Greedy bipolarity

      

Je vous envoie un bouquet que ma main

Vient de trier de ces fleurs épanies ;

Qui ne les eût à ce vêpre cueillies,

Chutes à terre elles fussent demain.

Cela vous soit un exemple certain

Que vos beautés, bien qu’elles soient fleuries,

En peu de temps cherront toutes flétries,

Et vieilles feront ternir votre teint.

Тело все ноет он неприятных ощущений внутри, словно его везде колотит; сердце стучит сильнее, разгоняя всю инородную субстанцию дальше — по венам, вплоть до капилляров. В районе солнечного сплетения давит. Приходилось останавливаться ненадолго, делая при этом вид для окружающих его людей, что смотрит под ноги. Всматривается в каждую деталь, которая может помешать, избегая всякие такие желанные светоносцами расспросы о его самочувствии.       Сейчас не время распинаться об этом, на кону стоит намного важнее - жизни и сохранность его ратников.       Одна цель — дойти с бойцами до лагеря. Чем быстрее они дойдут, тем быстрее восстановится его отряд, чтобы в последующем быть готовым к будущим набегам Дикой охоты, но перед этим хоть бы выкроить несколько минут, чтобы перевести дух.       Сначала казалось, что Иллуги простудился после последнего боя с Соловьями, где тому пришлось из кожи вон постараться сберечь состав вновь.       На Анлейва бросилось одно из чудищ, но вело оно себя довольно странно: в отличии от других пошатывалось сильнее, пасть была раскрыта широко и из нее брызгали слюни темно-бурого окраса. Когда это нечто в конце концов вырвало, издав перед этим истошный крик, от которого заложило уши у ближайшей округи, Иллуги рисковать не стал и прикрыл товарища. Загородил собой, но по неосторожности в рот попало склизкое вещество, сплюнуть обратно не было момента - резкий удар под дых заставил поперхнуться и резко щелкнуть челюстью, окончательно упав задом на землю от шока. Еле успел ухватить копье, вонзив меж грудины, заставляя издать последний рык монстра, перед тем как благородная земля Тейвата скроет уродство бездны.        — Командир, вы в порядке? — Анлейв запоздало поспешил помочь, встряхивая плечи Иллуги, чтобы вернуть его в эту реальность. Шум в ушах постепенно исчезал, по началу не было даже слышно о чем говорил Анлейв, словно вата забила его слуховые каналы. Голова помутнела, рябью шли темные круги перед глазами, чужой образ был искаженным и раздвоенным. Запоздало приходится отвечать на обрывки фраз ратника.       — Кх-кх, порядок, — протерев с усилием глаза, сбросил ненужные виденья, возвращая себе ясность восприятия. Проблески недавних воспоминаний заставляют его с большим усилием растирать рот, стирая остатки на языке, от трения которого губы горели, а сам язык плохо контролировался, ощущаясь во рту распухшей тряпкой.       — Сейчас принесу воды, — мысленно Иллуги поблагодарил Анлейва. Поле битвы снова предстало перед его взором, благо, оставалось в этом пункте перебить всего лишь жалкую кучу — в его помощи пока не нуждались.       Все ближайшие фонари были зажжены, а местные мандрагоры сбегались им на подмогу так вовремя и смело, отчего Иллуги невольно свободно выдыхает и пот со лба стирает.       Принесенная вода быстро испаряется из фляжки, жадно пробираясь по пищеводу; не утоляет жажду, но освежает.       — Спасибо, — руки бросает в мелкую дрожь, отчего приходится передать фляжку быстрее ее владельцу назад, Анлейв лишь мотает головой из стороны в сторону.       — Это тебе спасибо, если бы не ты, я бы не успел не то, чтоб атаковать, а увернуться! Стоит тренироваться больше, чтобы не подводить ребят. Я не сомкну глаз на следующем аванпосте.       — Главное, что ты цел. Надо быть осмотрительнее, да и это чудовище было какое-то… иное, — Иллуги пытается рассмотреть хотя бы остатки этой былой странности, но даже образца уже не достанешь, хотя бы кусочек чего-нибудь. Лишь остатки впечатлений от недавнего потрясения и остаются. Анлейв же лишь согласно кивает.       Пытается стряхнуть с плеч пыль, как мерзкая субстанция вдруг растирается между пальцами, хотя что-то, да и имеется для дальнейших исследований. Но теперь Иллуги от отвращения лишь вздрагивает. Знает, не лучшее время думать о внешнем виде. Сейчас гигиенические процедуры для него лишь отдаленная мечта, придется дождаться следующего перевалочного пункта, чтобы привести себя в порядок. Куртка откинута в сторону, а стекающий пот стирается с лица в одно движение руки, попутно с этим шмыгая носом. Интуиция подсказывает — этот инцидент еще даст о себе знать.       Дальше оставалось совсем ничего: очистить ближайшую местность ближе к новоявленному маяку южнее от Купимаки. Чистка же на окраинах мрачноватых участков самих скал проходила на удивление быстро, но наплыв монстров не утихал вовсе. Даже толком выдохнуть и перевести дыхание времени не было. Чтобы сберечь свой отряд, ему как командиру приходилось стоять на ногах до последнего. Все фонари, окружающие их, так быстро потухающие из-за скоплений Дикой Охоты, были снова зажжены, давая территории безопасности расшириться и наконец-то устояться. Дело почти завершено. Но стоило сделать последний рывок с копьем на оставшегося за этот день жалкого монстра, Иллуги пошатнулся и мир поплыл перед глазами, погружая его во тьму.       — Командир! — последнее, что он слышал, перед тем как пасть лицом ниц в холодную землю.       

