the flower of my silence

      Вязаный серый кардиган на несколько размеров больше, что так и норовил соскользнуть с плеча, покрывала лёгкая вуаль пыльцы. Хёнджин, пытаясь убрать её кончиками пальцев, растёр только сильнее и сдался. Один-ноль в пользу полевых ромашек. Он, признаться, всегда им проигрывал.       Но в чём был хорош Хёнджин — так это в молчанке. Не из желания. Будь возможность — он бы говорил не переставая. Только вот вывеска у прилавка, выведенная каллиграфическим витиеватым почерком директрисы, гласила: «наш чудесный флорист немой, просим относиться с терпением и уважением». И не менялась надпись последние два года, как Хёнджин устроился в этот небольшой, но очень уютный цветочный магазин.       Но запах здесь был не просто цветочный — ностальгический. Как воспоминания, которыми не с кем поделиться. В помещении всегда стоял душистый аромат земли после дождя, свежей мяты и лёгкой грусти увядания. Последнее, кажется, ощущал только флорист.       По крайне мере клиенты не жаловались — брали упакованные в крафт-бумагу букеты, зачастую даже не прощаясь, и уносили прочь, оставляя за собой только звон дверного колокольчика и гулкую тишину после. Иногда по коже шли мурашки от странного холодка. И непонятно, рвался тот из холодильников для цветов или изнутри.       Кончики пальцев, шершавые и мозолистые, невесомо перебирали листья филодендрона на подоконнике, протирая каждый с небывалой тщательностью. Движения, отработанные годами до автоматизма, необязательно даже включать голову — Хёнджин закрытыми глазами мог сделать от стойки три шага вперёд, два налево и, протянув руку, ощутить скользкую поверхность листьев растения, за которым сейчас сосредоточено ухаживал.       И было в цветочном магазине всегда приветливо, ухожено, красиво, с нотками творческого беспорядка. Да только бездушно. Будто смотришь через мутное стекло. Хотя всё, казалось бы, как всегда: полив, подрезка, составление цветочных композиций из практичной, но разочарованной в бытие мысли «что обычно берут» — шаблон безотказный, но до боли утомивший сердце, лежащее к искусству.       Ритуалы, доселе приятные, сейчас просто коротали время. Хёнджин, вытирая влажные ладони о светлый фартук, направился вдоль витрины к нескольким суккулентам, которые давно не навещал. Они ему нравились больше всего на самом деле. Может потому, что напоминали самого себя — не любили грубость.       Для этих маленьких, казалось бы, совсем не капризных растений важна была мягкая вода без примесей. Только такая. И порой ему, флористу, тоже хотелось нежной, ласковой простоты. Хёнджину начинало казаться, что вместе с ними он становился частью интерьера: живым, дышащим, но безмолвным декором, перемещающимся с места на место бесцельно.       Мир вокруг продолжал движение, полный красок и ароматов. Симфония жизни. А его собственный был бесшумен. И даже цветы — отдушина с самого детства — стали пёстрым фоном для мертвенной тишины где-то глубоко внутри. И с каждым днём эта бездна пускала корни, срастаясь с телом, втягивала то в зияющую пустоту.       Хёнджин, поливая суккуленты, словил своё отражение в стекле витрины. Русые волосы на лбу были в беспорядке, очки съехали на нос, а пухлые сухие губы сомкнуты в тонкую напряжённую линию. Как и всегда, если рядом никого. При клиентах всё же нужно держаться более дружелюбно.       Беззвучный выдох вырвался сам собой, выпуская из тела усталость. Опустившись на корточки, Хёнджин подхватил ящик с белыми ромашками, с которых, в общем, и начинал разбирать новую поставку, но отвлёкся. Красивые, чистые, никогда и ничего не требующие. Но и от них сегодня ничего не трепетало.       Поднявшись на ноги, взгляд резко упёрся в человека, стоявшего аккурат напротив. Отделяло их двоих только тонкое, идеально чистое стекло. Карие глаза медленно прошлись по фигуре, цепляясь взглядом то за белое худи, то за вытянутое в удивлении лицо, то за блондинистую прядку, сползающую из-под капюшона на ореховые глаза.       А затем случилось что-то неописуемо странное. На чужих губах-сердечках расползлась глупая, неловкая улыбка. Такая, что Хёнджин на секунду ослеп — или это солнечный зайчик в глаза ударил? Давно он не видел такого искреннего, абсолютно детского и невинного тепла в чертах незнакомцев. К щекам прилил жар, а сам Хёнджин застыл неподвижно с ящиком ромашек. Ресницами хлопал, завороженный. А человек через стекло активно жестикулировал, указав сначала на себя, потом в сторону двери, и двинулся ко входу.       Хёнджин спешно донёс ромашки до прилавка, оставив на полу, как раз ко звону колокольчика за спиной. Дверь распахнулась, впуская в безликую тишину цветочного магазинчика не просто очередного клиента, а вихрь солнечного света на пару с шумом городской суеты.       — Вы мой спаситель! — воскликнул парень, заправляя за уши волнистые блондинистые прядки. — Я всё думал…       Он замер, в метре от флориста, бегая глазами от сдержанного, но приветливого лица к вывеске на стойке.       — Прошу прощения, — тон стал тише и растеряннее. Взгляд соскользнул к золотистому бейджику на фартуке. — Хёнджин… — клиент, пройдя стадию шока, чуть расслабился. — Я подготовил подарок для сестры, у неё день рождения сегодня, — начал объясняться он, — но не мог найти, что-то в дополнение, не понимал, что же может подойти, а потом вы с ромашками, — запинался парень в собственном рассказе. — И я понял!       Он тяжело выдохнул, словно сбросил с плеч невидимый груз. Чуть приосанился, поправил мятое худи и начал накручивать короткую прядку чёлки на палец, осматривая ассортимент цветов. Глаза разбегались, совсем не понимая, что же лучше выбрать.       Флорист узнал этот взгляд сразу. А вот улыбку, которой снова одарил его этот солнечный парень — нет. Та была смущённой, слегка виноватой.       — Я простоял у витрины десять минут, представляете? — а Хёнджин и не заметил, увлечённый рутиной. И сколько же всего он таким образом упускал? — Как дурак. Но увидел вас, и всё сразу встало на свои места.       Флорист в ответ запоздало кивнул, стараясь контролировать ползущую на лицо ответную улыбку. Та с каждой секундой становилась всё более кривой и неловкой от количества приятных вещей, что болтал этот очаровательного вида парень. Хёнджин провёл ладонью по фартуку, собираясь с мыслями. Ощутил под тканью на кармашке рабочий блокнот, с помощью которого обычно и говорил с клиентами. Но конкретно сейчас это казалось лишним. Рука так и не достала его. Вместо этого он медленно кивнул, выученным жестом попросив подождать пару секунд, прежде чем он сможет что-то предложить.       Взгляд по клиенту скользнул более ясно, понимающе. Хёнджин видел его по-новому.       На худи яркий персонаж из старого мультфильма, волосы слегка примяты капюшоном и запутались от ветра, глаза терпеливые цвета мёда смотрят неотрывно.       Солнце. И ему нужны такие же тёплые, обжигающе-ласковые цветы. Мысль ударила неожиданно, вызвав у Хёнджина сдавленный вдох, будто подавился. Впервые за недели — месяцы? — он думал не вымученным шаблоном, а образом. Таким, который вспыхивает для кого-то конкретного, особенного.       Флорист повернулся и заглянул в холодильник с видом профессионала, знающего, что и где находится. Пальцы, только-только перебиравшие листья без интереса, ожили. Потянулись не к первым попавшимся цветам, а вполне себе осознанным жёлтым тюльпанам, которые Хёнджин мысленно называл «солнышками» за цвет и значение. Нет, слишком просто. Композиция будет, хоть и интересная, но обычная. Альстромерия? Уже ближе, будет пышно, но…       Он обернулся, заметив на себе заинтересованный и ожидающий взгляд. Жестом тонкой ладони пригласил подойти поближе, параллельно выуживая из кармана блокнот. Оперевшись на витрину холодильника, аккуратно написал на чистом листе фразу.

«Какая она?»

      Клиент, мигом прочитавший надпись, тут же подскочил, как заведённая юла, будто только этого вопроса и ждал.       — Оливии семнадцать, она очень яркая и добрая, — затараторил парень спешно, будто готовился. А в голосе звучало такая нежность, что затопила бы целый континент. — И животных обожает, у нас две кошки и кролик, если это важно.       Важно. Очень. Его маленький, привыкший к тишине мир, буквально переворачивался под натиском этого человека. Рушился и собирался за секунды. Ведь клиенты обычно и не думают о таком, совсем забывая, что цветы — в первую очередь о чувствах. Самых тайных и честных.       Хёнджин, не поворачиваясь, кивнул. А плечо само собой дёрнулось от приторного, тянущего внутренности желания узнать и услышать всё-всё, что расскажет этот солнечный незнакомец. А он ведь так и не представился.              Выводя на весу буквы, флорист старается писать их как можно чётче, нажимая на карандаш дрожащими пальцами сильнее. На следующей странице от такого наверняка останутся вмятины.       

«Лилии ядовиты для кошек, ирисы тоже. Их лучше избегать».

             Клиент, заглянув через плечо, тихо ахнул:              — Боже, я и не знал! А Оливия очень любит ирисы, — вздохнул он, теребя шнурок на худи. — Спасибо, что предупредили, — печаль длилась недолго. — Вы чудесный!              Комплимент обжёг кончики ушей, которые Хёнджин поспешил скрыть за русыми прядками. Спешно перевернул страницу. Самый главный вопрос, и он сможет приступить к работе. В голове крутилась сотня и одна идея, которую он мог бы предложить этому парню.       

«Что она любит? Цвет, запах?»

