Делим пополам

Дым от подгоревшего риса был первым признаком того, что день Чонгука начинается не очень. Вторым — оглушительный звук поп-панка, доносящийся из-за стены в гостинной. Точнее, из двери в его вторую спальню, которую вот уже три месяца арендовал Пак Чимин. Чонгук, в одних спортивных шортах и с взъерошенными после ночного монтажа видео волосами, замер в дверном проеме своей комнаты. В квартире пахло гарью и… ванилью? Он прошелся взглядом по открытому пространству. На его безупречно чистой кухонной столешнице теперь красовалась армия склянок с сыворотками и кремами. На его диване, купленном с такой любовью, лежал розовый плед с котиками. А по полу, будто кровеносная система нового организма, тянулись провода от зарядок, наушников и какой-то странной лампы в виде единорога. «Сосед» вышел из своей комнаты. Вышел — это громко сказано. Он выпорхнул. Чимин был в ярко-желтых носках с отдельным отсеком для большого пальца, в спортивных штанах и с маской для лица, из-под которой торчали довольные глаза. — О! Чонгук-сси, доброе утро! — его голос был неестественно бодрым для восьми утра субботы. — Я кашу готовил. Хотел? — От твоей «каши» сработала пожарная сигнализация в моем спящем мозгу, — хрипло пробормотал Чонгук, направляясь к кофемашине, своей последней крепости. — А, это… технические неполадки, — Чимин виновато потер шею. — Зато я испек печенье! Ванильное. В знак извинений. Он жестом фокусника достал с противня, стоявшего на его половине стола (условной, потому что Чонгук уже мысленно провел линию мелом), идеально круглое песочное печенье. Чонгук хотел отказаться, но живот предательски заурчал. Он взял. Оно было чертовски вкусным. — Спасибо, — неохотно буркнул он. — И можешь убавить… это? — он кивнул в сторону комнаты Чимина, откуда неслось: «WE ARE THE LAZY GENERATION!». — О, это мой утренний мотивационный плейлист! Без него я как сонная муха. Но для соседа пойду на жертвы! — Чимин скрылся в комнате, и музыка стихла, оставив после себя блаженную тишину. Так и шли их дни. Чонгук — ночная сова, график фрилансера, творческий беспорядок, сменяющийся приступами маниакальной уборки. Чимин — ранняя пташка, стабильный график в танцевальной студии, жизнерадостный хаос и патологическая неспособность мыть кружку сразу после чая. Они были антиподами. Чимин развешивал свои яркие носки на сушилке, и Чонгук содрогался. Чонгук оставлял после ночных сессий три пустых банки энергетика на столе, и Чимин смотрел на них с укоризной, как на трупы. Они спорили из-за температуры кондиционера (Чимин мерз, Чонгук изнывал), из-за очереди в ванную и из-за того, чей черед покупать туалетную бумагу. Но однажды вечером все изменилось. У Чонгука случился жесткий дедлайн, а ноутбук, его верный боевой конь, сгорел. Буквально. Задымился и умер. Чонгук сидел в темноте на кухне, уставившись в стену, ощущая, как рушится весь его проект и, кажется, жизнь. Из своей комнаты вышел Чимин. Он не порхал. Он осторожно подошел, поставил перед Чонгуком кружку с чем-то дымящимся (не чай, а какой-то травяной отвар с медом) и молча положил рядом свой новенький, мощный ноутбук. — Бери. — Я не могу взять твой… — Мне он сегодня не нужен. Я… планирую лечь спать рано. Смотреть сериал на телефоне, — солгал Чимин, потому что Чонгук знал — он засыпает не раньше полуночи. — Установи нужные программы. Давай, не упрямься, а то печенья не получишь. Чонгук посмотрел на него. На этого человека в дурацких свитере с оленями, который за три месяца успел заполонить не только его квартиру, но и как-то тихо, ненавязчиво, влезть в его жизнь. Который оставлял ему еду, если видел, что тот не выходил из комнаты. Который пытался танцевать в гостиной под его музыку, когда думал, что Чонгук не видит. Который сейчас отдавал свою самую ценную для работы вещь. — Спасибо, — сказал Чонгук, и это было самое искреннее «спасибо» за