***

      После пробуждения вновь в милый мир, Иллуги быстро обозначил свое самочувствие. Дал себе отлежаться недолго, перед тем, как еле сумел дойти разведать обстановку на перевалочном пункте, на что получил нагоняй от отряда, чтобы он не переживал и отдыхал. Но это не было для Иллуги делом первой важности, до тех пор, пока сам не убедится, что без него справляются.       Потерь в этот раз не было, но раны у некоторых затянутся нескоро, оставляя длинные шрамы на всю жизнь. Это заставляет неосознанно Иллуги прикоснуться кончиками пальцев по еле выглядывающему шраму из ворота виднеющейся водолазки, совсем мимолетно, сразу же переключаясь на маршрут назад к койке.       Дальше их путь лежал на юг, обратно в лагерь.              

***

             После тяжелого возвращения, Иллуги издал несколько указаний насчет пострадавших и оценил местную обстановку в самом лагере.       Влайку докладывает о положении дел, снова пытаясь скрыть моменты, в которых чуть не попал в ловушку собственных хитростей, чем забавляет и настораживает: такими темпами свой пост он оставит далеко не из-за битвы, как бы печально это не было. Приходится снова напомнить ему быть наблюдательнее и отставить попытки рисковать своей жизнью ради хитросплетений, даже если это во благо.       Оттого, что еще один товарищ покинет их, становилось неприятно, снова ловя триггеры прошлого от этого умозаключения. Одно дело: оставил службу и ушел к семьей, не выдержал суровость испытаний, но другое дело — исчезнуть из этого мира, оставаясь бледной тенью в кадрах памяти знавших некогда тебя людей. Теперь ваше общение будет проходить в полном безмолвие, рядом с зарастающими каменными плитами, где большими буквами выгравировано имя, только недавно задорно звучащее в разговорах, между строк. Теперь только ветер будет подвывать в такт этим пробелам, разгоняя и дальше свою унылую песнь, а тишина мира в ответ — поведает больше, чем сказки в книжках с цветными иллюстрациями.        —        Предстоящая ночь должна быть более спокойной, по сравнению с предыдущими, но стоит тьме все-таки наступить, фонарь освещает им путь до самого рассвета, озаряя путь в следующий отвоеванный ими день.       Анлейв все-таки настоял на том, чтобы занять аванпост на дальнейшие ночи, хотя даже вовсе и не его черед.       Настойчиво отправляет командира лагеря наконец-то спать, в аргументы приводя, как молодой организм побледнел и что стоит Иллуги наконец-то отдохнуть, чтобы вернуть снова его здоровый румянец на щеках, не переживая о них, как об уличных котятах.       Разглядывая в одиночестве свое отражение в отведенной для него железной будке, задается вопросами: неужто поплохел? Тон кожи все тот же, зря послушался. Но вечерняя тишь на улице, умиротворенный стрекот кузнечиков под окнами и тихие беседы светоносцев, а также негромкие посмеивания над мимолетными шутками — успокаивали внезапно нахлынувшую тревогу. Аедон все-таки исчезает в грядущую темень, занимая его место в это дежурство.       Но сон не приходил к Иллуги — пролежав в кровати, после выпитых недавно лекарств, он испытывает одну сплошную бодрость и пустоту в голове. На нем сейчас только безрукавка, а куртка исчезла с того самого дня, как он очнулся на перевале. Расспросить о ней позабыл, с головой погрузившись в заботы лагеря.       Помня маршрут до того места, мысленно штурмуя путь, Иллуги был уверен, что сможет в случае чего отыскать куртку, ведь она единственный источник понимания возникновения нового вида Дикой Охоты, кто знает, с чем они столкнутся, если это не исследовать. Стоит завтра вернуться на поляну.       Но тело внезапно заходится в поте, словно от горячки, останавливая все планы, помеченные в мыслях.       