      И наконец флорист обернулся. А клиент тут же оживился, рассматривая цветы за спиной Хёнджина, будто искал в них ответ на свой вопрос.              — Она любит всё милое, нежное, — протянул он лелейно. — Тёплые оттенки, а запах… — задумавшись, парень втянул воздух и дёрнул носом от ударившей мяты. — Лёгкий, ненавязчивый. Знаете, как после дождя.              Хёнджин замер. Почему-то в словах этого незнакомца было всё. Тишина, запах и весь его маленький, доселе безупречно пустой мирок. Сердце забилось в птичьем ритме, доставая до самой глотки, а кончики пальцев горели, как ошпаренные. Он дёрнулся и отложил блокнот на стойку. Действовать нужно было интуитивно.              Флорист усадил парня на собственный стул за прилавком, от чего тот удивлённо ойкнул, а сам направился к морозильному помещению с небывалой уверенностью в том, что собирается сделать. Естественно, нежно и мило, как и хотел клиент.       Прихватив несколько стеблей кустовых роз, он проверял бутончики. Те, кремово переливаясь на свету холодных ламп, выглядели свежо, а благоухали так хорошо, — чем-то фруктово-пряным — что тотчас хотелось попробовать их на вкус.       Что-то тёплое разливалось в груди, когда Хёнджин, вооружившись секатором, сосредоточено очищал стебель от колючек. Да, это было обязательной частью процедуры подготовки, но сейчас он делал это для конкретных рук, которые не должны пораниться.       Несколько пышных соцветий, уже подготовленных, Хёнджин вынес, оставляя на прилавке и вернулся к холодильнику. Уставился на обилие цветов, прикидывая подходящие для композиции. Персиковые эустомы попались на глаза случайно, но очень вовремя. Хёнджин, придерживая стебли, сделал скошенный срез прямо в контейнере, чтобы воздух не успел просочиться. Движения заученные, профессиональные, но в них было больше искренности, чем в десятках составленных букетов до.       У стойки Хёнджин разбавил тёплую гамму белым облаком гипсофил, обрамляя розы и эустомы. Но чего-то не хватало. Акцента, может? Из-за смежности оттенков всё сливалось. И флорист, вдохновлённый, отчаянно искал глазами возможную веточку-цветочек. Но его отвлёк голос:       — А я так и не представился, — запрокинув голову, клиент смотрел на Хёнджина с высоты своего стула снизу вверх. — Я Феликс. Теперь знакомы.       Феликсфеликсфеликс. Звучно, солнечно. Хёнджину опять луч на линзы очков попал. Он спешно поправил их, рассматривая довольное, сияющее нефильтрованным счастьем лицо. И этот человек секунду назад был совершенным незнакомцем. А теперь кажется, что флорист знает его всю жизнь. И всему виной одно имя из шести букв.       И его озарило. Встрепенувшись, как птенчик, Хёнджин ушёл к противоположному от стойки углу, нащупывая несколько соцветий фрезий. Более фактурные, яркие на фоне воздушной композиции. Идеально.       А не будут ли опасны домашнего зоопарка Феликса? Флорист перетирает тоненький стебелёк, перебирая в памяти рекомендации для животных. Но, ничего не критичного не вспомнив, выдохнул, сжал их покрепче и вернулся к букету.       И пока Хёнджин колдовал над цветами, составляя композицию, Феликс с замиранием сердца наблюдал за работой его умелых рук с длинными, заботливыми пальцами, что так трогательно оглаживали каждый лепесток, поправляя его для презентабельности. В этом действе была особая магия, которая не позволяла отвести глаз. Ничего лишнего, только смысл в каждом вложенном непроизнесённом слове и соседстве ажурных пышных бутонов.       — Вы… — восхищённо прошептал Феликс на грани слышимости, будто сам себе. — Это не просто букет. Это искусство, Хёнджин.       Флорист, вздрогнув, метнул взгляд вниз, где сидел клиент. Они, не мигая, смотрели друг на друга с пару секунд. И в чужих ореховых глазах не было былого любопытства, как у человека не ведающего, но заинтересованного. Только понимание всей той сути, что вспыхнула в груди Хёнджина и проросла букетом для сестры Феликса. Искреннее, щемящее внимание к деталям, которого так не хватало.       Губы пересохшие приоткрылись, будто слова рвутся наружу. Но вслух они никогда не будут произнесены. Хёнджин чисто физически не приспособлен. Но тот пожар внутри, что зажёг незнакомец этим солнечным днём, хотелось хоть как-то продемонстрировать. Даже не Феликсу конкретно, а всему миру, что успел погасить его пыл творить.       Упаковав букет в пыльно-розовую крафт-бумагу, Хёнджин под хрустящий шелест заученно затянул его широкой сверкающей лентой, составив не сложный, но выразительный бант. Феликс в это время уже расплачивался, доставая из кошелька количество купюр, что наскрёб в блокноте флорист.       Хёнджин трепетно, почти застенчиво протянул готовый подарок в руки Феликса. Пальцы подрагивали от переизбытка чувства. Клиент принял букет бережно, как хрустальную вазу, крепко прижал его к груди, практически скрываясь за пышными цветами, вдыхая ненавязчивый, нежный аромат. Улыбка розовых губ была тише самой первой, но в сотню раз теплее — хотя, казалось бы, куда уж?       — Оливия будет в восторге, — прошептал Феликс, перебирая кончиками пальцев края умилительного бантика. Поднял взгляд, такой сияющий, что минусовое зрение Хёнджина начинало активно прогрессировать в этот момент. — Это самый очаровательный букет, который я когда-либо видел. Спасибо вам большое.       Последнее прозвучало более застенчиво. У Хёнджина по щекам расплылся тёплый румянец.       И в тот самый момент флорист осознал две фундаментальные вещи: он всё ещё может творить, вопреки всем убеждениями мира в обратном. И вторая, головокружительная и почти пугающая: он хочет, чтобы этот солнечный человек с глазами цвета янтарного мёда возвращался снова и снова. Пусть даже за букетом сестре, матушке, возлюбленной. Только чтобы задержался подольше и позволил показать изнанку своей немой выстраданной пустоты, где из секретов были только цветы со значением «любовь».       Ещё несколько раз поблагодарив, Феликс направился в сторону выхода, иногда нелепо покачиваясь от тяжести букета. Обернулся на пороге и, поймав взгляд Хёнджина, всё ещё следящий за ним, поднял руку в лёгком прощальном взмахе. И, указав сначала на букет у себя в руках, а затем на флориста, соединил эти жесты ладонью на сердце. На его нелепом немом языке это значило что-то милое. Хёнджин это почувствовал самым нутром.              Колокольчик был единственным звуком, что проводил его. И снова гулкая пустота и тишина. Только в этот раз она была наполнена пряным запахом кремовых роз и улыбкой человека, перевернувшего весь хёнджинов мир.              А под ногами флориста ждали полевые ромашки, струящиеся надеждой и искренностью каждым белёсым лепестком.              Следующие несколько дней Хёнджин был сам не свой. Работу он выполнял так же точно, как и всегда. Букеты были чудесны, желания клиентов предугаданы. Но уже не безликие. Флорист вкладывал в каждую из композиций что-то своё, личное. И зачастую так или иначе цветы были тёплых оттенков, как тающее на жаре мороженое. А запах пряных кустовых роз стал преследовать его повсюду, будто впитавшись в стены магазинчика, одежду и самую душу.              И он ругал себя за эти мысли в свободное время, за навязчивые разглядывания проходящих людей за витриной. Надежда — сорняк, прорастающий в самых неожиданных местах. И в тихом мире Хёнджина ему не рады, даже если что-то внутри и сдвинулось с места.              Он был занят поливом бальзамина, гревшегося на солнышке в маленьком горшочке. Этой малышке нужен был каждодневный уход, и флорист всерьёз задумывался о пересадке пёстрых розовых цветов в местечко попросторнее. Тогда-то и увлажнением почвы можно заниматься реже.       Прикидывая варианты подходящих горшков, Хёнджин не сразу услышал звон дверного колокольчика и солнечный вихрь, что последовал за ним. Отозвался, только когда услышал знакомый — желанный — голос:              — Хёнджин! — флорист обернулся, мелко вздрогнув. Излюбленный кардиган от резкого движения съехал с плеча. — Я с подарком.              Феликс вошёл, склонив голову. Худи в этот раз было в цвет сегодняшнего неба — нежно-голубое. Блондинистые волосы больше не прикрывал капюшон. Отросшая чёлка, сбившаяся от весеннего ветра, ниспадала крупными волнистыми прядками на лоб. К груди он прижимал какой-то предмет в крафтовой бумаге и телефон, то и дело проверяя, чтобы вещи не выскользнули из рук.       Вопросительно приподняв брови, флорист вернулся к стойке, тут же копошась в поисках блокнота. Феликс же подошёл и без стеснения протянул Хёнджину свой телефон с фотографией.       — Видите? — Феликс согнулся над прилавком, оказываясь в опасной близости. Тыкал маленьким пальчиком в экран. — Она сказала, что цветы пахнут заботой, представляете? — заправляя чёлку за ухо, он добавил тише: — не знал, что цветы могут так пахнуть.       С позволения владельца флорист взял телефон в руки, рассматривая снимок. На нём была девушка, совсем ещё молодая. Черты лица, ещё более мягкие, чем у Феликса, — хотя это казалось невозможным — обрамляла тёплая, невероятно красивая улыбка. Прямо как у брата.       Хёнджин видел чужие улыбки сотни, тысячи раз, но эта была другой — восхищением его немым искусством. Его язык, не совсем осваиваемый, поняли. Феликс и Оливия.       Неловко поправляя очки на переносице, Хёнджин протянул телефон обратно, ощущая, как внутри всё сладко сжимается. Это было больше и громче, чем любой комплимент.       — А это, — парень распаковал подарок и подвинул к флористу небольшой глиняный горшочек. В нём зеленел узкий, похожий на траву росток. — От Оливии. Ну, вернее, она предложила… — Феликс смущённо запнулся, оглаживая кончиком пальца шероховатую грань горшка. Взгляда на Хёнджина упорно не поднимал. — Мускари. Она сказала, что это ваш цвет. Не знаю, почему, но я с ней согласен, — аккуратно заметил он, нервно усмехнувшись. — В общем, как благодарность.       А Хёнджин глупо уставился на приветливо-зелёный росток. Ему подарили растение. Феликс и его сестра подумали о нём, выбрали.       — Вчера все магазины оббегал, чтобы его найти, — продолжил Феликс, играясь со шнурком капюшона.       Ладони шлёпнулись о щёки и, проскользнув под оправы очков, закрыли лицо Хёнджина. Если бы он мог сейчас завыть — обязательно это сделал. Смущение подступало пятнами по шее, скулам и ушам, раскрываясь алыми бутонами.       Хёнджин медленно протянул одну из ладоней, оглаживая глину горшка, чувствуя холод земли в ней. Он поднял взгляд на Феликса, а в его собственных глазах, обычно таких сдержанных, плескалась самая что ни на есть нежнейшая благодарность. Парень, точно ослеплённый, прищурился, не в силах отвести взгляда от трогательного лица флориста.       Дергано поправляя рабочий фартук, Хёнджин отвернулся. Его пальцы нетерпеливо перевязывали ленту на шее, хотя с ней доселе всё было в порядке. Застенчиво повернувшись через плечо, глаза под стёклами очков блеснули странным огоньком. Губы пухлые приоткрылись — Феликс звучно сглотнул, провожая каждое движение взглядом.       Блокнот в руке шелестнул. Выбрав чистую страницу, Хёнджин всё таким же идеальным почерком вывел слова, стоявшие в глотке, и протянул его Феликсу.

