Диссонанс

      Спортивный зал, который ещё вчера пах потом и резиной от кроссовок, сегодня преобразился до неузнаваемости. Пол и Майк перешагнули порог и словно нырнули в другой мир – приглушённый, мерцающий, полный тайн и обещаний.       Девчонки, которым поручили подготовку, постарались на славу. Они явно вложили душу в каждую деталь, и теперь зал сиял, как рождественская открытка, сошедшая с календаря. По всему периметру тянулись импровизированные колонны из воздушных шаров, перевитые гирляндами – те горели тёплым, жёлтым светом, создавая уютные островки в полумраке. От одной колонны к другой были натянуты нити с лампочками, и те мерцали, как звёзды, рассыпанные в пространстве. С потолка свисала серебристая мишура-дождик – длинные, блестящие нити лениво покачивались от сквозняка, оставляя на плечах присутствующих крошечные блёстки.       В центре зала, на натёртом до блеска паркете, возвышалась крупная рождественская ель. Настоящая, живая, пахнущая хвоей и смолой – это было отдельной, упёртой прихотью организаторш. Директор ворчал, что хлопот не оберёшься, но девчонки настояли, и теперь ель стояла, увешанная игрушками, большую часть которых явно притащили из дома. Гирлянды на ней перемигивались разноцветными огоньками.       Сдвинутые парты, накрытые клетчатыми скатертями, выстроились в несколько длинных столов вдоль дальней стены. Они ломились от угощений: тарелки с сэндвичами, нарезанными треугольниками, миниатюрными пирожными с кремовыми розочками, вазочки с оливками, корзинки с чипсами и орешками. Отдельно красовались множественные графины с пуншем – ярко-красным, с плавающими дольками апельсинов и вишен, и стопки пластиковых стаканчиков, готовых наполниться в любую минуту. Рядом примостились бутылки с лимонадом и газировкой.       Свет софитов, которые всё ещё настраивали, заливал помещение мягким синим свечением. Из больших колонок, установленных по углам, негромко лились рождественские песни – любимые молодёжью хиты Слейд, Виззард и других. Кто-то из технарей уже проверял дискотечное освещение, и время от времени по залу пробегали разноцветные лучи, выхватывая из темноты то парочку у стены, то компанию девчонок, хихикающих у стола.       Народ постепенно собирался. Кто-то приходил парами, сразу находя укромные уголки в тени гирлянд. Кто-то – компаниями, шумно занимая места у столов и тут же накидываясь на закуски. Некоторые несчастливчики прибывали и в гордом одиночестве, обводя зал потерянными взглядами в поисках знакомых лиц. Девчонки в блестящих платьях и с начёсанными волосами сбивались в стайки, обсуждая наряды и мальчиков. Парни в пиджаках делали вид, что им всё равно, но украдкой поглядывали на танцпол, где уже кто-то начинал двигаться.       Майк присвистнул, оглядываясь в поисках кого-нибудь из приятелей. Его взгляд метался по заполняющемуся залу, выхватывая знакомые лица из разноцветной толпы. — Ничего себе они расстарались, — Майк поправил свой – уже именно свой, с гордостью подаренный братом – цветастый галстук и, выцепив в толпе нескольких одноклассников, энергично замахал им, привлекая внимание. — Вы скоро открытие начнёте? — Минут через двадцать пять, — Пол ответил, поглядывая на наручные часы, и нервно вздохнул. Время тянулось невыносимо медленно.       Майк похлопал его по плечу, заглядывая в глаза. — Не кисни, уже ведь обсуждали. Нормально всё будет. Я пошёл. — Удачи, — хмыкнул Пол, провожая взглядом убегающего брата. Майк тут же растворился в толпе, подхваченный компанией таких же наряженных подростков.       Пол неловко провёл руками по пиджаку, разглаживая несуществующие складки, и принялся сканировать постепенно заполняющееся помещение. Сердце гулко колотилось где-то в горле, мешая дышать.       Он зашагал, протискиваясь сквозь людей, к импровизированной, тоже украшенной к сегодняшнему вечеру сцене. Она была задрапирована тёмно-синей тканью с нашитыми звёздами из фольги, а по краям путались гирлянды, мерцающие тёплым жёлтым светом. Оказавшись перед сценой, Пол окинул её оценивающим взглядом со зрительской точки зрения – довольно неплохая площадка. Та уже была подсвечена софитами, а в стороне стояло перетащенное из актового зала пианино.       Пол посверлил его недолго взглядом и, нервно потянув бабочку, прошёл к кулисам. Нужно было найти техников, убедиться, что всё исправно, что микрофоны работают, что дети не переволнуются. Обычные, привычные заботы. Только сегодня они не успокаивали.       Он постоянно поглядывал на проплывающие мимо лица – всё боялся случайно столкнуться с Джоном, с которым ещё совсем не был готов говорить. И одновременно – отчаянно хотел этого.       У ступенек он, к своему облегчению, увидел мистера Эпстайна. Психолог стоял в своём неизменном твидовом пиджаке, который так выделялся среди пёстрых нарядов учеников, и что-то терпеливо выслушивал от какого-то парня лет тринадцати. Тот отчаянно жестикулировал, то и дело поглядывая в сторону столов с угощениями.       Увидев Пола, Эпстайн, как показалось Полу, выдохнул с некоторым облегчением. Бросил тому парню несколько фраз, мягко подтолкнул в сторону столов – всё стало ясно, когда Пол увидел там группку ровесниц того взволнованного бедолаги, – и направился к Полу. — Чудесный костюм, Пол. — Эпстайн тепло улыбнулся, фирменно закладывая руки за спину. — Как ты? Есть боевой настрой? — Вроде того, — Пол выдохнул, немного нервно бегая глазами по окружению. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать: — Джон уже пришёл?       Пол не успел себя поправить. Дети. Сначала стоило спросить о детях. Где они, как они, готовы ли, куда подойти, чтобы их подбодрить. Но нет, конечно же, он первым делом спросил о Джоне.       Хотя мистера Эпстайна, кажется, это ничуть не удивило и не смутило. Только лёгкая, понимающая улыбка тронула уголки его губ. — Нет, я его ещё не видел.       Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт.       Пол снова бросил взгляд на часы. Пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут до выступления. Джон всё-таки не придёт, верно? Ну конечно. Чего ещё стоило ожидать. Джону же наверняка совершенно плевать на это. Только Пол так обязательно относится к таким вещам, только для него это важно. Джону же, кажется, всегда было всё равно на то, что он кому-то чем-то обязан. Он живёт по своим правилам, в своём мире, и плевать он хотел на чужие ожидания.       Значит, если он не явится, то они не смогут поговорить. Значит, всё. Джону уже не важно. Джон не хочет его видеть. Джон не хочет даже попытаться поговорить.       