Все притупившиеся днем болевые ощущения обострялись, а в голове начинал сквозить туман. Вглядывается в графин с водой и сглатывает фантомные ощущения влаги во рту, понимая, что даже встать с постели не в силах, снова оборачиваясь к стене, в попытке утихомириться.       Сердце стучит так, что перебивает все звуки в комнате, даже речи ратников стали приглушеннее и отдаленнее, словно он телепортировался куда подальше. Туда, где кожа плавится от чрезмерного тепла, а воздух сушит легкие, одновременно разгоняя пламя по оболочке, опадая тяжестью куда-то вниз, отчего зубы стискивает об наволочку, руками елозя по ней, прижимая со всей силы к себе. Сжимается в позу эмбриона, а мысли переливаются в звон, стена же распадается на мелкие мельтешащие точки. Одна пустота дает отклик в никуда.       Последние события дня исчезли из памяти, пока он не обнаружил себя бродячем на рассвете у входа. Иллуги резко вздернулся, ведь совсем недавно он лежал на постели, пытаясь себе найти место от нахлынувшей боли, а за окном уже успели исчезнуть сумерки, оставляя за собой большой темный силуэт и крохотную фигуру полумесяца вдалеке.       От непонимания оседает на стуле, осматривая комнату вновь: все на месте. Ощупывает тело: без ран, без царапин, только мокрое большое пятно пролегает от груди вдоль ног, а боль ушла как ни в чем не бывало, словно все было галлюцинацией. Утренний свет солнца падает на зеркало, отражаясь на потолке кругом, напоминающий огромную золотую монету.       Стоило быстро сменить вещи, впрыгивая в черную безрукавку и в где-то затерянные вильветовые коричневые штаны. Как же так вышло? Неужто он правда так не вовремя простудился или той виной та жуткая субстанция. Смотрит на свое отражение, чтобы расширить кожу у глаз, но не видит никаких признаков болезни. Белок в отлично состоянии, зрачок реагирует на движения также ловко, как и всегда. Тон кожи не изменился совершенно, быть может и правда побледнел. Иллуги зарывает пальцы в волосы, быстро соображая, но от раздумий вырывает стук в дверь.       — Входите, — быстро.        — Доброе утро, командир! Как ваше самочувствие? — Роллон после разрешения входит внутрь неспешно, — Знаю, что вы сразу спросите. Все потихоньку восстанавливаются, Анлейв пока взял вашу роль на себя, так что можете не переживать и отдыхать.        — Я в полном здравии, — чуть ли неудивленно выдал Иллуги, в голове пресекая вопросы о том, как все сложилось так, порождая неконтролируемый негатив внутри, — Что значит Анлейв за главного, когда обсуждали данное решение?        Ролон повернулся, окинув непонимающе того.       — Вчера ночью вы были так бледны и холодны, а на задаваемые вопросы отвечали молчанием, отчего очень нас всех напугали. Мы приняли решение дать вам передохнуть, вы ведь такой молодой, а не даете себе даже выдохнуть, неужто мы такие старые и бессильные, — Роллон неловко смеется, чешет макушку, а после, не прослеживая реакции, выставляет руку вперед, обозначая этим сказанное в шутку, — Анлейв сам вызывался вас подменить, чувствуя вину перед вами за произошедшее и заранее отправили в Пирамиды письмо о вашем самочувствии.       Иллуги лишь молча смотрит на Роллона, так, как будто выслушал речь примата и всматривается на него не моргая, пытаясь переварить полученную информацию, а собеседник от неловкости и атмосферы ситуации, переступает с ноги на ноги, как напроказничавший шкет.       — Извините, у вас закончилась вода, я сейчас принесу, — быстро зацепившись за причину, Роллон хватает пустой графин и спешит исчезнуть с поля зрения.       — Воды ведь полно, — но сказано это было в пустоту.       