«Пойдём выберем место, ему нужен свет и прохлада».

      Прочитав, Феликс поднял голову. На него уже смотрели выжидающе, приглашая за стойку. Хёнджин свободной от горшочка — который он прижимал к груди — ладонью указывал на подсобное помещение. Ничего не оставалось, кроме как проследовать за ним.       В небольшой каморке температура была заметно ниже. Приоткрытая форточка впускала всё ещё слегка прохладный уличный ветерок. На подоконнике в ряд выстроились небольшие горшочки с подобными мускари растениями, купающиеся в лучах весеннего солнца. Туда-то, в свободное место, и примостился подарок.       Флорист, осмотрев и прощупав почву, только полил его. На удивление, в пересадке оно не нуждалось. А затем обернулся, совершенно довольный и расслабленный. Улыбнулся аккуратно, стоя против света в окружении пыли, напоминающей сахарную пудру.       И началось. Феликс, как любопытный щенок, рассматривал вблизи каждое растеньице на подоконнике. Чуть ли не носом в горшочки утыкался, изучая. Задавал тихие вопросы, глядя на Хёнджина своими огромными ореховыми глазами.       — А что это? — указывая на белые цветочки, похожие на подснежники. — А почему у этого звёздочки вместо бутонов?       И Хёнджин ожил. Карандаш, который он последние несколько дней стачивал только с мыслью использовать его в разговорах с Феликсом, летал по кремовой бумаге. Шуршание грифеля — единственный звук, звучащий в тишине подсобки. Но он не просто писал названия, а рассказывал то, что Феликсу может быть интересно.

«Это хионодокса. — Рядом с названием красовалась небольшая, сделанная на скорую руку зарисовка цветочка, что привлёк внимание Феликса. — Присмотрись к цветам, они всегда поднимают голову к солнцу. Даже в самый дождливый день ищут свет».

      Феликс восторженно хлопал в ладоши, взгляд метался то к цветам, что действительно задрали головки, наслаждаясь весенними холодными лучами, то к слегка задумчивому лицу флориста, что надул губы, мягко оглаживая пальцами лепестки. Прелесть.       — Вы очень похожи, — Феликс тут же замер, осознав по взгляду Хёнджина, что сказал это вслух. Сглотнул шумно, прикрывая покусанные губы ладонью. — Такие же упрямые.       В ответ на его слова флорист вздёрнул широкой бровью вопросительно и всем корпусом повернулся. Феликс тут же замахал руками в капитулирующем жесте.       — В хорошем смысле!       Сам Хёнджин почувствовал, как по спине, под слоями одежды, что в присутствии этого парня становилась необъяснимо липкой и сковывающей, побежал табун мурашек — от поясницы к самой шее. И всё из-за одного единственного сравнения.       Феликс сказал, что он упрямый, как весенние маленькие хионодоксы.       Сжав блокнот покрепче, флорист опустил глаза, чтобы скрыть влагу под веером длинных чёрных ресниц. Это всё было странно и глупо. Да кому вообще будет интересно слушать — читать — помешанного на цветах человека, у которого, признаться, ничего, кроме них и нет в жизни?       К двадцати годам у Хван Хёнджина только одна страсть — флористика. Но теперь, он чувствует, она соседствует с новым ростком, имя которому Феликс. Тот Феликс, которому интересно, правда интересно слушать — читать! — его мысли о цветах.       Вдохновлённый этим всеобъемлющим вниманием, Хёнджин, забыв о смущении, что ползло по лицу алыми бутонами, взял Феликса за локоть — лёгкое, быстрое прикосновение, которое всё равно обожгло кожу сквозь ткань голубого худи — и подвёл его к маленькому столику в углу, где под специальной розовой лампой жила орхидея фаленопсис с похожим на бабочку цветком.

«А это капризница, — спешно вывел он, и в уголке его губ дрогнула улыбка. — Чтобы зацвести, ей нужен стресс. Лёгкая засуха, перепад ночной и дневной температуры. Она мстит миру любовью».

      Он протянул блокнот и сам уставился на написанное, как будто увидел это впервые. И понял, что написал не об орхидее. О себе. Как годы тишины и непонимания не сломали — закалили его восприятие. Как отсутствие голоса заставило его кричать через форму и цвет с удвоенной силой, составляя одну композицию за другой, лучше предыдущей. И как он в круговороте скуки и изнуряющей повседневности умудрился об этом напрочь забыть.              Феликс тоже понял. Не спросил ни о чём, хотя всегда мог придумать пару-тройку вопросов, чтобы разговорить собеседника. Просто стоял, глядя на узкую спину Хёнджина. А в широко распахнутых глазах было не былое любопытство, а глубокое безмолвное согласие. Признание. То же, что сподвигло его вернуться в цветочный магазин на углу с самым трогательным молчащим флористом.       Воздух в маленькой подсобке стал густым и насыщенным, как аромат кустовой розы. Из-за огромного облака вылез солнечный луч. Настырно играя на линзах очков Хёнджина, светил прямо на них. И в нём кружились, словно завороженные, миллионы золотых пылинок. Фигура флориста выглядела совсем волшебной, почти нереальной.              Дыхание Феликса стало еле слышным в тишине. В груди расползалось тепло и лёгкая тревога, будто сейчас самое время разойтись. Хёнджин открылся куда сильнее, чем планировал. А такому застенчивому человеку, думалось Феликсу, наверняка нужно всё переварить. И ему самому тоже. Потому что слишком. Он наверняка скажет глупость, если сейчас откроет рот, смущающую или невероятно странную. И станет только сложнее. А так нельзя. Феликсу нравится, что с Хёнджином комфортно и просто.              Откашлявшись, он сделал шаг назад, к выходу из подсобки. Под подошвой кеда хрустнул линолеум, так некстати и бесповоротно разрушая магию момента.       — Мне, наверное, пора, — прошептал Феликс, голос сорвался. — Скоро пара. Я тут учусь недалеко!       Хёнджин обернулся, окинув взглядом мнущуюся на пороге фигуру Феликса. Кивнул неуверенно, чувствуя, как что-то щемящее и сладкое сжимает ему горло. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Ни экскурсия, ни это хрупкое, новое понимание.       Впрочем, всё хорошее быстро заканчивается. А внутри сейчас клубится и роется столько чувств, что он вот-вот заплачет.              Где-то на периферии слуха звенит колокольчик. Вовремя.       И тогда Феликс, вздрогнув и кротко обернувшись, решился. Согнул правую руку в локте. Движения были неотточенными, чуть неуверенными, будто он повторял их перед зеркалом десятки раз, но не был до конца уверен в их правильности.              Сначала он выставил ладонь лицом к себе, затем сложил её в кулачок на груди, будто собрал всё невысказанные чувства, и склонил голову, одновременно опуская руку по дуге вперёд и вниз. При этом выражение лица Феликса было по-детски неуверенным, но он решительно не отступал, глядя в потрясённые глаза Хёнджина с лёгкой смущённой улыбкой.       Затем поднял обе ладони на уровень лица и медленно, широко развёл их в стороны. И в этом жесте было столько удивления собственной смелости, что Феликс невольно залился румянцем. Распахнутые ореховые глаза блеснули в солнечном луче янтарным отблеском. А потом он кивнул, будто подтверждая собственные слова им обоим.              Хрупкий мир Хёнджина перевернулся и замер за эти несколько секунд. Звук исчез полностью, вопросительный голос клиентки из зала растворился в шуме его собственного сердца, которое билось где-то в висках. Это было что-то невероятно страшное и трогательное одновременно. Неуверенные маленькие ладони двигались, точно подбирая ключ к его немому большому сердцу. И дверца именно в этот миг застенчиво скрипнула, готовая впустить Феликса под самую кожу.       А он стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как жар разливается от щёк по всему телу.              Никто. Никто и никогда…       Медленно, как в солёной воде, преодолевая невидимую тяжесть, Хёнджин поднял свою руку. Его длинные, всегда такие уверенные с цветами пальцы, сейчас дрожали. Но он отзеркалил феликсову благодарность. И это было их первое общее слово. Звучащее в абсолютной тишине, а оттого — оглушительное.       На лице Феликса расцвела улыбка — не солнечно-широкая, а тихая, сокровенная, полная такого невероятного облегчения и счастья, что Хёнджину снова захотелось спрятать лицо. Но он не стал. Он позволил себе улыбнуться в ответ — криво, неловко, обнажая все свои уязвимости.       И тут его осенило. Хёнджин резко обернулся, задев локтем горшок с мускари, Феликс аж звучно ахнул, дёрнувшись. Флорист потянулся к высокой вазе на полке, где стояли одиночные стебли, оставшиеся от составления букетов. Его пальцы, уже не такие смущённо-напряжённые, выловили тонкий стебель с шариком соцветий нежно-сиреневого, почти голубого цвета.       Гортензия. Благодарность за понимание. И нечто большее — надежда на доверие.       Он протянул цветок Феликсу как раз, когда колокольчик в зале звякнув, а потенциальный клиент, не дождавшись, скрылся за дверями. Но сейчас это неважно. Хёнджин дарил не букет, не композицию. А простой, глупый, одинокий и совершенный в своей простоте стебель, чей цвет так перекликался с голубым худи.              Феликс принял его. Пальцы на мгновение встретились на прохладной, влажной поверхности стебля. Прикосновение длилось на долю секунды дольше, чем было необходимо, чем обычно обмениваются почти-незнакомцы. Но этого было достаточно, чтобы ощутить шершавость рабочих пальцев Хёнджина и мягкую теплоту кожи Феликса, идущую будто изнутри.       — Я буду заходить, — на грани слышимости пообещал Феликс, прижимая гортензию к груди, прямо рядом с сердцем. — До завтра?       Хёнджин не смог ответить жестом прощания. Только кивнул, и его взгляд — ясный, открытый, без тени былой пустоты — сказал всё за него. До завтра. Обязательно.       Проводив до самой двери, флорист ещё долго смотрел вслед затерявшемуся в толпе Феликсу. Тишина снова заполнила пространство. Но в ушах гудело эхо жеста их нового, собственного языка.       

