Диссонанс

      Джон не помнил, как и во сколько добрался до дома. Внутри всё кипело, бурлило, готовое выплеснуться наружу при малейшей качке. По пути он едва не ввязался в драку с каким-то пьяным парнем, который что-то крикнул вслед – но Джону было настолько всё равно на посторонних, что он просто оттолкнул пьяницу, даже не взглянув в лицо, и зашагал дальше. Всё тело горело, кровь стучала в висках, кулаки сжимались и разжимались сами собой, а к горлу подступала до ужаса ядовитая горечь.       Губы.       Губы пекло особенно сильно. Он до сих пор чувствовал на них Пола. Губы Пола, такие ожидаемо мягкие, податливые, удобные – но при этом совсем не такие, как он себе представлял. В десятки, в сотни раз лучше. Волшебнее. В какой-то момент – Джон не сомневался – Пол подался навстречу. Он почувствовал тогда короткий, сбившийся выдох, как губы на мгновение дрогнули, раскрываясь, как Пол чуть ткнулся вперёд, отвечая.       Но то, кажется, было простым рефлексом. Привычкой залюбленного мальчика, который не умел отказываться от поцелуев, что днями сгребал десятками от своих бесчисленных девчонок. Потом Пол, разумеется, быстро осознал, что целует не очередную симпатичную дурочку, и даже не свою рыжую, завистливую сучку, а его. Джона Леннона. В самом деле! Ну и кошмар!       Джон едва не трясся от сдерживаемой злобы. Сначала было отчаяние, паника, какая-то абсолютная, липкая апатия. А потом, от страха, от разочарования, от всей этой несправедливой обиды, всё стало обволакиваться злостью. Как и бывало обычно, запустился естественный для Джона процесс защиты от боли – агрессия. Но это была не привычная, слепая ярость. Было слишком больно. Внутри всё тряслось от внезапной, ледяной растерянности.       Пола больше нет?       Пола больше нет.       Он ушёл.       Свет в окнах Мендипса не горел, но Джону было плевать. Он ворвался в дом, хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла. На лестнице показалась Мими – уже в своей аккуратной пудровой ночнушке, что неестественно выглядело на фоне её мрачного лица с вечно высокомерно вздёрнутым носом. — Джон Уинстон Леннон. — Она спустилась на ступеньку ниже, осматривая нервно разувающегося Джона. Весь помятый, взлохмаченный, лицо разбито, из носа виднелась уже запёкшаяся струйка крови. — Куда ты снова влез? Ты был в школе? — Был.       Джон буркнул и пролетел мимо неё, едва ли не отпихивая в сторону. Под возмущённые крики вслед он ввалился в свою комнату и захлопнул дверь с такой силой, что стены, кажется, вздрогнули.       Ярость внутри начала отступать, снова сменяясь на тошнотворное ощущение потерянности. Джон сорвал с себя куртку, откинул её на стул. Бросил гитару на кровать. Та сквозь чехол взвыла жалобным, резонирующим звуком – струны отозвались на удар долгим, вибрирующим стоном.       Джон замер, вслушиваясь в него. В этот дрожащий, умирающий звук.       Он подошёл к кровати, вынул инструмент из чехла, сел на край, мягко проводя пальцами по холодным струнам. Не играет – просто слушает вибрацию. Звонкие вздрагивания металлических нитей отзываются где-то в груди, в самой середине. Он кладёт на них ладонь, унимая дрожь, и, глядя на гитару ещё несколько секунд, убирает её в сторону.       Откидывается назад, падает на подушку и закрывает лицо руками, судорожно вздыхая.       Было бы здорово уснуть так, чтобы проснуться там, где всё хорошо. Где нет этого дня. Где нет этих слов. Где Пол не смотрит на него в слезах и не дёргается с отвращением.       Джона передёрнуло, и он перевернулся на бок, поджимая колени к груди.       Последний раз такая мысль, такое глупое, детское желание – проснуться в другой, лучшей реальности – посещало его давно. Очень давно. Казалось, в другой жизни.       Утро не сделало ничего лучше.       