Пол одновременно и впал в отчаяние, и стал злиться. На Джона – за то, что тот, возможно, не придёт. На себя – за то, что так отчаянно надеется на его приход. На весь мир – за то, что всё так сложно.       Значит, он теперь должен выйти на сцену, улыбаться, играть, делать вид, что всё в порядке, а потом разойтись по домам и жить дальше с этой дырой в груди? — Пол. — Из мыслей Пола вырвал голос психолога. Эпстайн мягко отвёл его ближе к сцене, подальше от любопытных ушей. — Пол, не паникуй. Он придёт. — Точно? — Пол нервно выдохнул, снова глядя по сторонам. Он боялся. Ужасно боялся. Но и был просто обязан поговорить. Если Джон не придёт, то... — Точно. — Твёрдый, бархатный голос снова вернул Пола в реальность. Он посмотрел в глаза Эпстайна и чуть расслабился – тот действительно был уверен в том, что говорил. А уж кто-кто, но мистер Эпстайн всегда знал, о чём идёт речь, даже если ему не говорили прямо. — Я обещаю, Пол. Не переживай. Он, должно быть, просто опаздывает. Иди к детям, они уже начинают подниматься на сцену.       Пол кивнул, глубоко вздохнул и направился к сцене. Дети уже собирались за кулисами – он слышал их взволнованные голоса, звон настраиваемых инструментов. Дигби что-то громко, очень важно объяснял остальным, хотя Пол слышал, как чуть нервно, звонко иногда срывается его голос, сестры-двойняшки поправляли друг другу банты.       Он обернулся на вход в зал, но там была только толпа. Никакого Джона.       «Пожалуйста, — подумал Пол, нервно покусывая губы, — Только приди».       Он шагнул к детям, натягивая улыбку и звонко хлопая в ладоши, привлекая к себе внимание. Дети, все до единого, вздрогнули – ясно было, что каждый напряжён до предела, пусть некоторые и особенно хорошо это скрывают за бравадой и наигранной уверенностью. — Пол, Пол! Привет!       Они столпились вокруг него, радостно здороваясь, дёргая за рукава, за пиджак. Кто-то уже жаловался на инструмент – скрипка расстроилась, флейта дует не туда, у виолончели смычок какой-то не такой. Кто-то – на напарника, который всё время сбивается. Кто-то – на соседа по ряду, который локтем задевает.       Пол осмотрел детей и невольно мягко улыбнулся. Он к ним уже действительно, по-настоящему привязался. К этим смешным, серьёзным, взволнованным маленьким людям, которые доверяли ему и Джону. И они, кажется, отвечали тем же. — Привет, ребята. Как настрой? — Пол стал принимать по одному инструменты, которые вызывали у детей сомнения. Что-то настраивал до конца, прислушиваясь к каждому звуку, что-то, если видел, что всё в норме, делал вид, что чинит, но отдавал таким же – просто для уверенности ребёнка. Маленькая хитрость, которая работала безотказно.       Дети наперебой делились мыслями. Кто-то жаловался на страх, кто-то боялся забыть ноты, кто-то – если быть точнее, один только Дигби – нарочито смело заявлял, что готов выйти на сцену хоть сейчас, перед королевой, перед всем миром, хотя дрожащие коленки было видно даже в полумраке кулис. — Всё будет хорошо, слышите? — Пол говорил тихо, но твёрдо, глядя каждому в глаза. — Вы прекрасно выучили мелодию, у вас всё получится. Главное – не сомневайтесь в себе. Мы долго готовились. Очень долго.       Дети, кажется, немного успокоились. Кто-то закивал, кто-то выдохнул с облегчением, кто-то даже улыбнулся.       Пол посмотрел на часы. Пять минут. Пора выходить. — А где Джон? — кто-то из детей вытянул голову, осматриваясь по сторонам. — Джон... — Пол нервно начал, чувствуя, как подрагивают кончики пальцев, как сердце пропускает удар.       Вдруг откуда-то со сцены раздался резонирующий гитарный звук. Проверка настройки. Один аккорд, другой, третий – кто-то уверенно перебирал струны, привыкая к звучанию.       Пол ощутил, как ухнуло сердце, а ноги ощутимо ослабли.       Джон.       Уже стоит прямо там, на сцене. Пришёл. — Вот и Джон! — Дигби вытянул шею, и его лицо просветлело. Дети, кажется, ещё больше выдохнули – оба наставника на месте, значит, всё будет хорошо. — Пойдёмте уже выстраиваться!       Дети посмотрели на Пола. Он нашёл в себе силы коротко им кивнуть, и они поторопились на сцену, унося с собой инструменты, гомон и последние нервные смешки, оставляя Пола одного в полумраке кулис.       Он наконец громко выдохнул, чувствуя, насколько болезненно часто колотится сердце. Джон. Господи, Джон. Как давно он его не видел? Две недели? Месяц? Целую вечность? Каждая секунда этой разлуки отпечаталась где-то глубоко внутри ноющим грузом.       Всё тело теперь отзывалось на ожидание мелкой дрожью. Страх, тревога, надежда – всё смешалось в один пульсирующий, нервный комок.       Нужно взять себя в руки. Нужно собраться с силами и выйти на сцену. Посмотреть на Джона.       Пол судорожно вздохнул, подошёл к выходу на сцену и, выпрямившись, натянув улыбку, шагнул в ослепительный свет софитов.       Сначала ему показалось, что это не Джон.       Первая мысль, ударившая в сознание, была холодной и отчаянной: он не пришёл. Наверное, на смену быстро подобрали первого попавшегося парня, который может подстроиться на слух на гитаре.       Но затем Пол встретился с ним глазами – и понял, что не может выдохнуть.       Джон. Это был Джон.       С этими своими пристальными, острыми, медовыми глазами. Только сейчас они смотрели на него сквозь стёкла очков. Прямоугольные, простые, с настоящими диоптриями. Благодаря им взгляд был непривычно чётким, не таким рассеянным или напряжённым, каким бывал раньше, когда Джон щурился, пытаясь разглядеть что-то вдали. Теперь он смотрел на Пола с другого конца сцены совершенно прямо, спокойно, не отрываясь.       И от этого взгляда у Пола совсем уже слабо всё тело.       Пол скользнул взглядом по тому, в чём изначально не признал Джона. Волосы – уложены не привычно торчком, не взлохмачены в привычном беспорядке, а даже как-то аккуратно, мягкой волной спадали на лоб. Рубашка – белая, чистая, идеально выглаженная. Поверх неё – вязаная жилетка, чуть светлее костюма. А сам костюм... коричневый, удивительно идеально сидящий, недёшево выглядящий. Пиджак облегал плечи так, будто был сшит специально для него. Брюки – ни единой складки.       И галстук.       Господи, затянутый галстук на Джоне Ленноне!       Пол ощутил, что не может сделать и шага. Они так и смотрели друг на друга, совершенно не отрываясь. Джон так же не сводил глаз, так же скользнул взглядом по светло-голубому костюму Пола, по его бабочке, по идеально уложенным волосам. Пол подумал о том, что в очках тот, должно быть, видит особенно хорошо, и первым движением, которое он предпринял после ступора, стало нервное поправление пиджака.       