* * *

      Изменилось, кажется, всё и ничего одновременно. В цветочном магазинчике всё так же пахло землёй после дождя, мятой и тонкими нотками роз. Только вот атмосфера витала совсем иная, большее томная и дружелюбная, хотя, казалось бы, куда уж.       Хёнджин слепил клиентов самой добродушной улыбкой из возможных, схватывая на лету каждое высказанное желание и превращая его в искусство: сложная композиция на годовщину пожилой пары, дедушка был очень придирчив, но отплатил флористу, помимо денег, одобрительной улыбкой. Была ещё маленькая девочка, желавшая сделать подарок матушке на день рождения; она смущённо выложила горсть монеток на стойку, заявляя, что копила со школьных обедов. Хёнджин сделал букет дороже цены, что выцарапал в блокноте для маленькой клиентки, порадовав её сочным букетом подсолнухов с вкраплением других полевых растений.       В общем и целом, Хёнджин, как и раньше, отдавал работе всего себя. Да только была в этом существенная разница: теперь он отдавал от избытка, а не от пустоты.       У тишины, что сидела по углам меж посетителями, был свой сердечный ритм. Предвкушение. Хёнджин стал замечать, как глядит на часы нетерпеливо, несвойственно ему. Грызёт кончик карандаша, выводя в свободных уголках кремовых листов не цветы, как раньше, а вполне себе знакомые ореховые глаза. Он ждал одного конкретного клиента. Больше не бездумно, мечась от мысли придёт ли тот снова или нет, а лишь тоскливо ожидая новой встречи.       Феликс приходил раз в пару дней во время своего большого перерыва в университете, обязательно с двумя стаканчиками дымящегося какао из кофейни напротив, или домашней выпечкой, справедливо замечая, что флорист в рабочее время совсем не ест. А для красивых букетов должны быть здоровые щёки — заявлял он, протягивая свежеиспечённый брауни.       И всегда находил повод для посещения: то посоветоваться о выращивании цветов для дома, о чём его настоятельно попросила Оливия, узнав, что он подружился с флористом. То просил собрать букет для одногруппницы, но обязательно дружеский, чтобы она ничего не надумала! Поводы становились всё тоньше, иногда пропадая вовсе, а взгляды — всё прямее.       Сегодня в обед Феликс пришёл не с крафтовым пакетом и стаканчиками из кафе, а плотной папкой. Вид у него был невероятно серьёзный, деловой, что на фоне его розового худи выглядело почти комично.       Опустив тяжёлую макулатуру на прилавок с торжественным стуком, он сосредоточено свёл тонкие бровки и сложил руки на груди для пущей убедительности в своих намерениях.       — Хёнджин, — строго объявил он. Флорист аж вздрогнул от низкого баса, отвлёкшись от своего ежедневного ухода за фикусом. — Я хочу научиться понимать цветы и… — «тебя». Но Феликс эту часть фразы опустил, встретившись с Хёнджином взглядом. — По-настоящему.       Флорист обернулся всем телом, скептически приподняв бровь. Вытер влагу с рук о фартук, подходя ближе. Идея казалась ему откровенно нелепой, ведь понимать цветы — это годы. Но внушительная папка и лицо Феликса не говорили — кричали о серьёзности намерения. Хёнджину оставалось лишь слегка снисходительно выдохнуть и улыбнуться, подходя ближе к стойке.       — Но для начала мне нужно научиться задавать правильные вопросы.       Пристроившись по правую руку от Феликса — слишком близко для «просто знакомого» — он вытащил несколько распечаток из папки, а лицо, обычно спокойное, вытянулось в удивлении. Хёнджин медленно повернулся к Феликсу, глупо хлопая ресницами. Губы приоткрытые двигались, будто он порывается что-то сказать, но вырывалась лишь тишина.       Схематичные руки в разных позициях, заметки, выведенные ручкой поверх. Жестовый алфавит, несколько базовых вежливых связок. И этих листов было под сотню. Феликс собирался выучить это всё. Для чего? Или, точнее, для кого?       Если бы Хёнджин мог потерять дар речи — так бы и случилось. На деле же что-то под рёбрами заклокотало неестественно громко, а воздух из лёгких вырвался тихим сбившимся выдохом.       В жизни, где у флориста были цветы и блокнот, появился третий язык — жестовый. Не просто заученные из вежливости комбинации, а рука, которую Феликс протянул первый.       Чтобы его, Хёнджина, лучше понимать. Вот так просто. И никакой тайны.       Флорист предусмотрительно повесил вывеску о перерыве, получив от директрисы замечание за прошлый раз. Больше не хотелось.       Женщина, несомненно, приятная, но очень уж по-матерински беспокойная. И, увидев по камерам незнакомого ранее парня, ненавязчиво предлагала Хёнджину выходные, чтобы он сходил с Феликсом на свидание. Тот лишь алел щеками и мотал головой в отказе.       Они устроились в подсобке за узким деревянным столиком, заваленным рулонами упаковочной бумаги, неиспользованными горшочками и каталогами семян. Феликс нагнулся над столешницей, расстелив перед собой листы и неуверенно поглядывал на сидящего напротив Хёнджина       — Вот это, — он ткнул пальчиком в жест «как дела?», но звучал не очень уверено. — Выглядит просто, да?       Очевидно, Феликс волновался сделать что-то не так и расстроить только-только воодушевлённого Хёнджина. Но тот в ответ на вопрос лишь кивнул, подперев щёку ладонью.       Пальцы, обычно такие гибкие и выразительные в обычное время, стали деревянными. Подняв ладонь, Феликс неуверенно положил её на грудь и провёл вниз, корча вопросительное выражение лица. В интернете писали, что мимика очень важна. Только вот Феликс не мог намеренно её задействовать, думая при этом о руках. Тяжело…       Хёнджин, наблюдавший за этой пантомимой, опустил голову. Не выдержал. Беззвучный смех содрогнул плечи. Он затрясся, прикрыв рот ладонью. Глаза исчезли в щёлочках, от которых морщинки полезли лучиками.       Феликс даже не сразу опомнился, что смеются над ним — залип на самое очаровательное выражение лица, которое когда-либо видел. Только сейчас он разглядел родинку на нижнем веке и то, как прелестно у Хёнджина морщится нос от смеха.       Он бы с радостью потянулся и отнял руку от лица, чтоб рассмотреть его лучше. Но только сжал свою ладонь в кулачок и смущённо фыркнул:       — Не смейся! — долго сохранять серьёзность не получилось, и Феликс сам хихикнул. — Это правда сложно!       Спустя несколько секунд Хёнджин всё-таки успокоился, стирая выступившую слезинку. Мягко, но уверенно протянул руку к Феликсу, перехватывая его запястье. Выпрямив его пальцы, сложил четыре вместе, а большой оттопырил, и только потом приложил эту готовую ладонь к груди Феликса, закрыв её своей.       Прикосновение было тёплым, шершавым от работы, но невероятно бережным. Флорист поднял глаза и повторил жест, чтобы собеседник закрепил. Он не поправлял резко — лишь направлял, придавал форму самобытному произведению, будто лепил из глины.       И оба были такие красные, взволнованные происходящим, но мысленно винили в этом духоту маленького подсобного помещения, которой и в помине не было.

«Мимика придёт со временем, не заставляй себя, — объяснял Хёнджин терпеливо, но, заметив, что Феликс продолжал следить за карандашом на бумаге, добавил: — если не хочешь меня насмешить, конечно».

