Диссонанс

      Протянулись ещё одни выходные, а за ними и ещё одни пять дней отсидки дома. Хотя, стоит сказать, Джон всё же выбирался в школу пару раз – пропускать настолько много уже действительно грозило выговором или даже отчислением. Тем более что справку о том, что он якобы болел, Джон в очередной раз предъявлять не собирался – уж больно муторное это занятие – раздобыть такое.       В этот раз дни тянулись совсем иначе.       Не в той липкой, всепоглощающей трясине отчаяния, которая засасывала его всё последнее время, а с чем-то новым. С надеждой. Хрупкой, почти призрачной, такой, что сам боишься дышать в её сторону, чтобы не спугнуть. Но она была. Тёплым огоньком где-то в груди, который разгорался всё ярче с каждым разом, когда он прокручивал в голове слова Пита и мистера Эпстайна.       Всё время, что Джон теперь проводил дома, он целиком тратил на гитару. Что толку терять часы в бездумных шатаниях в четырёх стенах, пялясь в одну точку и пережёвывая одно и то же? Музыка была хоть чем-то, единственным, что неизменно держало его на плаву в самых сложных ситуациях уже не первый год. Фактически она стала настоящей отдушиной, причиной не опускать руки и вымещать свои эмоции хоть куда-то кроме чужого лица.       Вспомнились и скомканные в злобе листки, которые он повыбрасывал в мусорную корзину. Теперь Джон достал их обратно, разглаживая ладонью на столе. Многие, при перечитке, вызывали лишь осуждающую гримасу и тут же отправлялись обратно – в мусор, откуда и пришли. Бессвязные обрывки, каракули, слова, не желающие складываться в строки. Но некоторые – те, что чётче и яснее отражали задумку – были выровнены, расправлены и легли отдельной стопкой. Прототипы. Первые попытки облечь в слова то, что рвалось наружу.       А мелодия, над которой он корпел всё это время – та самая, что родилась из резонирующего звука струн в ту первую ночь, – теперь обретала плоть. Она совершенствовалась с каждым днём, с каждой бессонной ночью, с каждой попыткой поймать ускользающую ноту. Джон играл её снова и снова, пока пальцы не начинали ныть, а подушечки – саднить от струн. Но он не останавливался.       Потому что в этой мелодии был Пол.       Его голос. Его смех. Его глаза, смотрящие на Джона в темноте арки. Его губы, которые Джон целовал всего раз в жизни, но помнил до сих пор – каждое мгновение, каждое дыхание, каждую дрожь.       И теперь, когда рядом с мелодией появились слова, это становилось чем-то большим. Чем-то настоящим.       

