться – и в этом его будущее. а здесь и сейчас под ним разрывается земля, лопаясь кратерами и готовясь принять в свою пропасть. он чувствует крепкое тело под собой и даже вокруг: одной рукой джонатан подтягивает его за спину ближе, – но чувство невесомости от этого только сильнее. чувство незначительности и полной незначимости. – прости меня, – шепотом над ухом. тедди не то мотает головой, не то кивает ею – и глубже впечатывается, впаивается в чужое тело. все летит вниз, кирпичик за кирпичиком срываясь, и больше никакая опора не держит. ушей достигает тиканье часов, единственное неизменное в этой комнате, потому что джонатан под ним рассыпается, разлагается на вспышки воспоминаний – моментами вместе, ставшими роковыми. и это – все, что от него остается. он говорит: – идем спать, – и тедди даже не отвечает – просто встает, шатаясь на месте, и уходит в спальню. пол под ногами крошится тоже, но тедди не держится за стены – они ненадежны и обманчивы. каждый шаг – сомнением, не озвученными вопросами, которые копошатся в голове. что теперь?.. чему?.. как?.. но они отдают лишь эхом в черепе, пульсируют беспокойством, но так до конца и не формируются. как и все вокруг – они кажутся чем-то бестелесным и фальшивым: кровать слишком мягкая, веки внезапно тяжелые, и рука, которая обхватывает со спины – ладонью прямо в солнышко – совсем призрачная и будто даже ненастоящая. возможно, так и есть. возможно, ни джонатана, ни мэттью никогда не существовало, и каждый их диалог, каждое столкновение и каждый момент: тишиной салона машины, бьющимися коленями под столом, шумом волн и пением церковного хора, – каждое мгновение было придумано сознанием тедди, и оттого ощущается лживым и настораживающим. и все же… маленькая, упрямая и ненормальная тяга теплится единственным искренним огнем внутри и каждый раз заставляет тедди передумать: поверить, не убивать, отпустить, помочь. сейчас она – прямо под ладонью джонатана, и тедди накрывает его пальцы своими. будильник зазвонит через несколько часов. джонатана уже не будет к этому моменту. возможно, на годы, возможно, навсегда. тедди вслушивается: пытается снова найти спокойный ритм тиканья часов, размеренный и точный. похожим отдает только из груди – биением собственного сердца. вокруг – тишина: трещины и пепел. он остается один.