Джон проснулся оттого, что солнце било прямо в лицо – он забыл задёрнуть шторы. Вчера, очевидно, было не до этого. Голова гудела, тело ломило, будто он не спал, а всю ночь разгружал вагоны. Первая мысль, ударившая в сознание, была о Поле. И следом за ней – тошнотворное осознание, что всё случилось на самом деле. Что он взял и просто всё испортил своими же руками.       «Не подходи ко мне».       «Какая мерзость».       Голос Пола, самые едкие, самые вкрадчивые фразы ударили в голову так ясно и чётко, что казалось, словно это снова звучит прямо здесь, посреди комнаты. Джон сел в кровати и потёр руками глаза, глубоко дыша.       «Я, по-твоему, на педика похож?»       А он что, похож что ли? Хотя, видимо, да, действительно похож. Им он, по сути, и является, раз умудрился так быстро и бесповоротно влюбиться в Пола.       Не то чтобы у Джона были с этим проблемы – он всегда об этой части себя догадывался, да и, обзаведясь нужной компанией, уже давно окончательно убедился в нормальности происходящего. Разве что дальше простой возможности делить разных парней на «свой» и «не свой» типаж и редких шалостей в клубах раньше дело и не заходило. Потом Джон познакомился с Стюартом и на какое-то время стал думать, что тот ему, возможно, небезразличен. По крайней мере, интересен. Но у Стюарта была Астрид, и особенных возражений это у Джона не вызывало. А ведь он прекрасно себя знал – если ему по-настоящему кто-то приглядывался, то напряжению не было конца и края. Всё время настороже, всё время в поле зрения, чтобы никто лишний раз не тронул, не заговорил в неправильном ключе. Похоже было и в первое время с Синтией, когда ему ещё казалось что всё нормально. Так что и нейтральность Джона к отношениям Стю давала ему понять, что, возможно, не так уж он и заинтересован. В романтическом плане так точно – Стю был очень важен для Джона, но исключительно как близкий друг.       Убедился в этом Джон сразу, как встретил Пола. Понял, что всё то – фигня, мыльная пена по сравнению с этим. Вначале сам не понял, отчего так удивился, увидев его перед собой впервые. Собранный весь, опрятный, и глазища эти огромные, почти испуганные, когда его перед собой увидел. Послал Джон его тогда не из личного, просто взвинтился весь, узнав, что его под чей-то контроль ставят. А потом всё думал, вспоминал, крутил имя на языке – Пол – даже звучит оно как-то очень мягко, коротко, правильно.       А тот на него всё бесился, не хотел возиться лично, всё через своего психолога или администрацию решал. Джон тогда решил действовать по-своему, как обычно говорили друзья – по-ленноновски. Знал, что Пола будут из-за него цеплять, таскать, и стал наводить порядки в школе. И место своё обозначит, и Маккартни не даст о себе забывать. Стал задираться, драться, само собой – прогуливать. В общем, расслабляться не давал, всеми силами старался вывести этого гордого мальчика на эмоции. Джон на них был не принципиален и не придирчив – что впечатлить, что из себя вывести – главное, чтобы внимание обратил.       Пол тогда действительно психанул, а психолог – мистер Эпстайн, к которому у Джона уже поубавилось неприязни и даже зародилось что-то похожее на уважение – видимо, решил, что они прямо-таки враждуют. Хотя Пол, наверное, так это всё и видел и так же передавал Эпстайну. Появилась эта новость с оркестром. Джон опешил, конечно, но принял в общем-то спокойно – ну оркестр и оркестр, что тут. Заодно и Пола, может, узнает поближе. Пол же тогда совсем взбунтовался: он, оказывается, уже играл в оркестре – во взрослом, видите ли.       