      — Хёнджин! — взвизгнул Феликс, имитируя обиду, но голос и улыбка выдавали его с головой. — Перестань дразниться!       Он и не думал, что жесты могут быть такими телесными. Чувственными.       Ни один видео-урок в интернете, ни одна схема или картинка со стрелочками — где ладони казались анатомическими пособиями — не могла сравниться с теплотой сухих рук Хёнджина. Они были такими живыми, а пульс слегка учащённый пробивался под тонкой кожей запястий. И почему-то от этого осознания всё во рту пересыхало.       Феликс сделал мысленную пометку подарить флористу крем для рук, чтобы эти чудесные пальцы больше никогда не знали дискомфорта.       Хёнджин то и дело перебирал чужие пальцы, попеременно возвращаясь к коротким заметкам в блокноте, поясняя свои действия. И Феликс правда пытался вникать, даже когда сознание самовольно уплывало, а взгляд, как жвачка, прилипал к сосредоточенному выражению лица флориста.       Точно. Феликс же сам напросился, а теперь просто тратит время, даже если не специально. Ему бы, на месте Хёнджина, было наверняка неприятно. Стоит быть внимательнее.       Они неторопливо разбирали нейтрально-простые жесты для базовой коммуникации. Феликс неловко путал местами контекстные и вопросительные жесты, Хёнджин терпеливо поправлял. И ни одна мышца на лице не дёрнулась! От этого что-то в груди по-птичьи щебетало. Приятно очень.       Пальцы сплетались случайно, когда Хёнджин тянулся поправить ошибку в движении. Но никто не торопился их разъединять секунду-две-три, иногда все пять. Но зачастую первым из транса выходил Феликс, плавно выскальзывая.       Касание в такие секунды было максимальным: он оглаживал тонкую кожу на пальцах Хёнджина и с виноватой улыбкой просил показать ещё раз, ведь за это время всё из головы вылетало под напором этой тягучей атмосферы.       И Хёнджин не закатывал глаз, не выглядел раздражёным. Просто и спокойно выполнял просьбу. Медленно, выучено. Указательный палец приложил к груди, поднял его на уровень виска, очертил дугу вниз на уровень лица и, кивнув, ладонью указал на Феликса.       Я. Тебя. Понимаю.       Теперь понял и Феликс, уже чисто, без проблем повторив жест несколько раз, получив дрогнувшую в уголках губ одобрительную улыбку Хёнджина. Они поняли друг друга без слов. И это сейчас было важнее всего на свете.       — А если я опять забуду? — аккуратно спрашивает Феликс, глядя то на свои пальцы, то на абсолютно расслабленные черты лица Хёнджина.       Тот пожимает плечами, поправляя очки на переносице, и выводит спешно в блокноте:

«Придёшь — я покажу снова».

      — И даже если после этого забуду? — уже из любопытства и щекочущего желания поддразнить. Феликс нагло проверял границы.       А Хёнджин, кажется, и не был против.

«Хоть сотню раз покажу. Только приходи».

      Феликс читает, беззвучно двигая губами. Рассеянная ухмылка быстро сползает. Бегает взглядом по буквам снова и снова, а те только плывут застенчиво. Поднимает глаза на Хёнджина. Тот смотрит в ответ. Спокойно, открыто, как умеет только он, будто не написал нечто, от чего у Феликса под рёбрами всё переворачивается, зудит и сжимается в узел.       Хочется сказать что-то в ответ: отшутиться, как обычно. Да только впервые в жизни Феликс чётко осознал, что у него ни одного подходящего слова. Ни единого. Совершенно. У него, человека, способного разговорить даже мертвеца.       Все слова застревают, так и не родившись. В голове абсолютный штиль и густая бездонная тишина. Потому что это уже не та стадия, где работают шутки.              Нужно перевести дыхание. Главное не смотреть на Хёнджина, иначе он ляпнет что-то невозможное! Феликс обводит взглядом подсобку: горшочки на подоконнике, в которых теперь узнаётся подаренный им мускат, хионодокса, орхидея. Всё такие же невероятно красивые. Рулоны цветной бумаги, разбросанные в известном только флористу порядке. Блокнот Хёнджина с кучей стикеров и закладок, его напряжённые пальцы, всё ещё сжимающие потёртый, вечно наточенный карандаш.       И тут он вспоминает. Неожиданно так, будто солнце из-за облаков вылезло. А за окном и правда лучи от карнизов отскакивать начали.       — Я так и не спросил, — голос робкий. Совсем не тот тон, каким он дразнился пять минут назад. — У тебя есть любимый цветок? Ну, ты так хорошо их знаешь, — взгляд Феликс поднимать так и не осмелился. — Наверняка какой-то значит больше остальных.       Хёнджин, до этого лишь заинтересованно склонивший голову, замирает, как зверёк. Не потому что вопрос сложный или возвышенный. Наоборот — слишком простой, слишком банальный для флориста. И одновременно — самый личный из всех, что ему задавали за последние годы. А может, и за все двадцать лет       Обычно клиенты думают прагматично, что будет полезно для них. О свежести растений, о том, какие букеты сейчас в моде, какие цветы дольше простоят и приятнее пахнут. Но никто не спрашивает, что любит флорист. И не должны.       Особенно в мире, где время идёт слишком быстро, где нет лишней секунды, чтобы остановиться, оглянуться и подумать о ком-то другом. Но Феликс находил. И не секунды, а целые минуты, практически часы, вырывал, чтобы спросить самое глупое и самое, как оказалось, неочевидное.       Хёнджин медленно закрывает блокнот. Смотрит куда-то в сторону, на ряд суккулентов у окна. Потом встаёт, как-то предельно медленно, будто даёт себе лишние несколько мгновений на обдумывание. А Феликс провожает его взглядом, не решаясь дышать. Только перебирает меж пальцев ткань своего розового худи на груди.       Флорист идёт не к холодильнику со срезкой, а к зашторенному углу подоконника. Выуживает оттуда минималистичную прозрачную вазу, возвращается к столу и молча ставит её перед Феликсом.       Белая камелия. Идеальная. Свежая, будто только-только поставили в воду. Ни одного повреждённого лепестка. Но вот стебель у среза странный какой-то, рассечённый. Видимо, профессиональная издержка. Хёнджин бы не стал без повода издеваться над растением. Тем более любимым.       Феликс смотрит на одинокий цветок в вазе, потом на Хёнджина. Тот не пишет ничего, как это происходило обычно. Не объясняет значение с подобающим ему профессиональным энтузиазмом, выводя поэмы в блокноте. Просто ждёт, глядя сверху вниз из-под ресниц. Такие длинные. Слишком длинные для парня. Феликс находит это очаровательным.       — Почему она? — слегка пригнувшись, Феликс пытается заглянуть Хёнджину в глаза. Не получается. Тот ни в какую не хочет встречаться взглядами.       Хёнджин протягивает руку и очень осторожно, невесомо, самыми кончиками пальцев касается лепестка, который в ответ приветливо поддаётся и покачивается. А потом ладонь скользит к груди. Там, где под рабочим фартуком сердце заходится в тахикардии.       Феликс не знает языка цветов. Не ведает даже, как же сильно эта маленькая, привередливая и капризная камелия перекликается с душой Хёнджина. Но этот жест он теперь понимает без перевода. Да и по лицу флориста всё понятно. За проведённые вместе дни, которых всё равно казалось катастрофически мало, он научился различать эмоции Хёнджина по незначительным изменениям в линии губ и прищуре глаз.       Протянув свои пальцы, Феликс оглаживает соседний от хёнджинова лепесток. Руки невольно соприкасаются. Шумный выдох флориста разрезает образовавшуюся паузу, в которую каждый из них обдумывал совсем разное по сути, но одинаковое в действительности — чувства.       — Почему? — повторяет вопрос. Уже не про цветок. Не про значение. Не про флористику. Про всё сразу. Всё-всё, что сейчас испытывает флорист.       Стул скрипит по полу, когда Хёнджин отодвигает его и садится на место, тем самым разорвав их невербальное прикосновение к печали Феликса. Придвигает к себе блокнот. Горбится над ним, пишет долго. Замирает, обдумывая. Снова принимается выводить карандашом что-то. Стирает. И так по новой.       Потом, всё же закончив, разворачивает страницу к Феликсу с видом человека, открывающего не просто душу, а само естество, с каждой трещинкой на костях.       На желтоватой бумаге одно-единственное слово.

«Тишина».