Идиотский жест. Зачем? Костюм сидел идеально, он знал это. Но руки делали что-то своё, помимо воли.       Пол вдруг понял, почему они сейчас так спокойно стоят и смотрят друг на друга, хотя должны уже начинать играть. Он быстро посмотрел на детей, потом в зал.       И замер.       Все. Абсолютно все во все глаза смотрели на Джона.       Зал гудел – негромко, но ощутимо. Шепотки, удивлённые взгляды, тыкающие пальцы. Девчонки в первых рядах что-то обсуждали, прикрывая рты ладошками. Парни переглядывались с выражением «ничего себе». Даже учителя за столами с угощениями замерли, забыв про пунш.       Джон чувствовал эти взгляды. Это было видно по тому, как он держался – хмуро, особенно прямо, уверенно, словно не произошло сейчас ничего особенного. Словно он каждый день выходит на сцену в костюме и галстуке перед всей школой. Но Пол знал его достаточно, чтобы заметить: пальцы, сжимающие гриф гитары, побелели от напряжения.       Пол посмотрел на него, а затем снова в зал. Отчего-то от этих восторженных взглядов, от поднявшегося гула шёпота внутри что-то противно скрипнуло.       Он распрямил плечи и кашлянул.       Сначала сипло, неслышно в гуле зала. Затем уже громче, твёрже, по-учительски. Взгляды метнулись на него. — Друзья, мы рады видеть всех, кто сегодня пришёл на рождественский бал. Вы все прекрасно выглядите.       Пол включился в свою театральную, сценическую роль мгновенно, словно переключил тумблер. Голос зазвучал уверенно, тепло, обволакивающе – тот самый голос, которым он умел располагать к себе кого угодно. Он обаятельно улыбнулся, чуть развёл руками, обозначая весь зал, все эти сияющие лица, все эти нарядные платья и пиджаки.       Разумеется, в толпе многие – особенно девушки – заулыбались в ответ. Кто-то даже засмеялся, кто-то зааплодировал. Слова слетали с языка Пола легко, абсолютно естественно, будто он всю жизнь только и делал, что открывал школьные балы. — Для нас с Джоном и нашим школьным детским оркестром большая честь стать теми, кто откроет сегодняшний вечер. — Он сделал паузу, давая зрителям осознать, кто сейчас перед ними. — Прозвучит уже ставшая традиционной рождественская тема – «Пусть падает снег». Однако мы все прекрасно понимаем, насколько приелась классическая мелодия, и потому подобрали для вас куда более интересную аранжировку, в которой, как видите, — Пол не глядя плавно указал рукой в сторону Джона, — прозвучит и электрогитара.       Сзади раздался короткий, мелодичный аккорд – чистый, звонкий, чуть резковатый, идеально врезающийся в тишину ожидания. Джон легко подхватил общение с залом и идею Пола, дав продемонстрировать звук того, что ожидает слушателей. Ни слова не сказал, просто показал – и этого было достаточно.       Пол нескольких облегчённо выдохнул. Отлично, они всё ещё друг друга понимают. Хотя бы музыкально. Хотя бы здесь.       Он в последний раз окинул зал взглядом и удовлетворённо кивнул. Отлично, все заинтересовались. Даже те, кто пришёл только ради того, чтобы поесть и потанцевать, сейчас смотрели на сцену.       Пол развернулся и посмотрел на детей. Те уже отлепили взгляды от Джона и теперь снова с предыханием сжимали инструменты. Кто-то нервно переступал с ноги на ногу, кто-то кусал губы. Пол посмотрел на них настолько твёрдо и уверенно, насколько мог. «Вы всё сможете», — говорил его взгляд. «Мы с вами. Мы рядом».       Дети коротко кивнули в ответ.       Пол бросил короткий взгляд на Джона и ощутил, как по спине пробежали мурашки. Тот смотрел. Как и всегда бывало на сцене. Только сейчас Пол не мог разобрать мыслей, эмоций на его лице. Очки скрывали что-то, делали взгляд чужим, но всё равно – магнетическим.       Он отвернулся, подошёл к пианино, плавно сел за него, открыл крышку. Пальцы легли на прохладные клавиши – привычно, правильно, единственно возможным образом. Повернул лицо к детям, те сосредоточенно смотрели на него.       Первый кивок. Второй. Третий.       И счёт был отдан.       Пол плавно влил в пространство первые ноты. Мягко, словно падающий снег за окном. Инструменты стали подключаться один за другим – скрипки, флейта, виолончель, – и мелодия распространилась по залу, заполняя каждый уголок.       Пол играл, сосредоточенно, но легко касаясь клавиш. Всеми силами старался игнорировать чёткое, до дрожи знакомое ощущение взгляда на своей спине. Оно жгло, пронизывало, заставляло держать спину ровнее, играть чище, дышать глубже.       Скоро в мелодию вплелась гитара Джона.       Тот не подвёл. Конечно, не подвёл. Приевшаяся классическая мелодия вдруг стала особенной – гармоничной, новой, близкой. Гитара и пианино переплетались, дополняли друг друга, вели диалог поверх детских инструментов. И в какой-то момент Пол поймал себя на том, что улыбается. По-настоящему, впервые за долгое время.       И вот раздались последние аккорды. Звуки пианино и гитары сплелись воедино и наконец замерли, красиво разносясь эхом по залу. Мгновение, другое – тишина.       А потом зал взорвался аплодисментами.       Под их грохот Пол позволил себе выдохнуть с тихим стоном – они это сделали. Они справились. Всё было не зря.       Сердце забилось с бешеной скоростью. Он встал, первым делом посмотрел на Джона.       От вида его улыбки внутри всё дрогнуло.       Джон снял гитару, повесил на плечо и шагнул к середине сцены. Пол не думал. Не анализировал. Просто двинулся навстречу, руководствуясь одним только эмоциональным порывом.       Они встретились, быстро, радостно обнимаясь посреди сцены, под всё ещё не стихающие аплодисменты.       Столько работы, столько нервов, столько страхов – и всё это уместилось в несколько минут выступления. Но они прошли идеально.       Лишь через секунду Пол понял, где находится. В объятиях Джона. Как близко они друг к другу, как сжимаются, чувствуя тепло друг друга. Джон, кажется, тоже пробился сквозь волну эмоций и осознал то же самое.       Они отстранились одновременно, почти отшатнувшись, и сразу глянули в разные стороны, а затем – на детей. Те радостно, восторженно смотрели в зал, который всё ещё бурно аплодировал. Кто-то в толпе даже начал скандировать по слогам ритмичное «мо-лод-цы», и дети совсем воодушевились, засветились изнутри.       Пол с Джоном заулыбались и тоже похлопали. Внутри всё распирало от гордости так, словно они только что закончили школу с отличием.       Затем Пол кивнул детям, давая напоминание. Те встрепенулись, закивали, занимая свои места для финального поклона. Пол обернулся к залу, и Джон сделал то же самое рядом.       Они глубоко вдохнули – и одновременно поклонились. Дети сзади сделали то же самое, синхронно, как на настоящем концерте.       