Так Джон и убедился быстро в том, что к Полу стал совершенно неровно дышать. Даже со всей этой его капризностью, строптивостью, упрямостью. Было в этом что-то до умиления забавное, совсем не настолько важное и взрослое, каковым, должно быть, это считал сам Пол. Окончательный вердикт Джон вынес себе, когда Пол сыграл в зале Элвиса. Досадно, конечно, было, что играет Пол не лично ему, но и дети особенно не беспокоили. Джон тогда смотрел, как Пол раскрывается, как играет, как поёт, трясёт головой, разбивая свою причёску, и чуть на месте не умер. Понял – всё, попал.       А в клубе так и вовсе был готов вокруг Пола летать. И глаза его ловил, особенно когда на сцене был. Взгляд этот ни с чем не спутаешь – почти ничем не отличается от тех вопящих девчонок, только те на сцену пытаются проломиться, кофточки свои норовят приподнять, а тот сидел, вжавшись в своё место, и почти не моргал, всё пыхтел, краснел. Джон тогда совсем воодушевился, поверил в свои силы, что тоже что-то для него стал значить. А потом вдруг Синтия, потом арка, где они замерли, не сводя друг с друга глаз. Похоже, как бывало под деревом у школы, но тут было совсем близко, совсем темно и тихо. А потом Пол назвал его прекрасным. Момент этот Джон совсем, как ему казалось, отпечатал у себя на подкорке.       Он потёр лицо руками и тяжело вздохнул, уставившись в стену. Теперь это всё – воспоминания, которые только жгут. Пол назвал его прекрасным, а потом сказал, что это всё мерзость. Одно с другим не вяжется – и это сводило с ума больше всего.       Джон откинулся на спину и уставился в потолок. В комнате было тихо – только редкие звуки с улицы да где-то внизу Мими гремела посудой на кухне. Он представил, как сейчас спустится, сядет за стол под её тяжёлым взглядом, будет давиться остывшим чаем и делать вид, что ничего не случилось.       Но ведь случилось. И ничего уже не исправить. Пол не захочет его видеть. И правильно, наверное. Кому нужен такой, как он? Вечно всё ломает, вечно перегибает палку. Даже когда любит – любит слишком сильно, слишком громко, слишком не вовремя.       Джон закрыл глаза. И почему-то вместо того чтобы злиться на Пола, он злился только на себя. На свою дурацкую привычку лезть без спроса. На свои руки, которые не могли держаться подальше. На свои губы, которые помнили его до сих пор.       Все выходные Джон едва ли выходил из комнаты. Не открывал Мими, что даже один раз – удивительная щедрость с её стороны – предложила принести ему ужин прямо в комнату. Что-то чувствовала. Понимала, что это не очередной бунт, не демонстративная выходка, а настоящая проблема. Но Джон отказывался. Спускался только на завтрак, быстро проглатывая запеканку, и снова укрывался в своей комнате.       Оттуда два дня слышались только шаги – мерное, нервное хождение из угла в угол. И редко когда – обрывочные, немелодичные звуки гитары. Джон прокручивал в голове тот разговор в зале снова и снова, как заезженную пластинку, в которой пытаешься расслышать определённый момент. Каждый раз в отчаянии признавал: он вскипел. На своих чувствах, на своей надежде, на своей глупой вере в то, что можно просто подойти и поцеловать – и всё будет хорошо. Тот разговор был скорее монологом. Он надавил. Слишком сильно. Слишком быстро.       В понедельник он никуда не пошёл. Как и во вторник, и в среду.       Мими всё же вытаскивала его есть какими-никакими угрозами. Но те не то чтобы работали – Джон просто иногда выбирался из комнаты, когда становилось совсем невмоготу думать. Когда стены начинали давить так, что хотелось выть. Мими капала на мозги своими вечными нотациями о школе, об образовании, о будущем, но он даже не огрызался, не слушал. Пихал в себя еду, преодолевая тошноту, и молча уходил обратно.       Все эти дни он пытался быть колючим. Убеждал себя: ну и пожалуйста. Пол ему не нужен. Не нужен этот смех, эта правильность, за которой на самом деле скрывается та ещё живость. Не нужны эти глаза, эти губы, эти глупые разговоры и многозначительные молчания. Не нужно, не нужно, не нужно.       