      И прелестная зарисовка камелии рядом. Так умел только он, Хёнджин.       А Феликс смотрит на это слово, не мигая. Шесть букв. На цветок. На пальцы флориста, такие робкие и подрагивающие на грифеле. И вдруг он понимает: только что ему довелось увидеть самое сокровенное, что у Хёнджина есть. Глубже, важнее, ценнее уже некуда. Он открылся ему так, как никому и никогда. Какому-то почти-незнакомцу Феликсу. Показал не просто любимый цветок — автопортрет.       Феликс поднимает руку. Медленно, старательно, как, вот-вот, минуты назад учили. Привлекает внимание Хёнджина, устанавливая зрительный контакт осознанно. Ладонь у сердца, указательный у виска, кивок. Вроде не перепутал. Не перепутал же?       Я. Тебя. Понимаю.       В ответ смотрят потеряно, почти испугано. Хёнджин не ожидал. Совсем. Брови комично ползут вверх, а весь его вид становится несмело-глупым. Взгляд скользит к пальцам. Потом снова к ореховым глазам. Он кивает так, будто голова отяжелела на несколько тонн. Не улыбается, губы даже не дрожат. Но его лицо сейчас — самая чистая, самая беззащитная улыбка из всех, что Феликс видел. И хочется её украсть, спрятать в карман и носить с собой в зимние холодные дни, как грелку.              Камелия в пробирке с водой стоит на столе между ними, как белый флаг всех павших предрассудков, страхов и неуверенностей. Хёнджин больше не пишет в блокноте, не объясняет, не прячет взгляд, как смущённый подросток. Просто ждёт, примут его или отвергнут. Феликс второй вариант даже не рассматривал. С кем угодно, но никогда не с Хёнджином.              — О чём ты думаешь, глядя на неё? — голос звучит незнакомо, сухо. Феликсу хочется узнать больше о том, что так сильно отзывается в сердце его флориста.       Длинные пальцы тянутся к стеблю, проходясь по нему снизу вверх. Осторожно, будто к живому существу. Он вынимает цветок из вазочки. Капля воды срывается по фалангам, повисает на костяшке. Феликс ловит себя на том, что не может отвести взгляд от этого зрелища.       А потом Хёнджин привстаёт, протягивает руку к Феликсу, поднося камелию к его лицу. Тот замирает, заворожено приоткрывая розовые, слегка обветренные губы.       Кончики чужих пальцев касаются виска — легко, почти неощутимо, словно пробуя на ощупь. Поправляют сбившуюся чёлку, упавшую на лоб. И только потом, очень неторопливо, заправляют стебель за ухо. С толком, так, чтобы не выпал. Поправляет блондинистые прядки, приглаживая.       Холодок от влажного среза скользит по коже. Лепестки, такие шелковистые, щекочут висок.       Флорист отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть свою новую композицию целиком. Смотрит на камелию в светлых волосах Феликса. На то, как белый бутон контрастирует с розовым худи, становясь на его фоне ещё ярче. При этом не выглядит инородно, будто был с Феликсом всю жизнь. Ему очень идёт. Уголки хёнджиновых губ дрожат, ползут вверх искренне, так по-детски чарующе.       Он улыбается. И Феликс забывает как дышать, полностью проваливаясь во что-то большое-больше, сладкое, хрупкое. Тишину Хёнджина.              И Феликс отчаянно хочет что-то сказать. Наконец получить чёткий ответ, почему именно камелия, почему за ухо, почему он вообще… Но колокольчик в зале звонит резко, нетерпеливо, разбивая их мир на осколки. Как всегда.       Флорист вздрагивает, опомнившись. Оборачивается на звук. Потом снова на Феликса — и в его глазах мелькает что-то похожее на испуг. Словно он только сейчас в полной мере осознал, что сделал. Резко выпрямившись, задевая стул, почти выбегает из подсобки. На пороге замирает на секунду, оборачивается через плечо. Феликс замечает, как алеют кончики его ушей под русыми волосами.       А потом Хёнджин, дёргано поправив фартук на шее, исчезает в зале. Чей-то голос что-то спрашивает. Начинается обычная работа. Будто и не вешал флорист табличку о перерыве.       Феликс остаётся один в маленькой подсобке, где, как оказалось, без Хёнджина совсем не жарко. Наоборот. Прохладно. Форточка стоит на проветривании.       Сидя неподвижно, смотрит на пустой стул напротив, на забытый блокнот. Кажется, это не рабочий. Личный. Он использовал его вне работы. Феликс был для Хёнджина не-работой.       Чтобы убедиться в собственной мысли, Феликс неуверенно поднимает руку к виску. Пальцы находят древесный стебелёк. Шершавый, но без листьев, чуть влажный. Проводят по лепесткам — прохладным, мягким, совершенным.       Он так и не узнал значение этой камелии — в языке цветов, в языке Хёнджина. Но знает, как флорист смотрел на него, когда заправлял эту прелесть за ухо. Как дрожали его чуткие ладони. Как улыбка рождалась медленно, будто через силу, но всё равно проросла.       И Феликс вдруг понимает, что вопрос «почему» уже не важен. Важно то, что сейчас чувствует, стуча под рёбрами быстро-быстро, его сердце.       Кто же знал, что тишина бывает такой громкой. Всю жизнь у Феликса были слова — лились нескончаемым потоком, заполняли неловкие паузы, спасали от непредвиденных обстоятельств.       Матушка рассказывала, что он начал говорить раньше, чем ходить. И болтал без умолку, перебивал, задавал тысячу вопросов. А ему всё прощали, потому что по-другому быть не могло. Феликс ведь кого угодно разговорит. И это даже не недостаток — слова были его суперсилой. Защитой. Способом быть нужным и полезным, когда ничего, кроме голоса не может помочь.       А потом он встретил Хёнджина. Флориста, которому ни до, ни после не нужны были слова, чтобы рассказать миру о своих чувствах. Которому, чтобы быть полезным, нужным и самым очаровательным необязательно было открывать рот и заполнять собой пространство. Его, просто одного его было достаточно, чтобы все невзгоды и пасмурные тучи добровольно покинули душу.       И впервые в жизни Феликс понял, что самые важные вещи случились с ним до того, как он научился их называть.       Как пахла первая выпечка, которую они готовили с Оливией. Как колотилось сердце в глотке, когда он сдавал самый страшный экзамен и вдруг осознал, что всё выучил. Как темно в комнате, когда бессонница брала своё. Как шкреблись монстры под кроватью, которыми пугали в детстве. И как те прятались, а на душе теплело с восходом солнца. Всё это — не слова. Воспоминания, картинки. запахи, ощущения.       Феликс сжимает стебель камелии чуть крепче, будто боясь, что тот выпадет из причёски. Слышит хихиканье и звонкий голос покупательницы за дверью. Скрип половиц, шумные шаги туда-сюда. Кажется, Хёнджин очень увлечён работой.       Флорист не лишён языка. Нет. У него он свой — такой, на котором нельзя солгать. Невозможно спрятаться за красивую интонацию или вовремя поставленный смех, отмахнуться от беспокойств чужих, когда внутри гнетущая тоска. Можно только взять белую камелию и заправить её за ухо человеку, который даже не знает, что она значит.       И Феликс всё равно понял. Не головой — там было пусто и звонко, как в сквозящей прохладой подсобке. Чем-то другим, что просыпается, когда Хёнджин улыбается. Без слов. Остаётся только надеяться, что правильно. И то, что в груди, под розовым худи теплится, взаимно.       — Я хочу выучить твой язык, — шепчет Феликс в пространство перед собой, отчаянно представляя Хёнджина в пустом дверном проёме. — Не из вежливости. Не потому, что это правильно. А потому что мне есть что сказать на нём. То, для чего никогда не хватит моего голоса.       Слышен приглушённый, ровный голос клиентки и шуршание упаковочной бумаги — Хёнджин всё ещё работает, вне зависимости от феликсовых мыслей здесь. Составляет букеты. Дарит людям картинки и запахи, которые они унесут с собой. Еле различимые благодарности, прощания. В зале снова звенит колокольчик, на этот раз провожая покупательницу.       А Феликс сидит в подсобке с белой камелией за ухом и чувствует, как внутри него что-то прорастает. И с места сдвинуться не может, хотя сто́ит. С минуты на минуту начнётся пара. Из тех, которые уж точно прогуливать нельзя.       Но он прогуляет.

* * *

      Месяц — это много, если считать в жестах, улыбках и неправильно составленных вопросительных предложениях. А в стаканчиках какао вообще выходит примерно шестьдесят две штуки, ведь Феликс приходил теперь ежедневно. Семь дней в неделю, в моросящие весенние дожди и самые солнечные минуты, чтобы провести их с Хёнджином.       Они не обсуждали происходящее между ними. Феликс приходил — Хёнджин вешал табличку о перерыве на входной двери. Феликс уходил — Хёнджин мысленно отсчитывал часы до следующей встречи. Феликс тоже, зачёркивая на полях конспекта чёрточки.       Они списывались, обменивались фотографиями в течение дня. Всё как у всех, за исключением того, что голосовые отправлял только Феликс. Но Хёнджину, кажется, нравилось слушать его голос, так что всё в порядке.       Феликсу было откровенно мало, но на прогулку он звать Хёнджина пока стеснялся. А на свидание — тем более! Хотя, свидания ведь бывают и дружеские? А считает ли флорист его другом?       В общем пока что они ограничивались ежедневными встречами в цветочном магазине. И всё чаще Феликс пренебрегал последней парой, иногда засиживаясь с Хёнджином до самого закрытия.              Но вчера что-то пошло не так. И с лихвой отразилось на сегодняшнем дне. Тучи сгустились, а дождь безостановочно лил с самой ночи.              В подсобке было тихо. Не так, как обычно — выучено и безопасно. Та самая дискомфортная глушь, которой так боялся Феликс и ненавидел Хёнджин. Бездушная и задушенная от невысказанного. Такая колючая, что Феликс ёжился и ёрзал на стуле бесконечно, не поднимая глаз. Хёнджин же нервно протирал суккуленты, то и дело оборачиваясь в надежде, что Феликс вот-вот улыбнётся, как это было обычно, и начнёт рассказывать весь свой день в мельчайших деталях.              Но было всё ещё тихо.              Руки Феликса блуждали по всяким мелочам на столе, хватаясь то за одно, то за другое. Он уже успел раз двадцать потеребить своё серое худи, на котором всё ещё высыхало коричневое пятно от какао — неудачно открыл локтем дверь. Ещё примерно столько же он поигрался с пружинками на блокноте Хёнджина — те только еле слышно звенели и растягивались под давлением.              Почему-то Феликс не знал, как сегодня заговорить с Хёнджином. Особенно учитывая то, что вчера он пропал без предупреждения, нарушив их немой договор. А теперь ещё и пришёл своей кислой миной флористу настроение портить.       А Хёнджин-то чувствительный. Вполне мог обидеться. Феликс этого не переживёт! Но как теперь открыть рот и сказать, что на душе? Просто взять и сказать?              Иногда смелости говорить не хватает, иногда сил. Но у Феликса и первого, и второго — хоть отбавляй. Особенно, когда дело касается Хёнджина. Потому что он… он — это всё. А всё стоит того, чтобы ради него превозмогать собственные страхи.              — Ты на меня злишься? — Феликс свой собственный голос не узнаёт. Слишком сиплый, слишком неуверенный.              Хёнджин резко дёргается от первого за долгое время звука извне. Оборачивается, недоуменно глядя на Феликса, такого знакомого во всём незнакомца. А в глазах вопрос. Он не понимает, с чего Феликс взял такую глупость.       Качает головой, но этого для ответа кажется слишком мало. Преодолевает в несколько шагов расстояние между ними, выуживает из-под чужих пальцев растерзанный блокнот. Феликс уже успел оторвать уголок листа и помять его, но Хёнджина это не особо беспокоит.              Вывел дрожащей рукой краткое:

«Это ты злишься. На меня?»