Выпрямившись, Пол махнул залу, сверкая глазами, и вместе со всеми скрылся за кулисы.       За кулисами было шумно, радостно, суматошно. Дети обнимались, поздравляли друг друга, кто-то даже всплакнул от переполнявших эмоций. Дигби хлопал всех по спинам, крича, что они «порвали этот зал».             Дети подходили к Джону, к Полу, обнимали их, начиная плакать и благодарить. Маленькие ручонки обвивали шеи, мокрые щёки прижимались к пиджакам, и Пол чувствовал, как в груди разливается тепло. Они справились. Они правда справились.       А они всех хвалили. Пол – мягко, аккуратно, каждому находя нужные слова, поглаживая по головам, вытирая слёзы. Джон – остро, подшучивая, но в каждой его колкости чувствовалась такая нежность и гордость, что Пол замирал, случайно ловя эти моменты краем глаза.       Дигби подскочил к Джону, и тот взъерошил его рыжие волосы, что-то сказав – мальчишка засмеялся и убежал к остальным. Сёстры-двойняшки обняли Пола сразу с двух сторон, и он прижал их к себе, чувствуя, как мелко дрожат их плечи. — Вы были прекрасны, — шепнул он им. — Просто прекрасны.       Потом кто-то схватил его за руку и утянул в зал. Пол обернулся и увидел Джорджа. Друг сиял так, будто это он только что выступал на сцене. — Пол! Вообще шикарно! — Джордж обнял его крепко, хлопая по спине. Отцепился, но всё ещё возбуждённо переминался с ноги на ногу, глаза горели. — Не зря вы столько мучались! Серьёзно, всем вообще зашло, я пока стоял видел. Даже спортсмены наши, далёкие от искусства, аплодировали и свистели, прикинь? — Да ну? — Пол скептически поднял одну бровь, но улыбаться не переставал. Щёки уже болели от улыбки, но остановиться было невозможно. — Да! — Джордж глянул по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, и с заговорщицкой улыбкой наклонился к Полу. — И как вы с Ленноном-то сразу обнялись! Ну что? Вы уже поговорить успели? Нормально всё? Я же... — Нет. — Пол сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он немного вжал голову в плечи, будто пытаясь спрятаться. Господи, они действительно обнялись. Джон его обнял, Джон прижал к себе – при всех, под аплодисменты, не думая о том, как это выглядит со стороны.       Было ли это простой эмоцией, выплеском адреналина? Или это значило, что Пол действительно может поговорить с ним? Что всё не потеряно? — Нет, мы ещё не говорили. — О... — Джордж замолк, но затем снова уверенно кивнул, хлопая друга по плечу. — Слушай, ну, он тебя же не отпихнул сразу. Мне показалось, даже самый первый вообще потянулся. Не переживай, всё путём. — Пол!       Из толпы раздался знакомый, весёлый голос. Майк прорвался сквозь тела с ловкостью опытного футболиста и радостно вцепился в Пола, встряхивая его за плечи. — Пол, просто огонь! — Майк отцепился, сверкая глазами. В его цветастом галстуке и сияющей улыбке было что-то до того родное, что Пол невольно расслабился. — Вы прямо выложились! Я аж забыл, что это вы, думал, настоящие музыканты приехали. — Спасибо, ребята действительно молодцы, всё как по маслу, — улыбнулся Пол, но взгляд его уже скользил по толпе, выискивая одно лицо. — Да и вы с Ленноном жару дали! — Майк карикатурно изобразил играющего на пианино Пола, смешно перебирая пальцами в воздухе.       Джордж рядом, давясь смехом, изобразил Джона с гитарой – нарочито серьёзное лицо, напряжённые пальцы на воображаемом грифе.       Пол смущённо хмыкнул, пожимая плечами. — Ну что, вы когда будете... ну... разговаривать, получается? — Джордж посмотрел на Пола, подняв одну бровь. — Вот-вот, — Майк кивнул и тоже стал озираться по сторонам. — Куда он вообще делся? — Что? — Пол вскинул брови и лихорадочно закрутил головой.       Он шарил взглядом по толпе, выискивая знакомую фигуру в коричневом костюме. Где-то мелькнула жилетка – нет, не та. Кто-то в очках – другой мальчик. Сердце заколотилось быстрее.       Толпа бурлила, смеялась, танцевала, пила пунш. Кто-то уже запустил медляк, и парочки обнимались в синем свете софитов.       Но Джона нигде не было видно.       Пол почувствовал, как внутри всё холодеет.       Не ушёл ли? Неужели ушёл?       Вдруг музыка постепенно стихла, свет стал ещё приглушённее. Синее свечение сменилось тёплым, янтарным, почти интимным полумраком. Со сцены раздался тихий писк микрофона, аккуратное постукивание по нему – кто-то проверял звук, привлекая внимание.       Пол вздрогнул, резко оборачиваясь.       Майк и Джордж по бокам уже смотрели туда, раскрыв рты и глаза.       Пол ощутил, как голова слабо закружилась, а внутри всё тревожно задрожало.       На сцене стоял Джон.       Вот куда он делся. Просто не ушёл оттуда. Стоял в центре, с гитарой на перевес, в луче света. Сцена была тёмной, но на него были направлены пара софитов, выхватывая из темноты – коричневый костюм, светлая рубашка, жилетка, очки, аккуратно уложенные волосы.       Пола вдруг пронзила глупая, неуместная мысль: Джон сейчас до ужаса похож на Бадди Холли с фотографий. Та же эстетика, те же очки, та же гитара.       Весь зал так же теперь удивлённо, любопытно смотрел на Леннона. Шёпот пробежал по всему помещению, кто-то вытягивал шеи, чтобы лучше видеть. Джон чуть помолчал, дожидаясь, пока все посмотрят на сцену, и затем тихо вздохнул в микрофон. Его взгляд медленно, выискивающе бродил по залу. — Эм... Прошу прощения, что прервал ваш медляк, надеюсь, ни для кого пригласить свою пару не стоило травмы.       Джон выдал это совершенно серьёзно, и зал раздался смешками, даже Майк сбоку хихикнул сквозь шоковое состояние. Кто-то крикнул: «Давай, Леннон!», и по толпе прокатилась волна одобрительного гула. — В общем... — Джон посмотрел вниз, на гитару, на мгновение поджав губы.       В этом было столько уязвимости, что у Пола попросту перехватило дыхание. Он смотрел на Джона и вдруг понял: тот выглядит совсем не так, как в клубе. Не дико, не рьяно, не уверенно-развязно. Он стоял на сцене один, под софитами, и казался почти беззащитным. И Пол гадал – это другая публика так влияет или то, что Джон собирался играть что-то очень личное? — В общем, я тут хотел кое-что сыграть. Музыка будет спокойная, так что если совсем расстроились – можете попробовать потанцевать под неё.       Джон хмыкнул и пожал плечами под очередные смешки. Кто-то в зале крикнул: «Давай уже, не томи!» — Но писал я сам, так что не обещаю вам полной мелодичности, всё довольно сыро. Вышло так, что меня ужали в сроки и я немного нервничал.       Снова тихий смех, гул. Кто-то засвистел, кто-то захлопал.       