Что всё это было ошибкой. Что он сам виноват, что повёлся на этого ангельского на вид мальчика, у которого внутри оказался спружинен настоящий чертёнок.       Джон чувствовал себя ежом, которого наконец кто-то понял, как перевернуть. И вместо того чтобы погладить по нежной шёрстке, сразу резко ткнул, проверяя – свернётся обратно или лапы отбросит со страху?       Джон не понимал, что из этих двух вариантов он теперь делал.       Убеждения, разумеется, не работали от слова совсем. Они рассыпались в прах каждый раз, когда в голову пробивался очередной образ: Пол, откинувший голову назад, смеющийся над его шуткой. Пол, сидящий за пианино, с закрытыми глазами, целиком ушедший в музыку. Пол, смотрящий на него в арке, не в силах отвести взгляд.       По ночам Джон занимал себя гитарой.       Мими, что удивительно, снова относилась с каким-то стоическим терпением. Не стучала, не требовала прекратить. Просто слушала из своей комнаты, как за стеной рождается что-то новое.       Джон не играл ни одной из знакомых мелодий. Никаких песен, никаких каверов. Он просто сидел, перебирал струны, искал что-то. Звуки то не прекращались часами, то вдруг затихали, чтобы через минуту возобновиться снова.       Это были не мелодии – скорее обрывки. Аккорды, которые повторялись снова и снова, пока не начинали звучать правильно. Короткие последовательности, которые Джон прокручивал десятки раз, чуть меняя, подстраивая, доводя до нужного звучания.       Он просто пытался переложить на музыку то, что не мог выразить словами.       Иногда, глубокой ночью, когда дом затихал окончательно, он начинал напевать – тихо, почти беззвучно, одними губами. Слова не складывались, разбегались, но где-то на грани сознания уже брезжило что-то цельное.       Он не позволял себе думать, что это будет. Не позволял себе надеяться. Просто играл. Часами. До онемения пальцев. До рези.       Потом откладывал гитару, падал на кровать и смотрел в потолок до самого утра, пока сон не забирал его в свои тяжёлые, беспокойные объятия.       А утром всё начиналось сначала.       В четверг он, безусловно, тоже никуда не пошёл. Лежал сейчас на кровати, сверля глазами потолок, пока вдруг не вздрогнул, хмурясь, от крика Мими снизу. — Джон! Джон, тебе звонят! — Перезвонят, Мими, мне некому! — Джон перевернулся на живот и ткнулся лицом в подушку, глухо ворча в ткань. — Джон, это из школы! — Голос стал твёрже, настойчивее, как всегда, когда она не собиралась уступать. — А ну спустись и возьми трубку!       Джон застонал в подушку, глубоко и протяжно, словно надеялся, что звук поглотит его целиком. Пролежав ещё с полминуты, он всё же поднялся, вышел из комнаты и показательно громко, тяжёло затопал вниз. Каждая ступенька должна была дать понять, как сильно его это бесит.       В прихожей он с нарочито злым видом вырвал трубку у Мими, облокотился о стену и напряжённо растянул витой провод, готовый огрызаться. — Алло? Это Джон. Если вы... — Джон, доброе утро. — Мягкий, бархатный, совершенно невозмутимый голос. Брайан Эпстайн. — Я не мешаю? — Мешаете. — Джон буркнул, напрягаясь ещё больше, но в голосе уже не было той уверенной злости, с которой он начинал. — Чего надо? — Ты сам знаешь, Джон. Ты не ходил всю эту неделю, это не могло остаться незамеченным. Как ты? — Да просто зашибись, — огрызнулся Джон, но тут же почувствовал, что выдыхается. Спорить с Эпстайном было всё равно что бороться с туманом – бесполезно и глупо. Джон выдохнул, сдуваясь. — Плохо себя чувствую. — Понимаю. — В трубке послышался тихий, понимающий вздох. Кажется, Эпстайн даже улыбнулся – той своей спокойной, принимающей улыбкой. — Как поправишься, постарайся наверстать упущенную программу. — Обязательно. — Джон буркнул, глядя в сторону, на пыльный угол прихожей. Навёрстывать ему было и нечего изначально – программа давно пролетела мимо него, как поезд мимо безбилетника. — Джон, и ещё. — Голос Эпстайна немного изменился, стал чуть неувереннее, словно он подбирал слова. — Ты же знаешь, что остались только две репетиции?       