             Феликс прочитал. Зажмурился на секунду и, спрятав лицо в ладонях тяжело, выдохнул. Это то, чего он боялся!       Молчание приятно, оно одеялом обволакивает всё вокруг с правильным человеком. Но даже так иногда требуются слова — неважно, вслух или на кремовой бумаге блокнота.              Всего должно быть поровну. Только тогда и разговор, и тишина будут сливаться в самую правильную музыку. Ту, которая им необходима.              — Нет, — глухо отзывается Феликс спустя тягучую минуту молчания, — нет, Хёнджин. Я не могу на тебя злиться. Ты слишком…              Он судорожно выдохнул — воздух вышел со свистом, будто проколотый. Голос отказал. Остались только руки. Ладони взлетели к лицу раньше, чем он успел подумать. Пальцы, растопыренные и неуклюжие, застыли у висков, скользнули по скулам, не решившись разомкнуться, и упали к подбородку.       Потом костяшки пальцев мягко, по-кошачьи, прошлись по линии челюсти — раз, другой. Изначально он хотел сказать одно, но жест, судя по отвисшей челюсти Хёнджина, значил что-то другое, переведённое на язык судороги. Он сам не знал, что показывает.       Затем рука дрогнула и рванула вниз, к груди. К сердцу. Но траектория сбилась: ладонь описала в воздухе растерянный, пьяный полукруг и безвольно повисла, так и не долетев. Он не подарил — выронил и сам провалился в эту яму чувств, что испытывал.              И только взгляд — распахнутый, влажный, безнадёжный — был идеален. В нём одном умещалось всё, что они выучили. Как Хёнджин и говорил, мимика пришла со временем. Феликс даже не заметил.              — Ты — это просто ты, — в итоге выдал он словесно. — Я не умею злиться на тебя, понимаешь?              Хёнджин не отводил глаз. Только губы нервно закусывал и потирал руки меж собой, размазывая не до конца впитавшийся крем. И во взгляде не было вопроса, непонимания, просьбы объясниться. Хёнджин просто смотрел. И видел, чувствовал, осознавал куда больше, чем кто-либо в жизни Феликса до этого.              А ощущал себя Феликс под этим взглядом под линзами очков таким хрупким, стеклянным, голым с головы до пят. До самой мысли, до самого вчерашнего дня, который выбил у него почву из-под ног. До всего, что он всё ещё не осмелился рассказать вслух.              Хёнджин всё так же не отводил глаз. Только снова к блокноту потянулся, перевернул искалеченную Феликсом страницу. Написал что-то. Остановился. Снова написал. Посмотрел на то, что вышло, а потом на человека перед собой. И спешно протянул блокнот Феликсу под самый нос, тот аж глупо глаза скосил.       

«Ты только что сказал больше, чем за весь месяц».