Но Пол даже не улыбнулся. Он стоял, вросший в паркет, чувствуя, как сердце бешено колотится, отдавая каждый удар в каждую клетку тела. Джон собирался играть. Что-то, что, как он сказал, написал сам. — Я, вообще-то, реально немного нервничаю, потому что написал это для одного конкретного человека. — Джон сделал паузу, и его взгляд снова скользнул по залу. — Если он захочет послушать – послушает. Если нет... — Он замолк на секунду, и затем неуверенно пожал плечами, и в этом жесте было столько отчаянной честности, что у Пола защипало в носу. — Во всяком случае, и я, и вы будем знать, что я попробовал.       В зале поднялся самый настоящий гул. Шёпот, обсуждения, ожидание. Кто-то уже догадался, кто-то перешёптывался, тыкая пальцами в сторону сцены.       Пол же попросту врос в паркет. Всё тело вдруг откликнулось мелкой дрожью, которую невозможно было контролировать. Прямо у него под ухом Джордж выдохнул: — Охренеть. Просто охренеть.       Джордж схватил Пола за запястье, и Пол вздрогнул, глядя на друга. — Что ты... — Он попытался дёрнуться, но тут подключился и Майк, хватая его за второе запястье с другой стороны. — Идиот, Леннон про тебя сейчас петь будет! — брат шикнул, и они потащили Пола сквозь толпу, которая сама расступалась перед ними, словно чувствуя, что происходит что-то важное. — Нет, стойте, я не могу... — Пол пытался вырваться, но друзья были неумолимы. — Можешь, — отрезал Джордж. — Ты должен.       Они дотащили его до самой середины зала и крепко поставили, словно вкопанного, лицом к сцене. Вокруг тут же образовалось небольшое свободное пространство – люди отступали, давая место, понимая, что сейчас произойдёт что-то, чему нельзя мешать.       Пол стоял, тяжело дыша, и смотрел на сцену.       Джон наконец нашёл его взглядом, и теперь смотрел в упор.       Когда Джон взял гриф, зажимая первый аккорд, казалось, что весь зал затаил дыхание.       Джон глубоко вдохнул и провёл по струнам.       Текст полился сразу. Без вступления, без раскачки – в голос, в струны, в самую суть. «Если бы я полюбил тебя, Мог бы ты пообещать мне быть честным И помочь мне понять... Потому что я любил раньше И понял, что любить – это больше, Чем просто держаться за руки».       Вот так. Так сразу, с первых слов. О любви.       Весь зал, кажется, действительно забыл, как дышать. Или намеренно замер – чтобы случайно не прервать, не помешать этому хрупкому моменту. Все вслушивались в текст, и, разумеется, всё понимали. То, куда смотрел Джон, то, о ком он пел. Все взгляды были устремлены на Пола.       А Пол стоял и не чувствовал, что всё происходящее – реально. Что Джон действительно стоит на сцене, при практически всей школе, смотрит на него и поёт... то, что чувствует. О любви. О них. «Если я отдам тебе свое сердце, Я должен быть уверен с самого начала, Что ты будешь любить меня больше, чем её».       В зале стали тихо ахать, вертеть головами. Кто-то привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Девчонки переглядывались. Парни не издевались, а поглядывали друг на друга с небольшим напряжением, желая проконтролировать, чтобы никто из них сейчас не вторгся. Все, кажется, понимали, что происходит что-то настоящее.       Пол почувствовал, как к горлу подступает колючий, горячий ком. «Любить меня больше, чем её». Вот что он, Пол, задел в Джоне, когда вдруг стал игнорировать его, когда вдруг вернул своё время Джейн. Вот что Джон чувствовал всё это время. Эту неуверенность. Этот страх быть снова преданным. «Если я поверю тебе, пожалуйста, Не убегай и не прячься от меня, Если я полюблю тебя, пожалуйста, Не ломай мою гордость, как сломал её».       Пол искренне не верил, как ещё стоит. Он вцепился в рукав пиджака Майка – брат стоял рядом, замерев, и даже не пытался вырваться. Пол глубоко дышал, не сводя глаз с Джона. Тот стоял там, пел, кажется, самое личное, самое уязвимое, что вообще у него было. Без защиты, без брони, без привычной колючести.       Просил его не убегать. Не прятаться. Не ранить.       С каждым словом, хоть они и не были намерением укорить, Пол чувствовал, как ему становится всё больше и больше тошно от того, как он поступил. От того, как легко позволил страху разрушить то, что могло бы быть. «Потому что я не смогу вынести эту боль. И мне было бы грустно, Если бы наша вновь обретённая любовь оказалась напрасной».       Полу хотелось разорваться прямо здесь, на месте. Хотелось вцепиться в Джона, сказать ему, что он любит, что то, что у них появилось – эта любовь – не напрасна. Что она – самое важное, что с ним когда-либо случалось.       Но он стоял не шевелясь и совершенно не мог перестать слушать. Джон пытался передать то, что чувствовал, в самом прекрасном, самом уязвимом, самом честном виде, на который только был способен. «Поэтому я надеюсь, что ты поймешь, Что я хочу любить тебя. И осознав это, она заплачет, Когда поймет, что мы вместе».       Пол задохнулся, слыша это. Он судорожно повернулся, вторя толпе, вглядываясь. И наконец среди всех людей выцепил её.       Джейн.       И один бог знает, как Джон смог написать, изложить в песню то, что случалось только сейчас.       Потому что Джейн действительно осознавала. Слушала, слышала и понимала наконец, что совсем потеряла шансы. Что не сможет даже на долю сравниться с тем, что происходит между этими двумя. Она стояла среди своих подруг, сжимая пластиковый стаканчик с пуншем, сминая его, и смотрела на Пола, размазывая тушь по мокрому лицу.       Пол выдохнул, раскрывая рот, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Посмотрел по сторонам и вдруг понял, что плачет далеко не только Джейн.       Кто-то из девчонок утирал слёзы, глядя на сцену. Некоторые парни отводили глаза, делая вид, что просто в глаз попало. Даже суровые спортсмены, ещё недавно грозившие Джону расправой, стояли молча, с какими-то странными выражениями лиц.       Просто она плакала от обиды, от ревности, а некоторые остальные... От чего они плакали? От сочувствия? От того, что тоже потеряли шанс? Или нашли какой-то личный отклик в тексте?       Пол не знал, не мог сказать наверняка. Наверное, все эти причины разбились по всему залу, как осколки разбитого зеркала, отражая чью-то боль, чью-то надежду, чью-то любовь.       В какой-то момент гитара и голос Джона робко стихли. Последний аккорд повис в воздухе, вибрируя, и медленно растаял.       Джон снял гитару, аккуратно положил её на пол и посмотрел на Пола.       В зале было тихо. Абсолютно, оглушительно тихо.       Пол сделал небольшой шаг вперёд. Совсем крохотный, слабый, боязливый. Шаг человека, который боится спугнуть момент, боится, что всё это – сон.       Но Джон увидел. И ему было достаточно.       