Прекрасное далёко

10 июля 1985 года Июль в Дубовском в этом году выдался на диво жарким. Настолько, что после одиннадцати часов дня выйти на улицу было просто-напросто невозможно, если не хотелось, конечно, получить солнечный удар или задохнуться сухим знойным воздухом. Однако, к вечеру нестерпимая духота несколько спадала, и местная молодёжь — старшеклассники, студенты и молодые работники — всё же рисковала высунуть носы за пределы квартир, предусмотрительно охлаждённых вентиляторами. Ева исключением не являлась. Она вышла на улицу в семь часов вечера, когда было ещё душно, но, по сравнению с её обеденным походом в магазин за квасом, уже относительно неплохо. По крайней мере, ей хотя бы не хотелось сесть на ближайшую лавку и умереть. Прогулка от дома подруги до Дома Культуры была недолгой и даже приятной, несмотря на то, что её товарка Алина — пухленькая смуглая девушка с длинными чёрными волосами и узкими чёрными глазами — беспрестанно ворчала и жаловалась, что солнце «вот-вот её убьёт». Не убило. Дубовский Дом Культуры, находящийся в центре города, был, что называется, «старого образца»; построили его где-то в сороковых, а то и раньше. Больше всего он походил на маленький дворец, сделанный из белого сахара — с колоннами, завитушками, барельефом и двумя типичными советскими скульптурами — горнисткой и барабанщиком. Внутри всё было точно таким же белосахарным, как и снаружи: мраморным, сливочным, костяным, молочным, меловым, кремовым и лунным. Для вечера среды — да, будний день; да, лето, но всё же!.. — Дом Культуры казался слишком тихим, словно спящим. Спали многочисленные работники, походившие на вялых мух. Спали редкие посетители, замученные тридцатитрёхградусной жарой. Коротко стриженная кассирша с безучастным выражением лица лениво пробила два билета, сахарную вату и стеклянную бутылку ситро; на двоих вышло чуть меньше рубля. Ева с Алиной, поддавшиеся всеобщей закисшей сонливости, решили смотреть не так давно вышедший фильм «Опасно для жизни!», сидя в полупустом, тёмном кинотеатре, стены которого были увешаны портретами популярных актёров — Александра Абдулова, Владимира Высоцкого, Дмитрия Харатьяна и, конечно, Михаила Боярского… Помимо этого, висели и кадры из знаменитых фильмов — Ева узнала Царя и Шурика из «Иван Васильевич меняет профессию», Гешу Козодоева из «Бриллиантовой руки», Нину из «Кавказской пленницы» и Тоню с Анфисой из «Девчат». Алина знала только режиссёров — Леонида Гайдая и Юрия Чулюкина соответственно. Загудел кинопроектор. Начался фильм. Они ели липкую сахарную вату, пили ещё холодное, пузырящееся ситро и изредка, бывало, склонялись друг к другу, почти касаясь головами, и перешёптывались едва слышно, чтобы никому не мешать. После сеанса, длящегося полтора часа, Ева с Алиной неторопливо спустились по белоснежным, удивительно чистым ступеням, и вышли прямиком в неожиданно наползший уже закат, постепенно окрашивающий в кровавый-алый цвет яблоневые сады, раскинувшиеся подле Дома Культуры. Недолго постояли у входа, с любопытством рассматривая цветастые плакаты, налипшие на стены, и потихоньку, черепашьим шагом, двинулись дальше по аллеям, вглубь садов, а не туда, откуда пришли. Так и пропали в медленно сгущающихся сумерках, затирающих красное сначала сиреневым, а затем чёрным. — Знаешь, кто афишу рисовал? Когда они прошли сады и дошли до поворота, то Алина остановилась, убедилась, что рядом никого нет и, порывшись в большой чёрной сумке, плотный ремень которой был перекинут через плечо, выудила оттуда маленькую жёлтую зажигалку и пачку новомодных сигарет «Космос» с фильтром. Сначала закурила сама, потом предложила сигарету Еве. — Не стоит, — вежливо отказалась та, хотя курить ей очень хотелось, — мало ли, увидит кто… Комсомолкам не положено. Так что там с афишей? Алина понятливо хмыкнула и убрала пачку обратно в сумку. Они снова тронулись, сами не зная, куда им надо, не стали даже это обсуждать. В конце концов, лето, занятий в университетах нет, практика давно кончилась, на работу завтра не надо… Они культурно отдыхают в другом городе, посмотрели хорошее кино, а теперь идут — просто бредут, куда глаза глядят, безо всякой цели. — Ни пить, ни курить, ни трахаться… Помню-помню, всё самое интересное у вас запрещено. У тебя, кстати, спрашивали, сколько Устав ВЛКСМ стоит? Я в своё время на этом погорела, сказала, что пять копеек… — Алина хихикнула; Ева взглянула на неё с ласковой укоризной, — Ладно-ладно. Всё. Больше никаких шуток про красные галстуки. Про афиши… У нас в училище композицию такой смешной дед преподавал, я тебе рассказывала как-то, Гвидон Вишневский звали его. Жаль, на постоянку не остался, всего лишь на замену вышел, по знакомству. Рисует странно, конечно, но очень здорово. Своеобразный такой. Так вот, а афиша эта… В композиции, рисунке и живописи Ева мало что понимала, ровно как и Алина — в языкознании, литературоведении и фольклористике, но беседовать им нравилось, а подробно объяснять то, что знала одна и не знала вторая и вовсе было каким-то отдельным сортом удовольствия, доступным людям, страстно увлечённым своей профессией, как и было в их случае. Разговор от одной композиции, той, что