***

      С того дня все пошло наперекор. Светоносцы настаивали на том, чтобы Иллуги вернулся в Пирамиды.       Там его осмотрят лучше, отслеживая состояние организма полностью и предоставляя полное лечение, но добились от него только тяжелого согласия не выходить хотя бы на ночные держурства, отлеживаясь у себя, глядя на его ухудшенное самочувствие в это время суток. Днем он был в хорошей форме и ни о чем не жаловался, но ночью умирал от жажды воды. Приходилось готовить перед сном уже тазы с водой, тайком ото всех таская воду по утрам, так как одного графина ему было уже недостаточно.       Намеченный им поход был быстро вымещен из списка дел на ближайшее время, утопая в бесчинстве мыслей.       Так же, Иллуги отметил, что стал заглядываться на всех иначе, даже объяснить не может как. Чаще на вопросы молчал, предпочитая очерчивать чужие изгибы, открывал для себя новые детали в чужих телах во время тренировок, на что приходилось одергивать себя сразу, но лежа на кровати, это все наслаивалось, оставляя неизгладимый след для его психики и жгучий стыд по отношению к ратникам.       Милая Эгле стала для него выглядеть привлекательнее, чем раньше. Ее забота об отряде стала восприниматься очень остро. Иллуги начинал видеть какие-то подтексты в обыденных фразах девушки и желал оставаться оттого в лазерете до самого конца, даже после всех пройденных процедур, чтобы и далее наблюдать за ней.       — Что-то еще болит?       — Нет, ничего. Просто задумался, — и уходил быстрым шагом вон из лазарета, даже не попрощавшись.       От этого постыдного желания приходилось отгораживать себя от остальных, ибо это начинало распространяться не только на бедную Эгле. Приходилось тайком бить кулаком от досады в вбитые железные листы построек, чтобы прийти в себя. Хотя бы еще мог в трезвости ума раздавать указания и помогать остальным, но удавалось это уже с большим усилием — ночью же от него не было толку совершенно. Аедон снова покидает его в эту ночь.       У Иллуги кругом голова шла от прилипшей паранойи, а что если это состояние заразное и ему не стоит так близко контактировать с остальными, как бы он не старался обезопасить их? Что если его начнут винить в том, что он расслабился или он стал слаб для того, чтобы оберегать свой отряд Соловьев и очищать местность от зла, особенно когда ночью она страшнее всего? Как ему смотреть в глаза Старшине Никите? Голова разрывалась от мыслей, а в одну ночь он чуть ли не волосы вырывал с головы от тревоги, приходя к выводу, что убьет себя, если навредит хоть кому-то, но пока он еще в состоянии, нужно выжать из себя максимум.       Не мог дозволить, чтобы его отстранили по такой глупости. Решение было такое: опомнившись, срочно найти куртку и выяснить природу данного явления пока не поздно. В Пирамиды заглядывать не стоит, здесь можно в случае чего хотя бы уйти вглубь Купимаки. Но вся надежда, выстроенная по крупицам в предыдущий вечер, разбилась об реальность, когда его куртка свисала вниз, покачиваясь из стороны в сторону, пока образующиеся капли предательски стекали вниз.       Это был конец. Смотря в зеркало на себя, на появившиеся круги под глазами, бледность покусанных губ и ни к чему сейчас отражающийся пустой таз на заднем фоне — все призрачное спокойствие рухнуло. А что если Дикая Охота появится однажды все-таки ночью, как ему справиться? Да, им абсолютно везло этим эфемерным затишьем, но сколько оно продержится еще так? Он же станет грузом для Соловьев, помехой. В голове всплывают все моменты, которые он зарыл глубоко в себе, для того чтобы идти дальше, руководить ратниками и дальше, чтобы и дальше нести гордо звание светоносца. Но жизнь сейчас его присосалась к одному месту, заставляя ловить зловещий эффект бабочки, унося думы обратно в те моменты, когда он не мог ничего.       Но Иллуги уже опытен, он старше и справится, выход всегда есть. Успокоившись, он быстро начал строчить письмо в Пирмамиды, пока не поздно. Он справится со всеми испытаниями судьбы и никто больше не погибнет по его вине, он докажет это всем, особенно себе. Пока ответа не было и никто не прибыл на подмогу, нужно отправить Аедона сейчас же в полет. Письмо дойдет быстро и Иллуги станет чуточку легче, ведь его самочувствие на самом деле улучшается, ведь так?       Вечером, ложась на постель, он закрывает глаза чуть умиротвореннее, с уверенностью, что он точно справится. Как только обстановка здесь уляжется и лагерь у скалы наберется больше сил, он отлучится и больше не создаст проблем, уйдя в одиночный поход.       Надо только перетерпеть боль, провалы в памяти ночами и тягучую истому внизу, характер который не вяжется с действительностью. Губы кусает снова, вводя данное действие в привычку, пытаясь тем самым перенести боль на другую часть тела, но это уже вовсе не помогает. Только капли крови скапливаются из открытой ранки.              