Он спрыгнул со сцены.       Люди расступались перед ним, как море перед Моисеем, пока он приближался. Не медленно, совсем не медленно. Быстро, широкими, нервными шагами, в которых чувствовалась вся та отчаянная надежда, что копилась неделями.       Когда он оказался перед Полом, Майк и Джордж мигом отпрянули, растворились в толпе, оставляя их вдвоём в центре зала, под лучами переливающегося света, под взглядами сотен глаз.       Пол глядел на Джона, чувствуя, что не может выдавить ни звука. Губы дрожали. Знал – открой он рот, и тут же разревётся.       Джон смотрел на него. Без очков – он снял их перед прыжком со сцены, сунул в карман пиджака. Карие глаза, такие родные, такие близкие, смотрели прямо в душу. — Пол, — выдохнул Джон. Только имя. Только одно слово.       Пол поджал губы, рвано вдыхая через нос. Он быстро посмотрел по сторонам, чувствуя, как краснеет – на них действительно смотрела вся школа. И ученики, и учителя. Даже дети, что совсем недавно стояли на сцене, а теперь разбились группками по залу, глядели на Джона и Пола с придыханием, ожиданием. Кто-то улыбался, кто-то шептался, кто-то просто замер, боясь пошевелиться и пропустить.       Пол снова посмотрел на Джона. Тот всё ещё не сводил с него глаз, абсолютно игнорируя окружающих. Будто их не существовало. Будто в целом мире остались только они двое – Джон и Пол.       Пол набрался сил и коротко ему кивнул. Один маленький, почти незаметный жест, в котором было столько всего: согласие, надежда, отчаянное «я услышал».       Джон ответил моментально – тоже лёгким кивком. Быстро, абсолютно по-свойски взял его за руку и потащил сквозь толпу. Ладонь у него была горячей, чуть влажной, пальцы сжимали запястье Пола так, будто боялись потерять. Будто боялись, что Пол снова испугается, снова отстранится.       Все вокруг загудели, продолжали расступаться перед ними, пока они наконец не вывалились в пустой школьный коридор. Гул зала остался за спиной, сменившись тишиной – той самой, в которой так громко слышно биение собственного сердца.       Там Джон не остановился. Пару раз свернув, они выбрались на улицу через одну из дверей запасного выхода.       Морозный воздух ударил в лицо, освежая, прочищая голову. Ночное небо было чистым, неожиданно для промышленного Ливерпуля усеянным звёздами, а снег под ногами поскрипывал – первый настоящий в этом году.       Стоило Джону ощутить покалывающий холод на щеках, как он сразу повернулся к Полу, делая от него шаг назад. Тот стоял совсем растерянный, смотрел на него своими такими жалобными, огромными глазами. В этом своём светло-голубом костюме, который так хорошо сидел, так идеально сочетался с ним. На фоне снега, что уже успел сложиться в небольшие сугробы вокруг, кожа Пола казалась ещё более светлой, почти фарфоровой. Щёки и нос были красными – то ли от мороза, то ли от того, что вытворил на сцене Джон. Волосы казались ещё чернее, как и ресницы – эти невозможно длинные, мокрые ресницы. Рот был слегка приоткрыт, с каким-то придыханием, губы выделялись почти алым на бледном лице.       Джон судорожно вздохнул и отвёл взгляд на мгновение. Мими не слишком утянула галстук, но дышать сейчас стало определённо сложнее. Он снова посмотрел на Пола и вдруг понял, что надо сказать хоть что-то. Хоть как-то разбить эту гулкую, звенящую тишину. — Клёвый костюм.       Джон выплюнул первое, что пришло в голову, и тут же пожалел об этом, видя, как Пол чуть щурит глаза, как брови встают домиком, как он морщится и хмыкает носом.       Услышав Джона, Пол расклеился.       Так буднично, так нелепо и просто. От этих обычных, глупых в этой ситуации слов, сказанных самым дорогим голосом на свете.       Он почувствовал, как в носу защипало, как комок, что он сдерживал в зале, совсем перекрыл дыхание в горле. И всхлипнул. А за всхлипом ощутил и то, как мокнут ресницы, как мир – и Джон – становятся смазанными.       Пол быстро провёл рукавом по глазам, но это лишь словно сорвало последнюю преграду, сняло первый слой слёз, за которым теперь потекло всё то, что накопилось за эти недели. Вся боль, весь страх, вся надежда – всё выплёскивалось наружу, не спрашивая разрешения.       Он видел, как Джон испуганно замер, а затем сделал осторожный, растерянный шаг вперёд. — Пол, Пол, я... — Джон положил руку себе на затылок, судорожно соображая, что сказать. — Ты прости, что столько внимания привлёк, ты же... Извини, ты, наверное, не хотел... — Джон... — Пол быстро замотал головой. Большего он выдавить не смог.       Плакал он совсем не от стыда, даже не от испуга. Плакал от такого невероятного облегчения, какого, наверное, не знал ещё никто. От того, как Джон всё ещё смотрел на него. От того, в насколько прекрасном, честном, уязвимом виде он передал Полу то, что тот так сильно мечтал услышать.       От того, что они оба здесь. Вдвоём. И никуда больше не бегут.       Он поднял мокрые глаза на Джона, шмыгнул носом и, всхлипнув, выдохнул: — Джон, я такой дурак. Такой, такой дурак! — Пол судорожно провёл ладонями по лицу, усердно утирая слёзы, которые всё текли и текли, не желая останавливаться. — Я не хотел, правда не хотел этого всего. Я не подумал, я так испугался, а потом понял, что зря. Что без тебя... Без тебя страшнее. Джон, прости, я просто... — Пол, Пол. — Джон выдохнул, и из его рта в морозном воздухе поднялось облачко тёплого пара. Оно повисло между ними на мгновение и растаяло.       Он шагнул к Полу, беря его лицо в свои ладони. Под теплом рук холодную кожу закололо. — Пол, не надо. Всё нормально, ладно? Я понимаю, почему ты испугался. Это я со своим... — Джон неопределённо помотал головой, пытаясь подобрать слова. — Со своим, в общем. Так резко на тебя налетел. Я просто... Я уже не знал, что делать, что думать. Не знал, как тебя переубедить... Как... Ну, вернуть. Прости, ладно? Я больше не буду ничего резкого делать, честно. Если ты решил, что не хочешь... — Джон. — Пол выдохнул и притянулся к нему, обнимая, кладя руки на спину, прижимаясь всем телом.       Руки Джона скользнули к нему на затылок, когда Пол опустил голову и ткнулся носом в его плечо. Пиджак пах морозом, немного пылью, табаком и, что удивило – лёгким, приятным парфюмом. Совсем не подходящим обычному Джону, но этому, сейчас – был в самый раз. — Джон, я хочу. — Голос Пола звучал глухо, приглушённо, но каждое слово было отчётливым, как удар сердца. — Правда, я столько думал об этом. Ещё когда ты... — Он запнулся, чувствуя, как горят щёки даже в этом холоде. — Ещё когда ты меня поцеловал. Я сразу понял. Понял, что хочу, что мне это нужно. Что ты мне нужен. И это было так... Так ясно, понимаешь? Так очевидно, что я совсем испугался. Такого раньше никогда не было, и я подумал... — Нужен? — Джон выдохнул, утыкаясь носом в волосы Пола, вдыхая их запах – лак, шампунь, парфюм. Он чувствовал, как становится невероятно легко. Как никогда раньше. Словно с него свалилось что-то невидимое и очень тяжёлое, что он носил на плечах, как казалось, всю жизнь. — Нужен, — твёрдо сказал Пол, поднимая голову и глядя Джону прямо в глаза.       