последние годы. — Не за что, сосед, — улыбнулся Чимин. — Мы же делим пополам. Квартиру, счета… и проблемы. С того вечера меловая линия на столе начала стираться. Чимин стал ставить свои сыворотки аккуратнее. Чонгук научился предупреждать, если будет работать ночью. А однажды, после особенно долгого и сложного дня Чимина в студии, он вернулся домой и обнаружил на столе тарелку с теплым ужином (заказанным, не без этого, но Чимин не должен был знать) и записку от Чонгука: «Ешь. И выключай мотивацию. Ты и так самый старательный». Чимин читал записку, сидя на диване под своим розовым пледом, и чувствовал странное тепло, которое не было от ванильного печенья или чая. Оно шло от тихой фигуры в наушниках на другом конце дивана, от ночника в виде единорога, который Чонгук теперь не прятал, и от простого слова «дом», которое наконец-то начало звучать правдой для них обоих. Прошло еще два месяца. Условная меловая линия растворилась окончательно, оставив после себя общую территорию, на которой носки Чимина мирно уживались с игровыми геймпадами Чонгука. Их совместное существование обрело ритм, похожий на импровизированный танец: они уворачивались друг от друга на кухне, передавали молоко и кофе, как эстафетную палочку, и научились общаться полусловами и полувзглядами. Но оставалась одна последняя крепость, куда не ступала нога соседа. Свои комнаты. Комната Чонгука была царством полумрака и мониторов. На стене — огромный экран, заставка на котором менялась от космических пейзажей до аниме-персонажей. На полках стояли не книги, а коллекционные фигурки, аккуратно расставленные под строгим углом. Беспорядок здесь был системным: стопки дисков, графический планшет, наушники на специальной подставке. Это было логово интроверта. Комната Чимина... Чонгук мог только догадываться. Он видел вспышки розового и бирюзового света, щель в дверях, когда оттуда доносился запах ладана или печенья, и слышал частый смех — Чимин постоянно с кем-то болтал по видео. Он представлял там что-то среднее между магазином экологичных товаров и гардеробной экстраверта. Все изменилось в дождливый вторник. У Чимина сломался кран в его личной душевой кабине. Не просто подтекал, а устроил настоящий потоп. — Чонгук-аааа! — его панический крик донесся из ванной. — Срочно! Помоги! Чонгук, оторвавшись от монтажа, обнаружил соседа по щиколотку в воде, с тряпкой в руках и выражением обреченного котенка на лице. Вода уже начинала вытекать в коридор. — Отключи воду! — скомандовал Чонгук, входя в режим кризис-менеджера. Он быстро нашел вентиль, и потоп прекратился. Чимин стоял, мокрый и жалкий, в луже. — Сантехник приедет только завтра утром... — пробормотал он. Наступила неловкая пауза. Ответ висел в воздухе, тяжелый, как дождевая туча за окном. — Можешь... воспользоваться моей, — наконец выдохнул Чонгук, указывая на дверь в свою, священную, ванную. — Только, пожалуйста, не трогай мои полки. И не передвигай шампунь с гелем местами. — Клянусь своими самыми пушистыми носками! — Чимин просиял, словно его не ждала ночь на диване с протекающим потолком. Пока Чимин плескался в чужой душевой, Чонгук, вооружившись шваброй и всеми полотенцами в доме, героически сражался с лужей. Он выжимал тряпки и думал о том, как странно защищать границы своей ванной, когда уже год делишь холодильник. Чимин вышел, укутанный в свой собственный, невероятно плюшевый, халат. От него пахло мятным шампунем Чонгука, и это было... странно интимно. — Спасибо, — тихо сказал Чимин. — Я... я приготовлю нам рамен. Самый вкусный! — Ладно, — кивнул Чонгук. — А спать... — он запнулся, глядя на промокший коврик в комнате Чимина. — На диване неудобно. Можешь... взять мой матрас. Я буду на футоне. Это было беспрецедентное предложение. Пустить кого-то в свою комнату — все равно что вскрыть черепную коробку и показать извилины. — Не нужно матрас, — Чимин