***

      Негромкий стук в дверь встречает его уже сидя на постели. Лучи солнца в этот раз медленно стекают по стене вниз, но уже не так ярко. Хрупкое прежнее умиротворение, которое он получил недавно, спало как наваждение, оставляя вариться Иллуги в апатичном состоянии, вот и весь легкий доффаминовый эффект. Руки свисают отчаянно, не найдя сил ответить. Следующий стук он уже не игнорирует, принимая устойчивое положение.       — Входите! — нужно постараться быстро перебрать челку между пальцами и скрыть одеялом лишний конфуз.       — Доброе утро, прошу прощения за то, что потревожил ваш сон, — невозмутимое начало диалога, с напускным раскаянием, — Что с вами произошло, молодой господин? Выглядите неважно, — Иллуги весь съеживается, а глаза становятся с размером в пуговицу от доносящегося голоса с прохода. Почему именно он? — Я тоже раз вас видеть, спустя столько дней разлук, — дверь затворяется, звук каблуков высоких сапог блуждает по половицам, отдаваясь в ушах.       — Я в полном здравии, мастер Флинс, — дежурная легкая улыбка крепится на лице, заставляя дать уверенность другим в его замечательном самочувствии.       — Вы и впрямь уверены в этом? Открою вам секрет, даже скорее, первую здешнюю тему на сегодняшний день, которую с вами так открыто не обсудят, кроме меня — ваше поведение и расположение духа.       — Что-то не так? — пальцы сжимаются, расслабиться не получается, а вести беседы непринужденно — не то время. Глядя на Флинса в темном освещении и слушая его голос, как впервые, внутри скользит что-то непонятное, отчего появляется желание сделать что-нибудь импульсивное, но приходится сдерживаться. Отчего-то выглядит он иначе, привлекая его всем своим существом сейчас сильнее всего: своей заученной походкой, манерой говорить, безупречной антуражностью в одном лице.       — Давно ли ты видел свое отражение, быть может записывал свои мысли в дневник? Если да, стоило бы пробежаться по строчкам вновь и вновь, — Флинс медленно шагает по направлению к нему, выходя из тени комнаты, что заставляет Иллуги неловко съежиться, — Отчего прячешь взгляд?       — Стало, честно, неловко. Желаешь взглянуть на мои записи в блокноте, но из-за местной суеты это увлечение заброшено. Я очень рад, что именно ты прибыл на помощь, но мы успешно справляемся нашими стараниями и силами. Лагерь уверенно работает сплоченно и в оказании помощи не требуется, — чужая фигура нависла громоздкой тенью напротив. Какой-то шаг отделял их друг от друга, а у Иллуги от этого, скулы сводит, а щеки алеют как у скромной девы при виде возлюбленного, такая ассоциация в голове смущает еще больше.       — Молодой господин, неужели вы решили, раз возможно в нашем диалоге переключиться на другую тему, можно исправить проблемы личного характера? Хочу вас расстроить, но ваша достоверная информация просрочена. Вокруг лагеря в последние дни не было обнаружено ни единой серьезной угрозы. Где же вы этому научились? Приукрашивать не ваше любимое дело. Советую вам все-таки начать переживать за себя также, как вы за своих Соловьев.       — Прошу, не стоит называть меня господином, — дрожь пробирает. Именно сейчас голос Флинса звучит горячо для ушей, будто слишком интимно для обыденных вещей, так всегда было? Слушать его всегда было охотно: речи лились так плавно и звучно, но после череды событий, становилось нетипично. Все изложенное им в одночасье становится загадкой, Иллуги уже вовсе не помнит ранее сказанные им нравоучения.       — Я бы не был здесь, раз не было бы нужды. Раз желаешь знать, остальные светоносцы на Пирамиде заняты.       Осведомлен, что ожидали Старшину Никиту, но как видите, вышло совершенно иначе, но разве это плохо? Я как твой товарищ, обеспокоенный данной ситуацией, прибыл, чтобы облегчить вашу ношу, — о том, что ожидали самого Старшину, Иллуги слышит впервые, отчего вина душит сильнее, доказывая вновь, насколько же он отдалился от лагеря с этим положением. Так ведь и не удостоился узнать об изложенном в том злополучном письме, в который раз отмечая свою неосторожность.       — Всегда волнует, когда за тебя переживают, — челка свисает на глаза, плечи до сих пор напряжены, — Я отписал в своем письме, что вполне в силах руководствовать отрядом и дальше, несмотря на непредвиденные обстоятельства.       — Вы и дальше готовы показывать мне свои рога, чтобы я меньше переживал, не так ли, иначе я не понимаю к чему ты разыгрываешь меня. Будем считать, я попался, полегчало тебе? — Иллуги уважает Флинса, он входит в группу тех людей, с кого он охотно берет пример и жаждет быть рядом, хоть это и считается непозволительной роскошью для него; в состав тех, о ком переживает и одновременно уверен в благосостоянии, сколько бы они не виделись. Пребывание его здесь, напротив, должно бы облегчить настрой, но кипит сенсульнее, сгорая изнутри, то ли его состояние прогрессирует, либо обостряется на людей из близкого круга. Глядя вниз на мыс его сапог, мантраж лишь усиливается, становится страшно поднять глаза.       — Я намерен серьезно и не отступлю, — стоило все-таки увидеть непроницаемый чужой взгляд, как во рту пересыхает, а ладони стали влажными в одно мнгновенье, сминая простынь за спиной. Мысли о том, что он может быть заразным, различные идеи и предположения, и в случае чего верное решение - убить себя — вся эта негативная бурная солянка разворачивалась в иной букет, собирая другое настроение, от которого низ живота сводит медленно, а ноги сводятся, чтобы скрыть это накатившиеся настроение.       — Ты весь дрожишь, — отмечает Флинс, кладя непринужденно руку на его плечо, заставляя тут же вздрогнуть от холода. Даже от такого контакта ведет, а рот немеет. Иллуги резко вскидывает голову еще выше вверх, но четкого чужого лица уже не видит, лишь очертания тонких губ и этот непробиваемый взгляд, что тут же размывается, но мурашки по спине пускает все равно.       — Быть такого не может, — отчего-то натянутая до сих пор улыбка на лице становится расслабленнее, а голову ведет в сторону по направлению чужой руки, если и вовсе на нее не ложится. Иллуги не задумываясь о сложностях последствий, поддается желанию потереться об нее, что делает весьма успешно, ловя все такой же нечитаемый взгляд. Ладонь Флинса все также безздвижна на его плече, не вырывает, а только наблюдает. Молча, — Просто мне жарко, а твоя рука такая прохладная.       — Так укутайтесь скорее, обернитесь в одеяло, — другая ладонь Флинса аккуратно ложится поверх лба, сгребая челку в сторону. Логика в голове совершенно другая, часть мозга, что отвечает за анализ - отключается, отчего ситуация выходит из под контроля вовсе. Иллуги, поддаваясь собственному жару, что расплывается так сладко внизу, стоит отследить за чужими изгибами промерзших с улицы рук, только тяжко вздыхает, и, сам не ведая, тянет руку к телу напротив, обводя линии пиджака, чтобы плотнее вцепиться и придвинуться, изгибаясь как змея, лишь бы больше недоступных для него прикосновений.       — Боюсь, я все-таки едва в состоянии, — от сказанного Флинс только гортанно посмеивается, но это вовсе и не огорчает. Иллуги считает, что готов сделать что угодно, лишь бы он снова посмеялся, потрогал его где-нибудь еще, сжимая свои бедра еще сильнее.       — Да вы шутки вздумаете шутить или так скучали обо мне. От этого уже мне, правда, становится неловко. Хочу ответить тем же, но… — фраза обрывается.       — Командир! — и этот отклик отрезвляет, заставляя Иллуги резко отодвинуться от друга весьма испуганно, а чужие руки также бесследно пропадают с него. Иллуги пытается перебить зарождающееся чувство злобы, сравнимое с детской обидой, оттого что не получил наконец желаемое.       — Что случилось? — такими темпами, скоро здесь станет проходной двор.       — Ой! Здравствуйте, господин Флинс! — Роллон быстро кланяется, в ответ получая кивок, — Да ничего, хотел узнать, будете ли вы обедать, а то не выходите толком, хотя бы принести чего пожевать?       — Спасибо за беспокойство, я не голоден, — и также добродушно отвечает.       — Ну как знаете, многое теряете, супчик, признать, очень сытный! — и улыбается как простофиля. Невольно от такой искренности Иллуги отворачивается, сгибаясь вперед. Флинс сразу подхватывает, загораживая его собой.       — Неужто Роллон постарался над сегодняшним обедом? Обидно было бы и не опробовать твое старание ни разу, но, к сожалению, обедать мы точно не будем, — Флинс тихо смеется, пуская еще дальше мурашки по телу.       — Ой, да нет… то есть, да, — Роллон смущенно чешет щеку от такой наблюдательности, а ведь ни разу не сказал, что он сегодня за повара. И также быстро разворачивается, понимая, что зашел не вовремя, бросив фразу напоследок, что не будет отвлекать и оставит на их персону часть, в случае чего, если те проголодаются, сказав, что найти его можно будет у наковальни.       Дверь закрывается.       Становится стыдно перед Роллоном, а после и перед Флинсом, проживая одновременно чувство разочарования, совокупленное внутри него со злобой. Что происходит с ним, он понимает, но признаваться в такой слабости не хочет даже самому себе.       — Прости, я правда простудился, но я уверен, что справлюсь со всем. Не хочу озадачивать тебя лишним, — приходится укрыться одеялом, пряча себя подальше. Иллуги никогда не был трусом, но сейчас он просто не в состоянии видеться с Флинсом глаза в глаза.       — Я услышал тебя, — Кирилл помолчал еще с минуту, заставляя нервировать Иллуги дальше, — Также мне теперь известно, что аппетит у тебя стал неважным. Составишь мне компанию утром?       — Да, конечно, — вырывается из кокона.       — Хорошо. Набирайся сил, не буду тревожить, — Иллуги плохо расслышал чужие шаги, но дверь закрылась достаточно громко.       Низ сводит теперь еще сильнее, заставляя извиваться под одеялом, чтобы унять дрожь. На улице уже день, так почему это чувство поднимается еще и в это время суток? Остановить руку, движущуюся по направлению вниз — не может, отчего зубы сжимаются от досады на приподнятом свитере, но стоит попытаться снизить накопившуюся тяжесть в штанах одним касанием, как голод выбивает из него все мысленные расхождения, определив для себя одну и единственную сейчас желанную волну.       Впервые Иллуги трогает себя за все это время, сдавшись в конце концов усиленному напору его оказии, получая уже трепетные скользкие и долгожданная мгновения наслаждения, отчего что-то внутри него утробно ликует. Пальцы жадно обхватывают эрегированный член, образуя кольцо. Теперь и не ясно: то ли влияние инородного правда усиливается в нем или же такое влияние имеет недавний приход старого друга — воздух под одеялом становится удушающим.       Иллуги разворачивается на спину, проведя свободной рукой по груди, дернув едва себя сосок: от такой первой пробы, он готов излиться сейчас же. Прослеживает под ладонью быстрые удары в грудной клетке, а от потери бессвязного, тут же волосы приглаживает назад, чтобы не лезли в рот, когда он открывает его так шумно и томно, а вскоре и вовсе сжимает губы, вспоминая, как чужая рука недавно к ним притрагивалась. Тихим быть по итогу вовсе и не удается.       Таз Иллуги надломленно приподнимается, а ладонь сжимается в кулак, чтобы толкнуться вперед — грубее, быстрее, рванее. Глаза распахиваются и слезы наворачиваются на уголках из-за чувствительности кожи, что приходится аж облокачиваться на локти, чтобы усилить трение рук и не упасть на бок. Иллуги шепчет что-то вместе с этим бессвязное, воображая пошлые картинки, что накладываются друг на друга сверху, где он в разных позах с кем-то, у кого руки холоднее, чем надгробные плиты, а руки столь искусны в своем деле, что сравнимы с чем-то божественным и бесчеловечным.       Хриплые тихие стоны доносятся из-под одеяла все громче и громче, а весь мир уходит куда-то на подкорку сознания, заставляя его верить в свою фантазию еще желанее, проживая в ней каждый миг.       Большой палец смыкается на головке, отчего нервы накаляются в теле еще острее, заставляя прогнуться в спине, лишь бы еще толкнуться, еще и еще.       Хочется снова пить, но лишь снова губы кусает по привычке, довольствуясь лишь выделяющейся из ранок кровью; язык яро облизывает собственную сухость из раза в раз, увлажняя губы в сотый раз. Ступнями пытается отталкиваться, помогая себе ускориться, но едва ли ноги слушают его.       Сексуальный опыт у Иллуги имелся, но не такой большой, ибо в отношениях ценил больше эмоциональную связь, нежели частые половые. А позже потребности ушли и вовсе на последний план, уступая другим приоритетам в его жизни. Сейчас, поскуливая от такой утраты, Иллуги утрирует эту проблему, доводя ее до совершенно другого пика трудностей в его жизни. В трезвости же рассудка, она для него смешная и нелепая.       Воображение начинает работать по максимуму: кто-то непристойный, недоступный и одновременно напористый властвует над его телом, пока он покорно слушает чужие указания. Но видя в своих фантазиях наконец-то долгожданный облик той одинокий тени — громко выдыхает и изливается в ладонь обильно, растирая семя дальше по члену. Больше в трансе, чем от интереса, разгоняя послеоргазменную негу, чтоб облегчить мучавшее его состояние. Обычное самоудовлетворение, такое редкое в его жизни, теперь для него сладострастное проклятье — запретный плод.       Рассматривая под покровом темноты одеяла свою жидкость, вытирает брезгливо об рубашку и нервно цокает, возвращая себе контроль. Снимает ту и отбрасывает как тряпку под кровать. Сейчас он не в состоянии позаботиться об этом.       Вылезая из укрытия, Иллуги нервно сжимает переносицу, пытаясь отдалиться от того, что только что было. Как подросток с гормональными нарушениями; остается лишь отыскать какие-нибудь изображения для взрослых, чтобы прятать их под подушкой, в надежде, что никто не узнает.       Раскрытые и не привыкшие к свету глаза долго не могут собрать пазл нового предмета в комнате. Забытый фонарь Флинса на столе, что поблескивает синевой даже при свете дня. Совесть снова бьет его по затылку, заставляя прийти к вине за то, что так наивно опорочил так образ своего товарища.       Как так вообще вышло?              