принадлежала художникам, плавно перетёк к другой, той, что принадлежала филологам. Загасились фонарные знаки. Мимо прошмыгнула пёстрошёрстая кошка. — …может, и правда к чёрту галстук на сегодня — зайдём всё-таки в магазин, возьмём грушевого сидра, и… Они сделали большой крюк по району и за минут сорок добрались до дома Алининых бабушки и дедушки, в котором жили последние три дня. Старички уехали на дачу и попросили внучку, учащуюся в Москве, приехать ненадолго, приглядеть за котом и цветами. Алина согласилась, правда, предупредила, что будет с подругой; дедушка с бабушкой не возражали. Под окнами густо цвели акации в синих клумбах из автомобильных шин, у подъезда скромно ютилась хлипкая на вид скамейка с облупившейся краской на спинке, а через дорогу высилась новёхонькая детская площадка с горками, качелями, песочницей и турниками. Ещё чуть дальше — всего метров двадцать — влекуще мерцала начищенная до блеска магазинная вывеска. До закрытия оставалось всего ничего, стоило поспешить. Это был единственный магазин в их районе, который работал допоздна, все остальные были давно уже закрыты. Жара наконец спала. Дышалось легко, свободно… Ева и сама не поняла, что произошло. Из-за поворота неожиданно вырулила огромная чёрная иномарка и, не сбавляя скорости, ринулась прямо на них, уже сделавших первый шаг на дорогу. Алина вдруг больно ухватила её за левое плечо и с недюжинной силой дёрнула назад, практически впечатывая в себя; обе пошатнулись, но всё-таки устояли. Громко взвизгнули шины, противно пахнуло палёной резиной, машина резко затормозила в полуметре от них, обдав с головы до ног тяжёлой, удушающей волной — и пыли, и мерзотно кислого ужаса, и впитавшегося за день в асфальт летнего жара, и… И Ева внезапно поняла, что непрожёванным криком вторит визгу тонированной, гладкой махины, отчего-то показавшейся ей сильно похожей на акулу, если бы у акулы, конечно, могла быть чёрная кожа. — Вы чё — слепые, мать вашу?! Сказились совсем? Охерели под колёса кидаться! Реально жить надоело… У Евы комично отвисла челюсть. Её обожгло гневом, в глазах всё помутилось от нахлынувшей злобы, и она, ничего не видя перед собой, сердито закричала в ответ. — Сам ты слепой! Сволочь, скотина! С-собака!.. — она запнулась и дважды моргнула, прогоняя густую поволоку липкой ярости с глаз; правда, «собеседника» всё равно не видела, слишком уж темно было, — Сам не видишь, куда едешь?! В иномарке помолчали. Потом пробасили чуточку растерянно: — Вот малолетки охамели совсем… Ты чё борзая-то такая, язык лишний, что ли? Ева сжала руки в кулаки так, что ногти оставили белые лунки на коже ладоней. Дым мелко вьющихся рыжих волос неприятно касался вспотевшей шеи, щекотал виски. — Сам охамел! Нашёлся тут… Козёл сраный, чтоб у тебя твои права купленные отобрали и знаешь, куда засунули?! «Собеседник» страшно заинтересовался и спросил с живейшим любопытством, ясно различимом в внезапно повеселевшем голосе: — И куда же? — В жопу, — совершенно спокойно объявила Ева и наконец выдохнула; напряжённые плечи несколько расслабились, и сама она будто сдулась, потеряв запал, сделалась меньше ростом, — понял? — Понял, — согласился он, и Ева вознегодовала снова, когда поняла, что козёл и правда над ней смеётся, — слыш, малая, а тебя звать как? — Как надо, — поспешила огрызнуться, чувствуя, что задушенный гнев всё ещё горячо клокочет где-то в груди, поднимается выше, поджигает горло… — вали нахер отсюда, осёл! Чтоб тебя расшибло о ближайший столб… Дворник с утра метлой соскребёт… Осёл не удержался и всё-таки расхохотался — таким рокочущим, низким, совершенно мужским смехом. Ева, если подумать, раньше подобного никогда не слышала; вернее, она думала, что не слышала, но позже, отойдя, могла бы сравнить этот смех со смехом Сергея Чонишвили, знаменитого советского мастера озвучки. Сейчас, конечно, ей было совсем не до этого. Они с Алиной, не сговариваясь, бросились, как и собиралась пятью минутами ранее, к детской площадке. Хохот всё не смолкал и не смолкал, но мгновением позже, стоило им лишь ступить на другую сторону — потонул в рёве разбуженного мотора. «Акула», сыто урча, с грохотом умчалась в гулкую, огненную черноту. Алина облегчённо выдохнула. Ева всё-таки расплакалась; хлынули злые слёзы. Ей, хорошей девочке из приличной семьи, отличнице и комсомолке, уж точно не пристало ругаться с кем ни попадя посередь дороги, да ещё и так ужасно, так бескультурно… Было страшно и стыдно, вновь стало душно, совсем нехорошо… — Раньше со мной никогда такого не случалось, — пробормотала она растерянно и, встряхнувшись, с силой растёрла заалевшие щёки и зарёванные глаза, пытаясь привести себя в чувство. Руки безвольно упали по швам, и Ева, разгорячённая перепалкой, с удивлением поняла, что дрожит — мелко так, как декоративная собачка. Алина перехватила её ладонь и крепко сжала повлажневшие от волнения пальцы, бледные и дрожащие, в своих, смуглых и спокойных. — Ничего страшного, — сказала она севшим от пережитого страха голосом, — случается. Он сам виноват. Пойдём, возьмём сидра. Грушевого, как ты любишь!.. И сколько бы Ева не оборачивалась назад, дорога оставалась всё такой же мирной и пустынной.