покачал головой, и мокрые волосы хлестнули его по щекам. — Твой футон шире. Мы можем... поделить? — он сказал это так быстро и невнятно, словно предложил ограбить банк. — Я сплю смирно! Как сурок! Или нет, сурки вроде ворочаются... Но я буду стараться! Чонгук посмотрел на его искренние, немного испуганные глаза. Посмотрел на дождь за окном, на уютный свет лампы в гостиной и подумал, что холодный диван в одиночестве сегодня звучал ужасно депрессивно. — Только не пинайся, — сдался он. — И никаких разговоров. Я ненавижу болтать перед сном. — Молчок, — Чимин сделал вид, что застегивает молнию на губах. Вечер они провели за мисками с дымящимся раменом, который Чимин и правда сделал невероятно вкусным, и просмотром глупого комедийного шоу. Чимин хохотал, прикрывая рот ладонью, чтобы не шуметь. Чонгук лишь фыркал, но к третьей серии уголки его губ сами собой тянулись вверх. Когда пришло время спать, наступила новая волна неловкости. Они лежали на футоне, разделенные целым океаном одеяла, спиной к спине. Комната Чонгука казалась Чимину удивительно спокойной. Тикали часы, шумел системный блок, за окном шуршал дождь. — Чонгук? — тихо позвал Чимин. — Ты же обещал молчать. — Я знаю. Просто... спасибо. За все. Чонгук ничего не ответил. Но через несколько минут, когда дыхание Чимина стало ровным и глубоким, он осторожно перевернулся. Лунный свет через щель в шторах падал на лицо соседа. Без привычной улыбки, оно казалось удивительно спокойным и молодым. Чимин что-то пробормотал во сне и... перекатился, уткнувшись лбом в лопатку Чонгука. Чонгук замер. Он ждал, что это его раздражит, что ему захочется отодвинуться. Но вместо этого пришло странное, сонное тепло. Ощущение, что в его пещере, наконец, стало по-настоящему тепло и не одиноко. Утром Чимин проснулся первым. Он обнаружил, что обмотал себя, как лианой, вокруг Чонгука, а тот, вопреки всем ожиданиям, не оттолкнул его, а, кажется, даже придвинулся ближе, ища тепла. Чимин застыл, боясь пошевелиться, и просто смотрел. На ресницы Чонгука, на расслабленное выражение его лица, которое обычно было таким сосредоточенным. Когда Чонгук наконец открыл глаза, их взгляды встретились. Никто не отпрянул. В комнате стояла густая, медовая тишина, которую не хотелось нарушать словами. Первым заговорил Чонгук, его голос был хриплым от сна: — Ты все-таки пинаешься. — А ты храпишь, — парировал Чимин, не отводя глаз. — Врешь. — Почти не храпишь. Мило посапываешь. Как панда. Они лежали еще несколько минут, слушая, как за окном просыпается город. А потом Чимин осторожно спросил: — Так... сантехник сегодня придет. Я вернусь к себе. Чонгук помолчал, глядя в потолок, на котором от монитора играли световые зайчики. — Кран... может, и починят, — медленно сказал он. — Но... если захочешь посмотреть сериал или просто... не хочешь быть один. Дверь... — он сглотнул, — дверь в мою комнату теперь тоже делится пополам. Чимин ничего не ответил. Он просто уткнулся носом в плечо Чонгука и засмеялся. Тихим, счастливым смехом, от которого все внутри у Чонгука перевернулось и встало на свои места. Так они и лежали, пока не зазвонил будильник, напоминая, что за пределами их общего футона и дождливого утра существует еще целый мир. Но сейчас он казался таким далеким и неважным. Дверь в комнату Чонгука больше не закрывалась наглухо. Осталась щель — приглашение, негласное разрешение. И Чимин этим пользовался с осторожной, трогательной тактичностью. Сначала это были «несрочные вопросы». Постучит костяшками пальцев в дверной косяк, просунет только макушку, увенчанную повязкой с кошачьими ушками. — Чонгук-а? Ты не видел мой левый розовый носок? Он с вышитой клубничкой. — Нет, — бурчал Чонгук, не отрываясь от монитора. — Ищи у себя в стирке. — Я уже искал! Он, наверное, сбежал, потому что ему одиноко без правого... Ладно, не буду мешать! Потом появились «гостевые