***

      Всю пятницу Джон провёл словно на иголках.       Завтра бал. Завтра Пол.       Мысль эта не отпускала ни на минуту, заставляя сердце биться быстрее каждый раз, когда он ловил себя на том, что снова и снова прокручивает в голове вариации прохождения завтрашнего вечера. Возможно, он в последний раз будет находиться так близко к нему. Возможно, это последний шанс.       Завтра Джон попытается объясниться. Мягче, спокойнее, без натиска. Не тыкать Пола носом в правду, как выразился мистер Эпстайн, и не заставлять принимать решение здесь и сейчас. Просто покажет, что всё ещё... Ну, что всё ещё любит его.       Думать об этом сейчас именно в таком ключе было особенно больно.       Всё ещё любит.       Эта мысль только лишний раз напоминала, как и насколько сильно Джон влип. Никогда прежде один конкретный человек не занимал в его голове, в его жизни настолько много места. Настолько, что с его уходом эти дыры ощущались физически – пустота в груди, холод под рёбрами, вакуум, который ничем нельзя было заполнить.       Джон долго копался в шкафу, нервно перебирая всё, что у него было, в поисках чего-то достойного бала. Достойного Пола.       Не одевать же ему повседневные джинсы, водолазку да кожаную куртку? Хотя куртку он, пожалуй, оставит. Нужно же как-то добраться до школы, при этом не околев на морозе. Разве что обычную кожанку сменит на утеплённую, с подкладкой из меха. Дорогая, импортная штуковина, подаренная на прошлый день рождения дальней тёткой, что летала в Америку. Он её почти не носил – слишком хороша для повседневки. Жалко испортить.       Из чего-то более-менее официального Джон первым делом наткнулся на комплект школьной формы. Такой же, какой у Пола.       От этого сравнения в голове всё поплыло. Джон мигом отложил форму в сторону, будто обжёгся. Ещё чего ему не хватало – позориться и тащиться на школьную тусовку в школьном комплекте. Это будет буквально один из немногих дней в году, когда в эту дыру можно безнаказанно и совершенно легально надеть что-то кроме установленной формы. Надеть её именно в этот день было бы, конечно, очень показательно и комично, и будь это обычная, очередная рождественская дискотека, Джон бы, возможно, непременно так и сделал. Ради смеха. Ради того, чтобы посмотреть на реакцию.       Но это был не просто очередной праздник. Это был последний день, когда он мог попытаться поговорить с Полом. Он собирался прямо заявить о своих чувствах, и от этого возникало довольно непривычное желание выглядеть достойно. Ну, насколько вообще достойно может выглядеть он, Джон Леннон. Даже звучит смешно, но он попытается.       Он перерыл полшкафа, разбрасывая вещи по кровати, по стулу, по полу. Футболки, джинсы, свитера – всё казалось не тем. Слишком обыденным. Слишком уличным. Слишком... им. Собой он быть, конечно, хотел, но ещё больше хотелось как можно сильнее подсобить, влиться в мирок Пола, выглядеть максимально – насколько, опять же, это возможно – безопасно.       Наконец, в самых глубинах шкафа, куда он не заглядывал, наверное, с прошлой зимы, Джон наткнулся на вешалку с костюмом.       Он вытащил её, отряхивая невидимую пыль, и вытянул перед собой, разглядывая.       Коричневый. Даже не просто коричневый – какой-то светло-кофейный, с тёплым, мягким оттенком, от которого веяло чем-то старомодным и одновременно уютным. Цвет казался слишком мягким, слишком нежным для него. Джон даже не сразу вспомнил, откуда у него этот комплект и надевал ли он его вообще куда-нибудь.       Кажется, Мими заставила напялить это на свадьбу двоюродного брата. Тогда он упирался, чуть не сбежал из дома, лишь бы не надевать эту «стариковскую хрень». А в итоге проходил в нём ровно столько, сколько потребовали приличия, и сразу же зашвырнул в шкаф, надеясь больше никогда не видеть.       Джон хмыкнул, разглядывая костюм. В тот раз он надел его только после настоящего скандала. А теперь – почти осознанно нашёл и собирался совершенно добровольно напялить уже завтра.       Ирония судьбы.       Пиджак сидел на вешалке аккуратно, брюки были отутюжены – Мими следила за порядком даже в тех вещах, которые он никогда не носил. Джон провёл пальцами по ткани – мягкая, приятная, совсем не та колючая дрянь, из которой шили дешёвые костюмы. Видимо, тётка и на это расщедрилась. Очень уж, видимо, хотелось выставить его перед родственниками славным мальчиком. Совсем, мол, не моральный урод и ни капли не в отца, как считали особенно далёкие от их жизни родичи.       Он представил себя в этом костюме. Потом представил рядом Пола. Как они будут стоять, разговаривать, смотреть друг на друга.       Сердце снова ёкнуло.       Для того чтобы компактно впихнуть вываленные вещи обратно в шкаф, потребовался целый, совершенно муторный час. Джон даже не думал до этого, что у него, оказывается, столько всего. Большинство, правда, было весьма однотипным – ушитые джинсы, обтягивающие брюки, даже клеши – их он купил, потому что очень захотелось, но так и не надел, расценив уже после покупки как «слишком педиковатые». Разные футболки – в основном однотонные, и в большинстве своём чёрные. Водолазки. Свитера. Ещё какие-то тряпки, назначение которых он уже и не помнил.       К тому времени, как шкаф наконец закрылся, за окном давно стемнело. Джон обессиленно рухнул на кровать, уставившись в потолок.       Костюм висел на дверце шкафа, виднеясь в полумраке светлым пятном. Гнетущим, волнительным напоминанием.       Завтра.       Всё решится завтра.

