Флейта-позвоночник

Это была набережная в Берлине, название которой Эренбург не то, что не запомнил, а скорее из принципа не стал бы выговаривать. Он встретился с приехавшем в Германию к семье Пастернаком. Тот недавно женился на художнице Евгении Лурье – тихо, незаметно, и уехал вместе с ней к своим годом ранее эмигрировавшим родителям и сестрам. Они жили в Мюнхене, Борис же принял решение слегка поучаствовать в местной поэтической жизни, наткнуться на эмигрантов и просто советских путешественников. Выступать не планировал – была какая-то особая, пагубная для любого поэта нелюбовь у Пастернака к выступлениям. И вот, сейчас оба писателя шли по набережной с отвратительно сложным немецким названием. Борис восхищённо рассуждал о чем-то – то ли о немецкой поэзии, то ли о архитектуре, то ли о исторических улицах. Его глухой голос, тихий и наполненный какими-то неясными Эренбургу междометиями, звуками, звучал негромко, настолько, что Илья периодически не улавливал смыслов, тем более произнесенных с той извилистостью, с которой всегда говорил Пастернак. Эренбургу смутно припоминалось, что, кажется, в Берлине так же в это же время находился Маяковский. И ещё он знал, что где-то в 1921 году в очередной раз поссорились Борис и Володя. Как в проклятие, стоило об этом подумать, на горизонте появилась приметная высокая, плечистая фигура. Монументальность этой фигуры даже здесь, в Берлине, где это мог быть кто угодно, отдавала той самобытностью, благодаря которой перепутать идущего навстречу с кем-то другим было бы совершенно невозможно. Первым фигуру заметил Пастернак, – он всё и всегда замечал, привычка творца-созерцателя, – отчего замолчал. Долго всматривался, остановившись. Принципиально не шел далее. Эренбургу до невозможности захотелось дистанцироваться от этого места на ближайшие километра три, если не больше. Ибо одному только Богу известно, какой будет встреча спустя полтора года ссоры двух друзей. Так что Илья тактично отошёл на другой конец улицы на что Борис никак не отреагировал. Его это, в сущности, не интересовало. Маяковский через, казалось, считанные секунды оказался напротив Пастернака, совсем близко. Его лицо выражало неподдельную радость и такую же неподдельную нежность. Эренбург, пока не поздно, высмотрел ближайший трамвай. Этих двоих нужно было оставить вдвоем. Они всё равно не заметят его существования в ближайшие несколько часов. Или суток. Или вообще не вспомнят, что он ранее тут был. Но он где-то просчитался. Они заметили его попытку ретироваться.