             — Я… я… —Феликс приоткрыл губы, желая что-то возразить. Но не смог.              Они встретились глазами. Спокойные, искристые глаза Хёнджина светились изнутри. На линзу очков перебрался первый за несколько дней солнечный луч, ослепив флориста на мгновение. Он зажмурился по-кошачьи и улыбнулся, приложив к сухим губам Феликса указательный палец. Покачал головой. Движение секундное, но Феликса будто током прошибло, заставило выпрямиться и приосаниться.              Хёнджин отнял руку. Выпрямил указательный и средний пальцы, согнул их, точно ныряя, и сразу же вернул в исходное положение.       Да, Феликс помнил этот жест. Они выучили его недавно, когда флорист понял, что ему сложно предупреждать Феликса об уходе каждый раз, когда приходил клиент.              «Я скоро вернусь» — сказал ему Хёнджин.              И торопливо зашагал к выходу из подсобки. Дверь закрылась за ним с тихим скрипом, Хёнджин всегда был бережным. Феликс не смог обернуться, проводить его взглядом. Кажется, его суперклеем к стулу пригвоздило. Или к ногам Хёнджина. Это вполне объяснило бы, почему они не могут отлипнуть друг от друга столько времени.              В зале слышались торопливые шаги, звон ножниц, шуршание чего-то. Ой, Хёнджин споткнулся. Феликс глупо усмехнулся себе под нос. А глаза никак не мог отвести от камелии в вазочке. Снова срезана как-то мудрёно, явно свежая.       Как оказалось, Хёнджин менял их раз в пару дней для собственного спокойствия. Благодаря его заботе эти капризные белые красавицы жили максимально долго. Однажды флорист похвастался, что одна веточка прожила четыре дня. Для такого прихотливого цветка это был невероятный результат.              И наконец-то в голове стали проясняться тучи.              Вчерашний день был выматывающим. Губы скривились от привкуса слов, сказанных им самим в порыве злости. Он помнил всё в мельчайших деталях, будто случилось это только что. Стоило закрыть глаза — и он снова там.              Столовая. Обычный учебный день, привычная компания за столиком. Люди, которых он знал и, как думал, мог многое доверить.       Он ковырял салат, но рот был занят не едой, а очередным рассказом о Хёнджине. Позавчера тот учил Феликса составлять букет по правилу золотого сечения — большие цветы, центр композиции, должны быть на треть выше остальных. И Феликс радостно, с небывалым интересом, которого ни на одном предмете своей специальности не имел, рассказывал это университетским друзьям.              Но те, вместо того чтобы вежливо послушать и отмолчаться, открыли рот. И лучше бы они этого не делали.              Сначала закатывали глаза. Потом переглядывались двусмысленно, будто Феликс нёс несусветный бред. Девочка напротив бросила что-то снисходительное, что тот уже который день только о Хёнджине и треплется. И это было ещё терпимо, ведь говорили о нём.       Феликс проглотил, виновато улыбнувшись. Молча ел салат, решив, что компания просто устала от его восторженности. Наверное, он со своей разговорчивостью действительно перегибает палку.              Слово за слово, и вот, у Феликса уже дёргается глаз. Брошенная фраза, необдуманная, глупая, но его будто окатило холодной водой.              Жалость.              Кто-то сказал, что Феликс возится с этим флористом только из жалости. Что Хёнджин немой, неполноценный, а Феликс, благодетель, такой добрый и отзывчивый, конечно же пожалел беднягу.              Пластиковая вилка, что он подносил ко рту, треснула. Феликс поднял ошарашенный взгляд на человека, что сказал эту мерзость. Ему даже сначала показалось, что он ослышался. Что не мог человеческий рот произнести такую грубость. Не мог его друг сказать такого.              Но именно это он и сделал. Своим грязным языком очернил флориста. Его тишину. Его мир, такой чистый и цветущий, настолько огромный, что там бы поместилось всё население Земли. Дважды. Говорил так, будто всё это было пустым местом. Будто его искусство, его улыбка, которую Феликс изучал по миллиметру каждый день, — ничего не значили.              И вся эта гадость липла к коже, тушила и зажигала внутри едкий огонь. Он бы мог промолчать, как делал это всегда, чтобы не нарваться на конфликт. Чужие слова он часто пропускал мимо ушей, улыбался глупо и делал вид, что не ему адресовано. А идиоты принимали его доброту за слабость.              Но они задели то, что не должны были. То, что Феликсу было дорого. То, что он проигнорировать уже не мог.              Жалость. Отвратительное слово. Со вчерашнего дня Феликс его ненавидит больше всех остальных. Даже больше, чем пресловутое: «будь тише».              Он встал. Слишком громко и неожиданно. И впервые за всю свою жизнь пошёл против чужих слов. Не помнил точно, что и кому, какие выражения вылетали из его рта. Всё смешалось в кучу на этом моменте. Помнил только, что такой грязи в речи себе никогда не позволял — пришлось уподобиться собеседникам.       А ещё помнил, что голос не дрожал. Ни секунды Феликс не сомневался в сказанном и в том, что заступился за Хёнджина перед людьми, которых тот никогда не увидит и не услышит.              Говорил, что не жалеет. Никогда не жалел. Что жалость вообще никогда даже не стояла под вопросом. Что есть вещи, которые словами не объяснить — им ли не знать, подвешенным языкам, у которых за спиной ничего.              Замолчал так же резко, как и начал. Собрал вещи, одёрнул худи, натянул капюшон на лицо и вышел, ни разу не оглянувшись.              Но к флористу в тот день прийти так и не смог. Не потому, что этот разговор пошатнул его убеждения. Просто Феликс был так зол и совсем не знал, как рассказать об этом Хёнджину. И стоит ли вообще. Он наверняка расстроится и свои очаровательные глаза отведёт, носом шмыгнет и жестом извинится. Будто это то, за что он вообще должен извиняться. И Феликсу это наверняка разобьёт сердце.              Даже сегодня его не отпустило. Когда ждал заказ в кофейне, когда переходил дорогу, когда стоял у двери цветочного — его трясло от остатков бесконтрольной обиды на весь этот несправедливый мир. От того, что ему пришлось это вообще проговаривать, и что такие слова существуют в принципе. Особенно по отношению к Хёнджину — самому чистому и честному существу в этом мире. И которого какой-то мусор может считать жалким.              А сейчас Феликс сидит в подсобке, слышит фоном, как Хёнджин шумит и возится в зале. Упаковывает. Спотыкается. Роняет. Такой живой, настоящий. Его Хёнджин.              Он ведь не спросил. Не потребовал объяснений. Просто смотрел. И увидел всё. До самого дна.              Его флористу никогда не были нужны слова, чтобы сказать то, что на душе. И это умение научило Хёнджина смотреть дальше собственного носа, когда дело касалось окружающих. Особенно блондинистых клиентов в разноцветных худи.              Тучи за окном окончательно разошлись. Мягкий свет пробился сквозь шторку, подсвечивая летающую пыль. Скользнул прямо по лицу Феликса, лаская его веснушчатые щёки. Он улыбнулся. Себе, камелии, дурацкому пятну от какао. Всё наконец-то встало на свои места.              За дверью снова что-то зашуршало подозрительно громко. Хёнджин звал его. Не словом — присутствием. И Феликс не мог устоять. Он ведь приклеился к флористу. Суперклеем к его ногам.              Отряхнув джинсы, Феликс направился к двери. Приоткрыл её, выглядывая застенчиво. Наткнулся на спину Хёнджина прямо напротив. Только руку протяни. И он протянул.              Сократил расстояние в шаг и обнял флориста со спины. Прижался грудью к лопаткам через ткань, уткнулся носом в ворот кардигана, вдыхая въевшийся в Хёнджина запах роз, дождя и чего-то неуловимо мягкого, присущего только флористу. Что-то между шестью и сахарной ватой. Руки соскользнули на талию, прижимая Хёнджина сильнее, будто имели на это полное право.              И, в самом деле, имели.              Флорист замер на секунду, медленно выпуская из пальцев недособранный букет. Перестал дышать, но всего на мгновение. Потом из лёгких вырвался тяжёлый выдох. Расслабился. А кончики ушей красноречиво заалели. Феликс счёл это хорошим знаком.       Когда же Хёнджин откинул голову ему на плечо, прикрыв глаза и слегка повернувшись в его сторону, Феликс чуть не взвизгнул. Теперь уже у него покрылись розовеющими бутонами и уши, и щёки, и даже шея.              Феликс впервые видит ресницы Хёнджина так близко. И родинку эту, такую целовательную.              — Я всё расскажу, — выдохнул он флористу на ухо. — Не убегай только больше, ладно?              И Хёнджин кивнул, в подтверждение своих слов обмякая в руках Феликса. Узловатые пальцы переплелись с веснушчатыми поменьше. Сжали. Пообещали.              Они простояли так минуту, может две. В тишине. Привыкая к новому ощущению близости, которое наконец смогли себе позволить. Оказывается, Хёнджина было невероятно приятно трогать. Он был мягким и податливым, как тесто. И Феликс, аккуратно раскачивая их из стороны в сторону, говорил.              О том, что случилось, как он не сдержался. Как впервые в жизни выбрал не быть удобным, не улыбаться и терпеть, а отстаивать то, что ему по-настоящему дорого. И уже тише упомянул, что боялся прийти, потому что тогда Хёнджин увидит его и решит, что это всё из-за него.              — … А ты всё понял. Ты всегда всё понимаешь, Хёнджин. Даже когда я сам себя не понимаю.              Флорист слушал. Не дёргался, слился с атмосферой, успокаивающе поглаживая руки на своём животе. Медленно, почти сонно.       Потом мягко выбрался из объятий, чтобы развернуться лицом к Феликсу и наконец посмотреть в его ореховые большие глаза. Внимательно так, пристально, будто подвох ищет. Хёнджин под оправой очков даже прищурился слегка, заставив Феликса фыркнуть тихо.              И краем глаза он уловил, как флорист тянется к стойке. Только сейчас Феликс заметил его. Пышный букет, так и не обёрнутый в бумагу. Хёнджина кое-кто отвлёк.       Розовые розы, мягко отдающие пряностями, свежий жасмин, фиалки лиловые-приветливые. Немного эвкалипта у краёв для контраста. И в самом центре, по правилу сечения, ещё не распустившийся пион. Нежный и уязвимый. Прямо как лицо Хёнджина сейчас — такое пунцовое.              — Это… — Феликс не договорил. Хёнджин кивнул и спрятал лицо за букетом, протягивая его.              Месяц уроков прошёл не зря. Феликс уже что-то да понимал в языках, которым его учил флорист. Он принял букет, рассматривая ближе цветы. Губы беззвучно шевелились, вспоминая заметки из блокнота, который завёл уже он, только для Хёнджина и их встреч.              Роза — симпатия. Это просто, слегка банально, но однозначно. Фиалка — о верности. Феликс совсем недавно это записывал, точно помнит. Тогда ещё Хёнджин обслуживал директрису магазина, а она тихо хихикала, выглядывая Феликса, сидящего за стойкой. Жасмин — привязанность, он это сразу запомнил. Запах очень характерный, звонкий.       Мята и эвкалипт уже были не так уж востребованы, их Хёнджин редко использовал. Особенно второе растение, из-за его перетягивающего внимание запаха. Но здесь он гармонично вписался. Мята такая приятная, бархатная на ощупь. А эвкалипт, затесавшийся с краю, был для пёстрых цветов опорой. Точно. Мята — о тёплых чувствах. Эвкалипт — о защите и поддержке.              Феликс долго-долго рассматривал каждый цветочек, собирая воедино послание, которое передал ему Хёнджин. Добравшись до пиона, он застыл. Пальцы, перебирающие бутоны, замерли. Он поднял глаза на флориста. Тот уже был весь красный от лба до самой шеи. И, осознав какой цветок вызвал у Феликса вопрос, отвёл глаза и повёл плечом.              Они оба знали, что всё это значит. Но у Феликса это до сих пор не укладывалось в голове. А флорист просто был до смерти смущён.              — Хёнджин, — тихо-тихо позвал Феликс, чтобы не спугнуть. Ласково, как с пугливым котёнком.              Аккуратно отложив букет обратно на прилавок, Феликс застенчиво опустил глаза, перебирая пальцы. Вдох. Выдох. Нужно собраться и не напортачить от волнения. Хёнджин же смотрел на него заворожено, не мигая. За стёклами очков плескалась надежда и страх в равных пропорциях.              Этому жесту его флорист не учил. Было как-то неловко просить. Потому Феликс тренировал его дома перед зеркалом сам, даже не подозревая, что он пригодится так скоро. Но всегда знал, что только для Хёнджина.              Феликс не стал рисовать сердец в воздухе, это слишком просто и не описывает и сотой доли того, что он ощущает глядя на этого невероятного человека. Для этого в языке жестов есть более глубокая связка. Он прижал ладонь к губам — словно поцеловал само это слово. А затем медленно, неотрывно глядя в глаза, повёл руку вниз, от горла к животу, вдавливая признание в самую глубину себя. Туда, откуда нет возврата.              Жест кончился, а любовь — только началась.              Он сказал это первым. Потому что хотел и мог. Ведь Хёнджин научил кричать без слов. Показал, что голос — не всегда звук. Но всегда — сердце.              Флорист замер. Лицо было нечитаемым. Он был бледным, и в тот же момент по шее и щекам расползались красные пятна.       Хёнджин несмело протянул руку, будто боялся, что Феликс сейчас растворится. Перехватил пальцы, что всё ещё были у живота. Притянул к губам. Не поцеловал. Просто коснулся, прижался и прикрыл глаза, горячо выдыхая в чувствительную кожу.              Губы Хёнджина шевельнулись. Феликс узнал в этом движении: «я тоже». То самое, какое Хёнджин никогда не скажет вслух, но говорит всем своим видом. Он всхлипнул. Так по-дурацки и нелепо. Шмыгнул носом и отвернулся, вытирая свободной рукой нос.              — Ты же серьёзно, да? — умоляюще, еле слышно шепнул Феликс, поглядывая на Хёнджина из-под мокрых ресниц. — Не шутишь?              Хёнджин кивнул медленно. Спокойно, открыто. Без сомнений. И в этот раз оставил поцелуй на веснушчатой костяшке. Звонкий такой, звучный.              Феликс же хотел говорить. Много и безостановочно. Что этот букет — самый прекрасный подарок в его жизни, что никто и никогда не уделял ему столько внимания, что он и подумать не мог, как громко умеют говорить цветы. И что Хёнджин — самый невозможный, самый невероятный. Единственный.              Но у него будет ещё предостаточно времени, чтобы сказать об этом. Эта жизнь, следующая и любая другая, идущая параллельно нынешней. Ведь во всех вселенных Феликс будет выбирать Хёнджина. Каким бы он ни был. Феликс обязательно найдёт его и скажет три заветных слова.              А сейчас он просто уткнулся ему в грудь, шмыгнув носом в фартук, будто желал спрятаться от всего мира. Хёнджин позволил. Прижал. Сначала неуверенно, а затем крепко, вжимая в себя. И плавно покачивал их, как это делал сам Феликс минутами ранее. Погладил по голове. Аккуратно. Заправил прядку за ушко, вспоминая, как спрятал за ним камелию однажды. Подарил её своей тишине.              Он отстранился слегка, заглядывая в такие волшебные глаза Феликса. Любовался какое-то время, а затем вздрогнул, вспоминая, что хотел сделать. Засмотрелся.       Хёнджин спешно показал жестом, чтобы Феликс его подождал здесь. И тот кивнул, хотя весь его вид протестовал. В ответ флорист улыбнулся той самой улыбкой, ради которой Феликс готов был горы свернуть, и спешно зашагал в подсобку.              Феликс застыл на месте с бешено колотящимся сердцем, дебильным выражением лица — больше счастливым, чем каким-либо другим — и самыми тёплыми чувствами на свете.              Вернулся Хёнджин через полминуты — Феликс считал — под аккомпанемент быстрых, торопливых шагов. Меж пальцев правой руки он зажал камелию. Ту, что только сегодня поставил в вазу. С её деревянного стебелька стекала вода и капала флористу за рукав кардигана, но тот в упор не обращал на это внимания.              Он подошёл к прилавку, завороженный, вплёл камелию прямо в сердце композиции, рядом с пионом. Бережно, так, будто от этого зависело всё. И правда зависело: Хёнджин нарушил всю геометрию, смысл, сечение. И оттого букет стал ещё живее. Чище. Искреннее. Теперь в нём было всё самое дорогое сердцу.              И теперь-то Хёнджин мог окончательно подарить его своей тишине.              Кивнув, мол, возьми, он протянул букет на этот раз спокойно, но с той же застенчивой улыбкой. Феликс принял, прижимая тот к груди. И не выдержал.              Шагнул вплотную. Прихватил лицо Хёнджина свободной ладонью за подбородок и притянул. Уткнулся своими сухими губами в чужие помягче. Те отдавали сладкой ватой и вазелином от гигиенической помады. Кажется с этой минуты это любимый феликсов вкус.       Он двигался осторожно, точно изучая новый жест. Не углублял поцелуй — лишь касался, беззвучно шептал одно-единственное «люблю».              Вокруг пахло землёй после дождя, розами, мятой и счастьем. Хёнджин вдохнул глубоко, прикрыл глаза, обнял Феликса за талию, прижимая так близко, как только мог. И мечтал, чтобы это мгновение никогда не кончалось.              Но звон колокольчика разрушил заветную мечту Хёнджина. Они с Феликсом, точно ошпаренные, оторвались и отскочили друг от друга, испуганно глядя на входную дверь. На пороге стояла улыбчивая женщина, поправляя сумку. Директриса.              — Я чему-то помешала, Хёнджин-а? — хитро улыбнулась она.