***

      Пол стоял перед шкафом, глядя на висящий на его ручке костюм.       Выглаженный, светло-голубой, подготовленный ещё месяца два назад специально для завтрашнего вечера. Тогда всё было просто. Тогда он знал, с кем пойдёт, как будет улыбаться, как будет принимать комплименты, как будет чувствовать себя в центре внимания – там, где ему и место. Тогда Джейн была рядом, жизнь текла по накатанной, предсказуемой колее.       Завтрашний вечер.       Рождественский бал, дискотека, выступление с детским оркестром – столько причин переживать и стоять тут посреди ночи, вместо того чтобы высыпаться. Пол перевёл взгляд на часы на тумбочке. Полвторого. Майк давно спит, папа тоже. А он стоит тут, в пижаме, и смотрит на этот дурацкий костюм, будто тот может дать ответы на все вопросы.       Джон.       Конечно, главной причиной бояться и беспокоиться был Джон. Придёт ли он вообще? Пол легко мог представить ситуацию, в которой Джон попросту не явился бы на выступление. С чего бы ему вообще это делать после всего, что произошло? С чего бы ему желать участвовать в этом после реакции Пола на его... чувства?       Пол рвано выдохнул и потёр лицо руками, будто пытаясь стереть с него напряжение, въевшееся в кожу за последние недели. Он не знал, что хуже – если Джон не придёт и тем самым покажет, что ничего общего больше с ним иметь не хочет, или если он придёт.       Придёт. Будет смотреть на него – или не будет? – а Пол будет сходить с ума от вынужденности вести себя как ни в чём не бывало. Просто чтобы не испортить праздник всей школе. Придётся пытаться взять себя в руки, ровно отыграть на пианино, аккомпанируя детям, и игнорировать этот совершенно прожигающий взгляд в спину. Или не прожигающий. Или пустой. Или полный презрения. Или Джон вообще не будет на него смотреть. Отыграет обещанное и исчезнет из зала. Это было даже куда более ожидаемо.       Господи, стоит ли ему пытаться заговорить с Джоном, если он всё-таки появится? Имеет ли он право? Если да, то что вообще можно сказать?       Он прокручивал в голове варианты, один нелепее другого.       «Извини, Джон, мы, кажется, нормально не разговаривали уже сколько? Неделю? Две? Месяц? Я тут хотел извиниться, что оттолкнул тебя и назвал педиком, когда ты меня поцеловал. Ты мне, вообще-то, даже очень нравишься. Без тебя, оказывается, совсем тошно становится. Мир?»       Пол застонал в ладони, скользя затем ими в волосы, чуть сжимая их, и снова в отчаянии уставился на костюм. Светло-голубая, мягкая ткань казалась почти призрачной в полумраке комнаты. Символ всего, что некогда должно было быть правильным.       Это ужасно. Он просто не может сказать ничего, что хотя бы на долю могло бы его оправдать.       Оправдывало ли весь его внезапный холод, резкость, грубость только то, что он попросту боялся признаться себе в этих чувствах? Он очень сомневался. Назвать поцелуй того, кого на самом деле любишь, мерзостью – только из-за личного страха, только из-за того, что мир вокруг не готов, что школа осудит, что репутация рухнет – это просто стремительный, бесповоротный вылет за рамки допустимого.       Он сделал больно. Должно быть, очень больно. Запутал, выставил Джона дураком с этими его чувствами, хотя сам испытывал то же. И никакие страхи не могли это оправдать.       Пол опустился на кровать, переводя взгляд куда-то в сторону, в темноту комнаты. Тусклый свет с улицы пробивался сквозь занавески, рисуя на стене длинные, причудливые тени. Он закрыл глаза, попытался представить завтрашний вечер.       Установленную в украшенном спортивном зале сцену, залитую светом софитов. Детей с инструментами, взволнованных, нарядных, непривычно серьёзных. Прохладные клавиши пианино под пальцами, знакомые до каждой ноты. И Джона с гитарой за его спиной.       Если он, Джон, придёт.       Если это действительно случится, то Пол попытается что-нибудь сделать. Обязательно попытается. И пусть он опозорится, пусть ничего не выйдет, пусть Джон лишь оттолкнётся ещё дальше – по крайней мере Пол не будет корить себя за то, что сам же забрал у себя возможность попробовать извиниться. Как-то объяснить, что он попросту не думал, что ему придётся вдруг так внезапно и быстро столкнуться с самым, кажется, сильным чувством из всех, что он вообще когда-либо испытывал.       Страх – плохой советчик. Он теперь это знал точно. Слишком хорошо.       Пол устало выдохнул и откинулся назад, головой на подушку. Взгляд упёрся в потолок, где играли те же полосатые тени. Вдруг, без всякой видимой причины, память выдернула из темноты тот самый первый день.       Пол вспомнил, как Джон смотрел на него в кабинете мистера Эпстайна. Как нахмурился, как скривился, будто увидел перед собой что-то до крайности неприятное. Назвал его «первым попавшимся маминым сынком в наглаженной форме», «нянькой», а затем сунул под нос средний палец, послал нахрен и ушёл, показательно хлопнув дверью так, что, казалось, дверные петли стоит будет проверить на повреждения.       Пол сейчас не сдержал улыбки, думая об этом. А тогда – тогда он чуть не взорвался от злости и обиды. В первую же минуту знакомства Джон зажёг в нём такие сильные эмоции, каких Пол не испытывал, наверное, никогда. Уже тогда он пошатнулся перед ним – но ещё не знал, что вскоре и совсем рассыплется. Что одно яркое чувство сменится другим. Куда более сильным, глубоким, всепоглощающим.       Не знал, что эти полные яда карие глаза всего через пару недель вдруг станут смотреть на него совсем иначе. С неожиданной теплотой, вниманием, привязанностью. Как теперь выяснилось – с любовью.       Пол перевернулся на бок, подтягивая колени к груди. Натянул одеяло, что скомкалось у него в ногах, до самого носа, прячась в его тепло, как в кокон.       Мысли путались, цеплялись одна за другую, не давая покоя. Он думал о том, что скажет, если Джон подойдёт. О том, что сделает, если Джон будет молчать. О том, как посмотрит на него, когда они впервые за столько времени встретятся глазами.       Завтра.       Всё решится завтра.