Джон нахмурился, глядя в пол. Конечно, знал. Он только об этом и думал последние дни – о том, что время уходит, что скоро всё закончится, что он так и не... — Ну? — Завтрашнюю репетицию проведёт Пол. На следующей неделе – последняя, и вести её будешь ты один. Нужно поработать с детьми чуть более персонально, чтобы они чувствовали себя увереннее. Ты справишься. — Ага.       Звук слетел с языка бессознательно, потому что Джон замер. Он всё думал – как, интересно, пройдут последние репетиции. Даже пытался придумать себе оправдание, как объяснить своё отсутствие, как сделать вид, что ничего не случилось. А Пол, видимо, уже всё решил – просто взял и отрезал его от себя.       Джон вернул трубку на рычаг и ещё постоял некоторое время в прихожей, глядя в одну точку на обоях.       «Чуть более персонально поработать с детьми».       Очень хорошая формулировка, чтобы передать: «Пошёл ты лесом, Леннон».       Мими вышла из кухни, отстранённо поправляя свой жакет, и подняла одну бровь. — Ну что? Отчитали? — Нормально всё. — Джон раздражённо прорычал, насупился, проходя мимо, и снова взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.       Зайдя в комнату, он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и провёл ладонями по лицу, нервно выдыхая. Пол действительно от него отказался. Оборвал малейшую возможность объясниться. Просто взял и вычеркнул.       Джон убрал руки от лица и покосился на гитару, которая за последние дни получала от него больше внимания, чем всё остальное в этой комнате вместе взятое. Он взял инструмент, забрался с ногами на кровать, привалившись спиной к стене, и положил ладонь на гриф.       Пальцы сами нащупали то, что он подбирал все эти бессонные ночи. Аккорды ложились под пальцы привычно, почти родственно. Сейчас казалось, что он гораздо острее, свежее чувствует то, что хочет сыграть. Впервые за долгое время он играл не просто набор звуков, а какую-то призрачную, но уже имеющую свой мотив последовательность. Мычание в тон мелодии появилось само собой – не слова, просто звук, гармонирующий с гитарой, направляющий и одновременно сливающийся с ней.       Мелодия лилась – тягучая, почти прозрачная. В ней было что-то от этого нового, грызущего чувства вины и пустоты, от того, как Пол смотрел на него в арке, от того, как сжималось сердце, когда он думал, что они...       Джон сбился. Фыркнул. Оборвал звук резким движением.       Отложил гитару в сторону, на край кровати, и откинулся на спину, раскинув руки в стороны и уставившись в потолок. Каждая неровность, каждая трещинка на побелке уже была почти откопирована на сетчатке за эти бесконечные дни лежания.       И, наверное, откопировалась бы окончательно, не будь там уже Пола. Его лицо проступало сквозь любые трещины. Его глаза смотрели с любого потолка.       Джон закрыл глаза и глубоко вздохнул. Завтра репетиция. Завтра Пол будет в школе, в зале, на сцене. А он, Джон, будет здесь. В этой комнате. Один.       Пальцы сами собой зашевелились в воздухе, повторяя только что найденную мелодию, отбивая её по кровати. Она не уходила. Царапалась изнутри. — Идиот, — Джон выдохнул, закрывая глаза. — Какой же ты идиот.       Но кто именно был идиотом – Пол, он сам или они оба – Джон уже не мог сказать.       