***

Эренбург провел с ними целый день. И каждый час пытался найти приличный предлог, чтобы уйти. Приличного предлога не находилось. Маяковский говорил мало – как всегда после ссоры, разлуки и примирения с Пастернаком. Володя по большей части только внимательно, с какой-то безумной ласковостью смотрел и слушал. Борис же говорил много, тщательно, но опять как-то смазано и путано. Илья чувствовал себя дураком, который не понимает его речи, потому что Маяковский наверняка осознавал и практически впитывал каждое слово. Вечер привел их к литературному выступлению поэтов, где уже был записан Володя. С его подачи в список сразу после него добавили Бориса, хотя тот всячески отнекивался. Эренбург тут же облегчённо от них увильнул, сев посередине в зале, где-то рядом с Александром Бергом и ещё парочкой своих знакомых. Пастернак держался отдалённо, совсем не привлекая взглядов толпы. Маяковский же наоборот: с привычной для себя резкостью и грозовой монументальностью, совершенно противоречащей всему его поведению сегодня, вскочил на сцену и начал читать. Стихи были новые: о революции, о пролетариате. Каждый из них – политически пропитан. И ясное дело почему выбор пал именно на них: эмигрантская публика точно разразится слухами и, может, скандалом. Юные умы слушали Маяковского завороженно. Знакомые с его живым чтением ловили незнакомые интонации. Борис до сих мор смотрел на всё отстранённо. С одной стороны, их встречи после ссор всегда были негласным примирением, ведь они уставали существовать врозь. Но с другой... осадок оставался. Потому что причиной ссоры и стала вся эта чуждая Пастернаку коллективность, революционность, национализация словно самой поэзии. А Володя её сейчас, будто назло, выпячивал. После очередного стиха народ затребовал что-то из старого. Наперебой звучали предложения: «Флейта-позвоночник», «Облако в штанах», трагедия... Маяковский прервал их жестом. Голос, определенно точно созданный природой для декламации, разнёсся по залу приятным басом. Он поймал взгляд Бориса. Большая публика не заметила. Те, кто знал – заметил. Но не понял. Никто и никогда не понимал. Бог доволен. Под небом в круче измученный человек одичал и вымер. Бог потирает ладони ручек. Думает бог: погоди, Владимир! Это ему, ему же, чтоб не догадался, кто ты, выдумалось дать тебе настоящего мужа и на рояль положить человечьи ноты. Если вдруг подкрасться к двери спаленной, перекрестить над вами стёганье одеялово, знаю — запахнет шерстью паленной, и серой издымится мясо дьявола. А я вместо этого до утра раннего в ужасе, что тебя любить увели, метался и крики в строчки выгранивал, уже наполовину сумасшедший ювелир. В карты бы играть! В вино выполоскать горло сердцу изоханному. Не надо тебя! Не хочу! Все равно я знаю, я скоро сдохну. Маяковский резко оборвал себя. — Не люблю своей ранней поэзии. А вы всё «Флейту-позвоночник» да «Флейту-позвоночник», — он махнул рукой. — лучше прочту ещё из нового. Вот, например, «Прозаседавшиеся»... — он снова отвернулся, обратив внимание в толпу. Пастернак никак не отреагировал. Когда Володя закончил чтения, то исчез со сцены так же быстро, как и появился, оставив слушателей отходить от поэтического взрыва. Через несколько мгновений он возник перед Борисом. — Ты следующий выступаешь. Отказы, Боря, не принимаются, — негромко заметил Маяковский, схватив за руку и таща за кулисы. Сопротивляться смысла и желания не было. — Почему оборвал «Флейту»? Все были в восторге. — У тебя лицо какое-то постное. Совсем настроение читать отбило. Тем более любовную лирику, — буркнул Володя, проходя в закулисье. Сюда почти не проникал свет, от духоты тяжело дышалось, тишина висела звонкая и гулкая. — галстук отвратительный. Надо поярче, — наконец отпустив чужую руку, пробормотал задумчиво Володя. Его взгляд критически скользил по Пастернаку, видимо, выискивая, как же подчеркнуть сценический образ. — Чем тебя черный не устроил? — Всем, — в пару ловких движений галстук на шее у Бориса был развязан и убран куда-то в полутьме, слившись с каким-то из столов. Он не шевелился, не мешая, не прерывая Маяковского. Пусть. Какая, в конце концов, разница в цвете галстука. Через парочку резких движений, едва не удушивших, оказалось, что разница всё же имеется. Потому что идеи у Володи были сомнительного содержания. — Красный? Володя, серьезно? Красный галстук? Ты его ещё и завязал криво. Как узел, — критически оглядывая новый элемент одежды, Пастернак приподнял бровь. Настроение было ни к черту весь этот вечер. Хотелось вернуться в утро, в самое начало встречи и... Борис поднял взгляд на человека перед собой. И кощунством, святотатством, настоящей изменой собственной жене (пускай всего пару месяцев они были обручены) стал удар, пропущенный сердцем. И вот так всегда. Каждый их конфликт в итоге заканчивался так: в духоте, друг напротив друга, в полутьме. До выступления оставалось всего около двух минут, когда они потянулись друг к другу. Тёмно-синий пиджак Пастернака был безнадёжно измят чужими руками. Кто бы, черт возьми, сомневался, что этим всё закончится. — Володя... выступление, — выдохнул Борис в чужие губы, едва опомнившись. Спина упиралась в бетонную стену. От неё веяло холодом и рациональностью, которая у них определенно точно отсутствовала до безнадёжности.