Их лица сейчас были так близко, что он видел каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую мельчайшую деталь. И просто не мог поверить, что это всё происходит на самом деле. — И то, что ты... В песне... — А, это... — Джон неловко потупил взгляд в сторону, на снег, на свои туфли, куда угодно, лишь бы спрятать смущение. Но затем снова посмотрел на Пола, потому что не мог не смотреть. — Я всё не знал, как мне выразить всё то, что чувствую. Не просто заявить, а как-нибудь так, чтобы ты услышал. Чтобы понял. А у тебя музыкальный слух очень хороший. — Он слабо улыбнулся. — Так что там всё правда. Я тебя правда люблю. По-настоящему. Веришь?       Пол судорожно вздохнул.       «Я тебя правда люблю».       Джон его любит. Джон действительно всё ещё, абсолютно взаправду его любит.       Он отпустил его спину и благоговейно положил ладони на его щёки. Кожа под пальцами была холодной, но такой родной, такой правильной. Он глядел прямо в эти тёплые, карие глаза и чувствовал, как часто и надрывно колотится сердце. — Верю. — Голос вырвался шепотом, почти беззвучным в морозной тишине. — Верю, Джон. И я тоже тебя люблю. Мне кажется, я вообще впервые кого-то так полюбил. Раньше всё... Всё было не так. А теперь я чувствую, что значит любить. Мне больше никто не нужен, слышишь? Ни Джейн, ни кто-либо другой. Никто даже близко не сможет вызвать во мне то, что вызываешь ты. — Пол... — Джон выдохнул, не сводя с него глаз.       Слышать эти слова от него, от Пола, чувствовать тепло его ладоней на своих щеках казалось чем-то совершенно сюрреалистичным. Слишком хорошим, чтобы быть правдой. Но это была правда. Самая настоящая, осязаемая, тёплая.       Пол не ответил. Он смотрел на Джона ещё мгновение, чувствуя, как внутри всё дрожит и сжимается от трепета и радости. Как сердце готово выпрыгнуть из груди. Как время остановилось, замерло, затаило дыхание вместе с ними.       Тихо вдохнув, он притянулся ближе.       Оба судорожно выдохнули, и облачка тёплого воздуха смешались в одно, когда они прорвались через него и соприкоснулись.       Этот поцелуй был совсем не похож на первый. В нём не было страха, резкости, неожиданности. Не было борьбы. Только настоящая, щемящая нежность. Только осторожность, с которой они касались друг друга, словно боялись, что это может исчезнуть. Только признание. Только любовь.       Единственное, что делало его схожим с первым, так это слабый привкус слёз Пола. Но и тот теперь был совсем не горьким, не болезненным. Пол чувствовал, что слёзы высохли и в глазах, и на щеках, теперь чуть стягивая кожу, но это ощущение было почти приятным – напоминанием о том, что всё плохое, кажется, закончилось.       Его руки соскользнули с щёк Джона. Одна мягко сдвинулась назад, на его затылок, касаясь жестковатых от геля прядей, перебирая их, запоминая. Другая опустилась на плечо, аккуратно сжимая приятную ткань пиджака.       Джон же положил одну руку на талию Пола, чуть притягивая к себе, а вторую мягко разместил на его шее, касаясь мягкой, тёплой от быстрого сердцебиения кожи и чувствуя под пальцами мурашки. Пол действительно мелко дрогнул и отстранился на мгновение, быстро хлопая глазами и тихо вздыхая – слишком много ощущений сразу, слишком много счастья. Но быстро снова притянулся обратно, не в силах быть далеко.       Пол приоткрыл рот, прижимаясь чуть ближе, и Джон мгновенно углубил поцелуй. Его рука, лежащая на талии Пола, двинулась немного дальше – обвивая, останавливаясь на пояснице и прижимая ближе к себе. Пол улыбнулся в поцелуй, охотно подаваясь навстречу, чувствуя, как всё тело наполняется теплом, несмотря на мороз.       Вокруг, до смешного сценично, картинно, словно по заказу, стал падать снег. Крупные, пушистые белые хлопья подхватывались лёгким ветром, сверкая в свете, исходящем от школы и старых фонарей на парковке. Они опадали на волосы, на плечи, на ресницы, задерживались там на мгновение и таяли от жара разгорячённых тел.       Когда они наконец отстранились, то не расцепились. Стояли в снежном вихре, обнявшись, глядя друг на друга блестящими, влажными глазами. Слышали сбитое дыхание друг друга, чувствовали, как бешено колотятся сердца где-то совсем рядом.       И заулыбались. Одновременно. Счастливо. Беззащитно.       Джон притянул Пола ближе и стал трепетно осыпать поцелуями всё его лицо. Губы касались щёк, уголков губ, бровей, век, кончика носа, заставляя Пола по очереди жмуриться и тихо смеяться.       Пальцы Пола мягко поглаживали затылок Джона, наслаждаясь таким нежным, настолько долгожданным моментом, когда оба могут наконец выместить всю накопившуюся любовь. Хотя казалось, что целиком передать то, что они чувствуют, не выйдет и так. Это было слишком огромно, слишком всеобъемлюще.       В один момент Пол, хмыкнув, перехватил щёки Джона, сжимая их ладонями. Кожа под ними была тёплой, несмотря на снег и холод. Пол заулыбался, глядя на это немного удивлённое, такое любимое лицо, притянулся и быстро чмокнул Джона в губы. — Я... — Он начал, но вдруг замер, услышав за своей спиной звонкий щелчок.       Они оба вздрогнули.       Джон выглянул из-за плеча Пола и вдруг широко заулыбался, подмигивая кому-то. Раздался ещё один щелчок.       Пол быстро обернулся и тихо ахнул, заливаясь краской.       В паре метров от них, в дверном проёме запасного выхода, стоял Майк. Широко улыбался, глядя поверх своего фотоаппарата, подаренного на день рождения папой, и с которым Майк не расставался последние месяцы. — Ребята, ну вы просто созданы для обложек, — Майк хохотнул, опуская фотоаппарат и глядя вниз, рассматривая результат на дисплее. — Исторический момент, вообще-то. Мне немалого стоило всё это время дождаться его. — Майк! — Пол поджал губы, чуть хмурясь, и повернулся к брату.       Джон не пожелал расставаться и тут же обнял его со спины, положив подбородок на плечо. Пол вздохнул, но улыбнулся – сопротивляться этому теплу было невозможно. — Испугался, что нас заметёт? — Джон хмыкнул, поднимая одну бровь. — Конечно. — Майк снова рассмеялся. — Видите, сразу фотоаппарат взял, чтобы запечатлеть место происшествия. Вещественные доказательства. — Майк, — Пол выдохнул, на секунду закрывая глаза, а затем снова посмотрел на брата. — Чего ты хотел? — Ну, вообще-то там медляк собираются ставить. Я на кассеты глянул – там ваше любимое, вроде. — Майк хмыкнул, медля и окидывая их долгим, оценивающим взглядом. — Подумал, может, захотите прийти, раз уж вы... ну, вы.       