***

      Новую неделю Джон снова пропустил. Единственное – пару дней он отходил по улице, создав для Мими видимость того, что хотя бы на какие-то уроки ходит. На деле же он просто бродил, заглядывая в магазины по пути и покупая бутылку пива, растягивая её настолько, насколько её можно было растянуть и при этом не превратить само пиво в пресный, мутный напиток.       В среду, уже ближе к вечеру, Джон случайно пересёкся с Питом, который в это время шагал со свидания. Тот, заметив его, окликнул и подбежал, сразу толкая в плечо. — Джон! — Шоттон склонил голову, осматривая Джона с ног до головы. — Ну ты даёшь, куда пропал? Уже и Пит, и Стю стали волноваться. Позвонить-то тебе не могут – Мими все как огня боятся, сам знаешь. — Да так, — Джон отмахнулся, уныло пихая руки в карманы. Он осмотрел разодетого друга и поднял одну бровь. — А ты с каких пор свиданки заканчиваешь в гордом одиночестве? — Да так, — Пит спародировал Джона, но, увидев его лицо, лишь улыбнулся, пожимая плечами. — Нас папаша её поймал в его же машине, я еле ноги унёс. А ты тут что один забыл? От Пола? — Почему от него-то сразу, — Джон насупился, вжимая голову в плечи, и отвёл взгляд. — Да ты будто бы не по кому больше слюни и не пускаешь в последнее время. — Пит широко улыбнулся, но, словив мрачный, предостерегающий взгляд Джона, тут же подобрался. — О-о-о... Что, милые поругались? — Пит, заткни пасть, а? — Джон скрипнул зубами, хотел пойти дальше, но друг, разумеется, бодро поравнялся рядом. — Да ладно тебе, Шеннон, рассказывай. Совет дать не обещаю, я в ваших... особенных делах не мастер. Хотя уже задумываюсь, у парней отцы, наверное, такого не ожидают и с приятелями их не стерегут. — Пит снова невольно улыбнулся, но, видя, что Джона вообще ничего не пробивает, снова посерьёзнел. — В общем, послушать могу. Что у вас случилось? — Пит, сейчас серьёзно не до шуток, ладно? — Джон посмотрел на Шоттона, и тот сначала очень удивлённо вскинул брови, но быстро кивнул. — Без шуток, я понял. Долгая история, да? — Пит взял у Джона бутылку, понюхал, поморщился. — Ужас, ну и пресность, ты сколько с ней ходишь? Неделю? Пойдём, куплю нам по одной, у меня с девчонки осталось, особенно и не успел потратиться, и расскажешь. Идёт? — Идёт. — Джон выдохнул, кивая.       Пит брезгливо выкинул выдохшееся, нагретое от тепла руки пиво, и они пошли знакомой и протоптанной годами дорогой до магазина, где продавали всегда без лишних претензий и вопросов. Пит взял две бутылки, и теперь они шагали по уже освещённым фонарями улицам, не торопясь распивая.       Джон вкратце, без лишних подробностей рассказал о том, как Пол в последнее время, сразу после похода в клуб, вдруг отстранился, попытался вернуть их отношения в «рабочее» русло, как Джон подрался с братом его девушки, сорвался после репетиции, прося Пола объяснить всё, что между ними происходит, называя это любовью и прося его признать это. Как поцеловал его и что это было лучше, чем он до этого представлял в разговорах о нём с Питом. И как Пол заплакал, как его передёрнуло, как он убежал, а теперь и репетиции последние разделил. — Не выглядит как педик, значит, — Пит хмыкнул, когда Джон замолчал. — Ну, знаешь, если смотреть на вас двоих рядом, то стереотипно смазливый тут именно он. — Да не подстраивай ты, не в этом суть. — Джон поморщился и махнул рукой, другой поднося ко рту бутылку и отпивая. — Это меньшее из того, что меня в этом всём беспокоит. — Да знаю, знаю. — Пит пожал плечами и долго вздохнул, проводя рукой по волосам и обдумывая ситуацию. — Вот ты говорил, что он аж расплакался, когда ты к нему приклеился. Из-за чего, как думаешь? — Противно стало, — Джон пожал плечами, помедлив. — Не от счастья же точно. — Это понятно, что не от счастья. — Пит кивнул, задумчиво болтая пиво в бутылке. — Я имею в виду, может, он испугался просто? И наговорил тоже с испугу. Ты вещи и куда резче мелешь, когда