визиты». Чимин мог тихо войти, сесть в углу на пуф, принесенный из гостиной, и, свернувшись калачиком, читать книгу или листать соцсети. Он будто заряжался тишиной Чонгука, его сосредоточенностью. А Чонгук, к своему удивлению, обнаружил, что это молчаливое присутствие его не раздражает. Наоборот, фоновая энергия Чимина была... успокаивающей. Как мурлыканье кошки. Однажды вечером Чимин пришел явно расстроенный. Он не порхал, а волочил ноги. Молча поставил перед Чонгуком чашку какао с зефирками (уже выяснилось, что это слабость Чонгука) и плюхнулся на пуф, уткнувшись лицом в колени. Минуту, другую. Чонгук украдкой поглядывал на него. — Что случилось? — наконец спросил он, приглушив звук в игре. — Ничего, — прозвучало глухо из складок свитера. — Просто... сегодня на классе хореографии все делали фуэте, а я... как слон в посудной лавке. Преподаватель сказал, что у меня сегодня «не мой день». А у меня все дни должны быть «моими»! — голос его дрогнул. Чонгук откатил кресло от стола, развернулся. Он не умел утешать. Его методы поддержки были практичными: дать ноутбук, купить еды, убрать за ним лужу. — Покажи, — неожиданно для себя сказал он. Чимин поднял заплаканное лицо. — Что? — Это самое... фу-э-тэ. Покажи, что не получается. Может, я... со стороны увижу. — Ты? — Чимин фыркнул сквозь слезы. — Ты же ненавидишь танцы. — Я ненавижу твой утренний поп-панк. А на тебя... на тебя смотреть нормально, — пробормотал Чонгук, уже краснея от своей несвойственной сентиментальности. Чимин медленно встал, отодвинул пуф. Сделал несколько неуверенных движений, поворот, попытку вращения... и чуть не завалился на комод. — Вот видишь! — воскликнул он с новыми слезами на глазах. Чонгук, к своему удивлению, заметил деталь. — Ты перед поворотом смотришь в пол, — сказал он. — В играх, когда делаешь крутой маневр, нужно смотреть туда, где хочешь оказаться. И точка опоры... ты ее теряешь слишком рано. Попробуй держать корпус... вот так. — Он встал и неуклюже скопировал позу. Чимин смотрел на него с изумлением, слезы забыты. Потом медленно повторил. Сосредоточился. Взгляд — в точку на стене, корпус собран... И сделал. Не идеально, но уже не падение, а почти-вращение. — Получилось! — он засмеялся, ярко и звонко, и вдруг бросился обнимать Чонгука. — Спасибо! Ты гений! Чонгук застыл, похлопывая его по спине, чувствуя, как по его щекам разливается жар. Он пах какао и чем-то сладким, своим. Это было... приятно. С тех пор их ритуалы изменились. Теперь Чимин иногда показывал Чонгуку связки, спрашивая «а так?». А Чонгук иногда, очень редко, показывал Чимину черновые варианты своих монтажей или анимаций. И замирал в ожидании, наблюдая, как тот смотрит, затаив дыхание, его глаза горят настоящим восторгом. — Это нереально круто! Ты создаешь целые миры! И эти слова грели изнутри сильнее любой похвалы от заказчика. Однажды субботним утром Чонгук проснулся от странной тишины. Не было запаха подгорающей каши, не играл мотивационный плейлист. В квартире было пусто. На холодильнике магнитом в виде танцующего банана была прикреплена записка: «Уехал на мастер-класс в другой город! Вернусь завтра вечером. В холодильнике кимбап, который НЕЛЬЗЯ разогревать в микроволновке (я узнаю!). И сок. Не забывай пить сок. И про еду вообще не забывай. — Твой сосед-зануда.» Чонгук улыбнулся. Но к вечеру улыбка сошла с его лица. Квартира казалась огромной, пустой и ужасно гулкой. Звук клавиатуры эхом отдавался от стен. Он пытался играть в игру — не зашло. Включил фильм — было скучно. Даже его священная комната вдруг показалась слишком тихой, слишком стерильной. Он повалился на диван, накрылся тем самым розовым пледом с котиками (от которого теперь пахло Чимином) и осознал простую, оглушительную истину: он соскучился. Не по соседу. А по Чимину. По его смеху, по его дурацким носкам на сушилке, по его попыткам танцевать