Пол оглянулся на Джона, тот тоже посмотрел на него и пожал плечами. — Хочешь пойти? — Джон спокойно хмыкнул, не видя в этом никакой проблемы, а Пол заулыбался – от самой лёгкости этого вопроса. — На танец меня приглашаешь? — Приглашаю. — Глаза Джона блеснули. — Пойдёшь? — Пойду. — Пол кивнул, и когда Джон наконец выпустил его из объятий, взял его за руку, переплёл пальцы и потянул вслед за Майком обратно в здание.       Они шли по пустому коридору, держась за руки, и это было так просто и так правильно, что Пол не мог перестать улыбаться. Джон рядом. Джон держит его за руку. Джон любит его.       Всё остальное казалось таким неважным.       Майк шёл впереди, насвистывая какую-то мелодию, и Пол вдруг понял – то была та самая песня, что играл Джон. — Майк, — окликнул он брата. — Ты когда фотки проявишь? — А что, боишься, что некрасиво получилось? — Майк обернулся, ухмыляясь. — Боюсь, что красиво, — тихо ответил Пол, и Джон сжал его руку чуть крепче.       Они вошли обратно в зал. Их снова накрыло полумраком – только свет софитов теперь был слабо-розовым, тёплым, почти интимным. Смех, музыка, говор – всё это обрушилось на них привычным гомоном, но теперь это был не враждебный мир, где ты чувствуешь себя потерянным, а просто фон. Главным ощущением было тепло их ладоней, переплетённых пальцев, которые никто не собирался разжимать.       Пол увидел, как Майк убегает куда-то в сторону и там сразу утаскивает в толпу какую-то девчонку, что, кажется, ждала его. Пол улыбнулся этому виду – всё-таки уговорил. Майк, вечно ворчащий нос на романтику, сам стоял сейчас в обнимку с девушкой, и выглядел при этом совершенно счастливым.       Вокруг вообще все стали разбиваться по парам. Медленная музыка делала своё дело – даже самые застенчивые парни находили в себе смелость пригласить девчонку, а те, краснея, соглашались. Где-то среди людей Пол увидел Джорджа, который, к огромному удивлению, тоже стоял у столов рядом с какой-то светловолосой девчонкой. От вида Джорджа, гордо вздёргивающего нос и явно старающегося как можно чаще шутить перед ней, Пол едва не рассмеялся – но сдержался, только улыбнулся шире.       Вдруг свет в зале стал ещё чуть приглушённее, и из колонок потянулись первые аккорды.       И Пол, и Джон замерли.       Сердце дрогнуло и, кажется, замерло – мелодия была узнаваема с первых звуков. Элвис. «Не могу не любить тебя».       Танцпол сразу наполовину наполнился медленно движущимися в объятиях парами и не переставал становиться всё полнее и полнее. Девушки в блестящих платьях прижимались к парням в пиджаках, кто-то кружился, кто-то просто замер, уткнувшись носом в плечо.       Когда всё вокруг заполнилось нежным, бархатным голосом Пресли, Джон выдохнул, отцепился от Пола и вдруг встал прямо перед ним. Пол хлопнул глазами, а когда увидел, как Джон глубоко вздыхает и улыбается – смешливо, но за этим смехом прекрасно читалась неловкость, – внутри всё дрогнуло от умиления.       Джон протянул ему руку – до смешного официально, чуть церемонно, с лёгким поклоном. А затем улыбнулся чуть шире. — Разрешите пригласить вас на танец, мистер Маккартни?       Пол рассмеялся – счастливо, звонко, с блестящими глазами глядя на Джона – и вложил свою ладонь в его. — Разрешаю, мистер Леннон.       Джон заметно выдохнул и выпрямился, и в этом выдохе было столько облегчения, будто он всю жизнь ждал именно этого момента. Пол шагнул к нему, кладя вторую руку на плечо, чувствуя под пальцами мягкую ткань пиджака. Джон чуть замялся, но быстро положил свою ему на талию – осторожно, почти робко, словно боялся сделать что-то не так.       Пол тихо хмыкнул, и они мягко вплелись в толпу, аккуратно, неторопясь переступая с ноги на ногу, медленно кружась под неторопливые, сладко-любовные аккорды.       Пол мягко сжимал руку Джона, пока они молча глядели друг на друга. Вокруг все так же были увлечены лишь своими парами – редкий момент общей увлечённости, влекомой любовью. Никто не смотрел на них, не шептался, не тыкал пальцами. Только они двое в центре этого тёплого, розоватого полумрака.       Они одновременно, словно сговорившись, наклонились друг к другу, остановились в миллиметрах от лиц друг друга. Дыхание смешалось, тёплое, частое, живое. — Я люблю тебя. — Джон сказал это вполголоса, на выдохе, и Пол снова едва сдержал ком в горле. — Я люблю тебя. — Пол ответил так же. Той же формулировкой. Не хотелось говорить «Я тебя тоже» или что-то такое. Хотелось выразить всё честно, как оно есть. Без посредников, без сокращений. Просто: я люблю тебя. — Если будешь плакать каждый раз, как я тебя целую, то я перестану это делать. — Джон сказал это серьёзно, но затем тихо усмехнулся.       Пол вдруг понял, что глаза у него действительно всё-таки намокли. Однако он быстро сморгнул это, улыбаясь. — Не буду.       Джон хмыкнул и наконец снова сомкнул их губы, не останавливая неторопливого танца. Они двигались медленно, почти невесомо, под музыку, под шёпот голосов вокруг, под мерцание розовых софитов.       Когда они отстранились, Пол выдохнул и, чувствуя как никогда живых бабочек в животе, опустился щекой на плечо Джона. Закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущению этой близости, этого момента, этих неторопливых движений под, наверное, самое романтичное музыкальное сопровождение из всех возможных.       Рука Джона на его талии чуть сжалась, притягивая ближе. Другая – та, что держала его ладонь, – поглаживала большим пальцем костяшки.       Вокруг играл Элвис, пахло духами, пуншем и общим счастьем. Где-то смеялись дети, где-то учителя делали вид, что не замечают нарушений дисциплины. Где-то Майк, должно быть, впервые пробовал поцеловать девчонку. Где-то Джордж наконец-то перестал шутить и просто стоял, обнимая светловолосую незнакомку.       Но для Пола существовал только один человек. Тот, в чьих руках он чувствовал себя в безопасности. Тот, чьё сердце билось в унисон с его собственным. — Теперь всё хорошо, — прошептал он в плечо Джона, почти беззвучно.       Джон, кажется, услышал. Или просто почувствовал. — Теперь всё хорошо, — повторил он, касаясь губами его виска.       Пол улыбнулся, прижимаясь теснее.       Теперь страшно не было. Теперь они были друг у друга, и не имели больше ни малейшего желания отстраняться.