тебя загоняют. — А чем это лучше? — Джон поднял одну бровь, ёжась. Он вообще не думал, что хоть какая-то возможная причина слёз Пола заставит его перестать винить себя за них. — Я его испугал, загнал, надавил. Как обычно всё сделал слишком резко, только о себе и думая. — Ну, как по мне, ты взорвался вполне ожидаемо. Он, конечно, не знает тебя так долго, как я, — Пит гордо вздёрнул нос, — но знает, как мне показалось, достаточно хорошо. И понимает. Это со стороны было видно. И сам ведь странную хрень сделал – взял и избегать начал. Вот это, как думаешь, с чего вдруг? — Это... — Джон притормозил на секунду, задумчиво глядя себе в ноги, а затем, чертыхнувшись, злобно пожал плечами, шагая дальше. — Да откуда мне его, блин, знать? Я уже недели три об этом думаю безостановочно. Просто понял вдруг, что я не вписываюсь в его аккуратный мирок, вот и решил выпнуть. — А в ту пятницу по нему и нельзя было сказать, что он тебя откуда-то пинать собирается. — Пит спокойно улыбнулся, но затем снова расслабил лицо. — Знаешь, как мне кажется? Вот ты просто послушай, не перебивай сразу. Мне кажется, что ты ему тоже нравиться начал. — Пит поднял перед Джоном ладонь, когда тот всё-таки открыл рот, чтобы оспорить. — Дай договорить, я сказал. Так вот, со стороны тогда ты просто не мог спокойно оценивать то, что происходило. А я весь вечер, пока вы не ушли, наблюдал. Ну, за ним в особенности. И знаешь, было бы ему плевать, или даже противно – он бы не продолжал на тебя пялиться не выдыхая, даже когда ты отворачиваешься. Я клянусь, Джон, так только в одном случае смотрят, ты сам знаешь. И видно было, что он растерянный, что не понимает до конца, но совсем уж не несчастный. Смотрел на тебя как фанатка на рок-звезду, только без дурости этой, как у девчонок. Те тебя в экстазе разодрать в клочья готовы, с потрохами сожрать, а этот хоть и восхищается, но смотрит с теплотой. А знаешь, как это называется? Когда смотрят и с восторгом, и с нежностью? Любовью это называют. Вот так он на тебя и смотрел, хотя, может, и сам не понимал. С любовью.       Джон остановился, чувствуя, как сердце колотится уже где-то в горле. Он посмотрел на Пита, что тоже остановился и, спокойно улыбаясь, терпеливо глядел на него. Джон потянул воротник своей водолазки, нервно вздыхая.       Пол? Смотрел с любовью? — Бред, — Джон выдохнул, опуская взгляд себе под ноги. Он судорожно отпил из бутылки, сжимая стекло. — Не может он меня любить. Во-первых, это он, а это я. Чувствуешь? А во-вторых... Во-вторых, не стал бы он тогда так кривиться. Не складывается это. — А мне кажется, что наоборот, вполне как складывается. — Пит подошёл ближе, раскладывая своё мнение по полочкам в голове Джона. — Вот представь, живёшь ты, лапушка Пол Маккартни, свою красивую жизнь. Красивая девушка, куча фанаток, с которыми можно кутить, популярность в школе, оценки, оркестр, туда-сюда – и звезда обложки о сказочном будущем, улавливаешь? А потом вдруг тебе на голову сваливается некий Джон Леннон. — Пит многозначительно кивнул на Джона. — Раздолбай, хулиган и самый большой в мире плеватель на чужие чувства – без обид, сам знаешь – перелопачивает всю школьную жизнь, так тебя с ним ещё и малолеток приставляют учить, отрывая от твоего ненаглядного, крутого и несомненно взрослого оркестра. Вот я рассказываю, ставлю себя на его место и меня уже бесить начинает, понимаешь? А потом ты вдруг понимаешь, что он тебе нравится. Вот прям как парень. И вдруг всё – и девушка, и другие красотки уже не так и нужны оказываются. Представляешь, каково к такой роскоши вдруг вкус потерять? Тебе в ноги упасть любая готова, а ты на пацана поглядываешь. Я бы с ума сошёл, клянусь! — Пит хохотнул, пожимая плечами. — Вот и вообрази себе, как хочется в такой ситуации к прежнему вернуться, как стрёмно становится. Не все ведь сейчас уже нормально к этим делам относятся, а он, как ты говорил, о репутации своей как о семейной реликвии печётся. Не удивительно, что и расплакался – не удивлюсь, что от досады – и хочется, и колется.       