в проходе, по его заботам о том, пьет ли Чонгук сок. На следующий день, ближе к вечеру, Чонгук услышал ключ в замке. Сердце почему-то екнуло. Он сидел на кухне с ноутбуком, делая вид, что работает. Чимин ввалился с сумкой, усталый, но сияющий. — Я вернулся! О, ты жив! И даже, кажется, ел кимбап! — он указал на чистую тарелку в раковине. — Как дела? Скучал по мне? Он сказал это шутливо, привычно, не ожидая ответа. Чонгук закрыл ноутбук. Поднял на него серьезный взгляд. — Да, — сказал он четко. — Скучал. Здесь было слишком тихо. Чимин замер с курткой в руках. Его улыбка сползла, сменилась растерянностью, а потом — чем-то теплым и невероятно мягким. — Правда? — прошептал он. — Правда, — кивнул Чонгук. — И... я тоже кое-что приготовил. Не сожги. Он кивнул в сторону духовки, где внутри был готовый ужин — простой, но сделанный его руками. В ту ночь они снова делили футон. Но на этот раз не спиной к спине из-за неловкости. Они лежали лицом друг к другу, разделенные лишь сантиметрами темноты, и тихо разговаривали о пустяках — о мастер-классе, о новой игре, о том, как пахнет дождь за окном. И когда Чимин протянул руку, чтобы поправить одеяло, его пальцы на секунду коснулись руки Чонгука. И не отдернулись. А Чонгук понял, что они уже давно делят не пополам. Они делят целиком. Пространство, тишину, печенье, плохие и хорошие дни. И, кажется, само будущее, которое теперь немыслимо было представить по отдельности. Оно было общим, теплым и пахло ванилью и мятным шампунем. После той ночи, когда слова «скучал» и «правда» повисли в воздухе между ними, что-то сдвинулось. Не резко, а как будто последний засов тихо щёлкнул, открывая дверь, которая и так уже была приоткрыта. Прикосновения. Это было самым заметным. Раньше они существовали только в экстренных ситуациях — поддержать, чтобы не упал в лужу, похлопать по спине в порыве благодарности. Теперь же они стали... языком. Кратким, тихим, но предельно ясным. Чимин, проходя мимо Чонгука, работающего за столом, мог положить руку ему на макушку и легонько потрепать волосы, прежде чем исчезнуть на кухне с вопросом «Хочешь чаю?». И Чонгук не вздрагивал, не отстранялся. Он лишь чуть наклонял голову в эту ладонь, как котенок, и бурчал: «С имбирем». Чонгук, возвращаясь с ночной пробежки, замечая, что Чимин дремлет на диване перед включенным телевизором, не будил его. Он осторожно брал пульт, выключал экран, а потом накрывал спящего тем самым розовым пледом. Однажды, делая это, он задержался на секунду, поправляя прядь волос на лбу Чимина. Тот во сне улыбнулся и прошептал что-то невнятное. Границы комнат окончательно стерлись. Ноутбук Чимина теперь часто стоял на столе Чонгука рядом с его монстром-компьютером. А на пуфе в комнате Чимина прочно обосновалась любимая толстовка Чонгука, которую тот «одалживал насовсем», потому что в ней «пахнет спокойствием». Однажды Чимин пришел домой не просто уставшим, а опустошенным. Большая постановка в студии, которую он вел, была отменена из-за проблем с финансированием. Месяцы работы — коту под хвост. Он молча прошел в свою комнату и закрыл дверь. Не для того, чтобы позвать, а чтобы побыть одному — впервые за долгое время. Чонгук почувствовал эту тишину как физическую боль. Он стоял на кухне, сжимая в руке кружку, и понимал, что все его методы — практичная помощь, тихое присутствие — сейчас не работают. Нужны были слова. А с ними у него всегда была беда. Он подошел к двери, постучал. — Входи, — послышался глухой голос. Чимин сидел на полу, прислонившись к кровати, обхватив колени. В его комнате, такой яркой и забавной, сейчас висела серая пелена разочарования. Чонгук сел рядом, не касаясь его. Молчал, подбирая слова, которые не звучали бы фальшиво или пафосно. — Знаешь, — наконец начал он, глядя на полку с коллекцией дурацких носков, — в моей прошлой работе... был проект. Год работы. Анимационный