И правда. Вполне, как кажется, складно. Очень, конечно, оптимистично, но складно. Джон отошёл к ближайшей лавочке, взваливаясь на неё и глядя куда-то перед собой, крутя в руках бутылку. Если всё так, если всё действительно так, как говорит Пит, то Джон может попробовать что-то сделать. Но что?       Пит подошёл и сел рядом, хлопая Джона по плечу. — Ну? — Пит наклонился, заглядывая Джону в лицо. — Слушай, я это сейчас серьёзно говорил. Я вот прям убеждён, что дела так и обстоят. Что думаешь? — Не знаю. — Джон тяжело вздохнул, откидывая голову и закрывая глаза. В голове друг о друга метались и бились всевозможные мысли, но ни одна не казалась связной. — А я знаю, — Пит хмыкнул, вальяжно откидываясь на спинку лавочки. — Поговорить тебе надо попробовать ещё раз. Не набрасываться снова, а именно поговорить. — Я не могу, — Джон поставил бутылку рядом и потёр лицо, хмурясь. — Не могу просто подойти и поговорить. Ты как себе вообще это представляешь? После того, что случилось, после... Боже, сколько мы там уже не общаемся нормально? — Ну, — Пит помолчал, а после вздохнул. — Ладно, понимаю. Но ничего ведь и не придумаешь больше. Зная тебя, то это открытие – но на самом деле чаще всего всё решается разговорами. — Ничего... — Джон растянул, снова поднося бутылку к губам, но вдруг замер, глядя куда-то перед собой. — А если на бале? Ну, на рождественском этом, тусовка там будет. Мы же её и открываем с детьми. — И что ты его, как принцессу, танцевать пригласишь? — Пит хохотнул. — Вот это я понимаю, красавица и чудовище. — Джон цокнул и пихнул Пита в плечо, тот лишь снова хихикнул. — Да ладно тебе, я, может, под красавицей тебя имел в виду. Ты же у нас главная леди. — Да замолкни ты, а? — Джон махнул рукой перед Питом, всё ещё глядя перед собой и что-то обдумывая. — Я имею в виду, там попробовать объясниться. Мы же, получается, только там и увидимся, чтобы это не случайно было. У меня в последнее время... Ну, крутится одна мысль, я могу попробовать её реализовать. Это, конечно, пока очень тупо... — Да тебе, будем честны, в этом плане терять уже нечего. — Пит хмыкнул, допивая своё пиво. — Если есть возможность – используй, объяснись перед ним. Если нет, то ты, ну, немного душу успокоишь, хотя бы прямо рассказав о чувствах. Хотя из тебя собеседник о том, что на душе творится, такой себе... — Тут я смогу. — Джон кивнул, допивая и своё пиво. — Если так, как я собираюсь, то будет проще. — Пока что я из твоего «проще» видел только то, как ты машешь кулаками. Принцессу ты свою я не думаю, что тронешь, так что я, признаться, заинтригован. — Так я, всё-таки, чудовище. Вот такой ты мне и друг, Лоттон. — Джон наконец спокойно улыбнулся, поднимаясь на ноги.       Пит рассмеялся, и они синхронно выкинули бутылки в урну. — Чудовище. Самое настоящее. Цени меня, во всём городе не сыщешь того, кто так смело тебе это лично заявит. — Ты бы у них пример взял, не думал? — Джон фыркнул и затем сунул руки в карманы. — Спасибо. Я бы так ничего дельного и не надумал. — Конечно, не надумал бы, ты же без меня вообще ничего рационального сделать не можешь. — Пит гордо вскинул нос, но после, улыбнувшись, кивнул, снова хлопая Джона по плечу. — Пожалуйста. Ты не пропадай больше, держи в курсе. — Ладно, — Джон хмыкнул и кивнул.       Внутри наконец стало как-то более твёрдо, более уверенно. Надежда, конечно, была очень притянутой, почти внушённой, но на фоне затянувшегося отчаяния Джон внутренне ликовал и этому чувству хоть какой-то возможности.