ролик. Заказчик посмотрел черновик и сказал: «Мне не нравится стиль. Давайте все переделываем». С нуля. Чимин тихо повернул к нему голову. — И что ты сделал? — Взял и переделал. Потому что иначе не получалось. Потому что внутри было чувство, что эта история — моя, и ее надо рассказать, даже если клиент идиот. А потом... я нашел другого клиента. И продал ему уже готовый, переделанный вариант, вдвое дороже. Он помолчал. — Я не к тому, что все наладится само. Я к тому... что твой танец, твоя постановка — они твои. Они никуда не делись. Просто сцену пока нужно искать. А пока... — Чонгук неуклюже потянулся и слегка толкнул его плечом своим плечом, — пока мы можем пойти и скупить все печенье в округе. И устроить поминки по сцене. С сахарным крематорием. Чимин смотрел на него широко раскрытыми глазами. Потом губы его задрожали, не в улыбке, а в попытке сдержать новые слезы, но уже другого свойства. Он свалился на бок, положив голову на колено Чонгуку. — Ты ужасно утешаешь, — пробормотал он в его джинсы. — «Сахарный крематорий». Это жестоко. — Зато честно, — Чонгук осторожно опустил руку на его волосы. Они были очень мягкими. — И печенье будет. — С ванилью? — С чем угодно. Они так и сидели на полу, в растущих сумерках, пока грусть не растворилась в простом, теплом комфорте от того, что ты не один. Потом Чонгук встал, потянул Чимина за руку. — Иди, умойся. А я... я покажу тебе одну штуку. — Какую? — Секрет. Если расскажешь кому-нибудь — убью. Чонгук привел его к своему компьютеру, поколебался секунду и открыл скрытую папку. Там лежали короткие видео-зарисовки, наброски. На одном Чимин растягивался в гостиной, залитый золотым вечерним солнцем. На другом — смеялся, откусывая печенье, с крошками на губах. На третьем — сосредоточенно месил тесто, высовывая кончик языка. — Я иногда... снимаю, — смущенно пробормотал Чонгук. — Для практики света, движения... Это... это не.. просто... — Это красиво, — перебил Чимин тихо, не отрывая глаз от экрана. Его голос звучал прерывисто. — Ты меня... таким красивым видишь? Чонгук посмотрел на него, на отражение экрана в его широких глазах. — Я вижу тебя таким, какой ты есть, — сказал он просто. — А какой ты есть... это хорошо. Очень. Он не планировал этого говорить. Слова вышли сами, обходя все внутренние баррикады. Чимин замер, потом медленно повернулся к нему. В темноте комнаты, освещенные только монитором, они смотрели друг на друга, и воздуха между ними, казалось, не осталось вовсе. — Чонгук... — Да? — Тот сахарный крематорий... — Чимин сделал шаг ближе. — Может, отложим его? Ненадолго. И тогда Чонгук перестал думать. Он поднял руку, прикоснулся пальцами к щеке Чимина, смахивая несуществующую слезинку. Потом наклонился. И поцеловал. Это был не страстный, не драматичный поцелуй. Он был осторожным, вопросительным, как первый шаг по тонкому льду. Сладким от ванильного печенья, которое они ели час назад, и бесконечно теплым. В нем было все: благодарность за ноутбук, за печенье, за тишину, за утешение на полу, за то, что заполнил пустующую половину не только квартиры, но и жизни. Когда они наконец разъединились, Чимин не отстранился. Он прижал лоб ко лбу Чонгука, его дыхание было частым и теплым. — Наконец-то, — прошептал он с облегчением. — А то я уже думал, мне придется танцевать фуэте голым, чтобы ты обратил внимание. — Ты и так обратил на себя внимание, — хрипло сказал Чонгук, чувствуя, как улыбка, огромная и неконтролируемая, расползается по его лицу. — Своими дурацкими носками. И подгоревшей кашей. — Зато печенье у меня идеальное! — Это да. Они снова засмеялись, тихо, счастливо, в темноте, и поцелуй повторился — уже увереннее, уже не как вопрос, а как начало долгожданного, самого простого и правильного ответа. Ответа на вопрос, который они даже не решались задать вслух. Но теперь в нем не было нужды. Все и так было понятно.