***

      — Доброе утро, молодой господин. Выспались?       — Довольно фамильярностей, мастер Флинс… — вспоминая ночные фантазии с участием его товарища, ему стыдно до сих пор. По итогу Иллуги вчера решил не вылезать из своей будки, захлебываясь дальше в сожалениях, а фонарь сам по себе исчез — и когда только успел зайти? Эта ночь прошла более менее, по сравнению с остальными, — Доброе утро.       — Выглядите неудовлетворенным, — шаги сравнялись, походу у кого-то настроение получше его. А выделенное последнее слово, заставляет понести моральный урон вновь, навряд ли после такого Иллуги оправится так скоро.       — Слегка не выспался, все-таки ночью здесь бывает холоднее обычного, а ты, Флинс, выспался?       — Еще как, но считаю, в этой округе бывает местами жарковато, — у Иллуги печет щеки. Не слышал ли все-таки Флинс ничего того, что творилось в комнате? Или он был настолько невнимателен; отстал за все эти дни, что не может уже четко сориентироваться без промедлений, утеряв свой накопленный годами боевой опыт.       — Хорошо, что ты не заразился, а то мне бы было совестно. Прибыл помочь, а по итогу сам подхватишь болезнь.       — Не уверен, что смогу, это как же надо исхитриться? — Флинс всегда так много болтает с каким-то ехидством? — Вполне возможно, что я могу посодействовать твоему скорейшему выздоровлению, разве я здесь не для этого?       — Стоп, — Иллуги остановился, чтобы взглянуть на друга, на его высокую фигуру в солнечное утро - само олицетворение мрачной готики, — Ты здесь до того момента, когда Дикая Охота наступит вновь, чтобы в случае чего, помочь в сражении. Обо мне не стоит переживать, я не буду препятствием.       — Гляжу, вы все же взбодрились, раз раздаете указания. Это тоже верно, но за вечер я обошел ближайшие окрестности и могу сказать, что все довольно-таки тихо. Одна лишь тишь да гладь на небе, что удивляет, не так ли? Соловьи хорошо справились, несомненно.       Главная задача теперь — твое выздоровление, для того чтобы ты снова встал и окреп, привнося вновь и вновь всем здесь стабильность; тем, кто ожидает снова и снова твои грандиозные решения.       — Флинс, я не ребенок. Местный лазарет хорошо справляется со своей задачей, так что с ним я не паду ниц лицом перед остальными.       — Лекари хорошо справляются, верно, но лечащих в лазарете достаточно, чтобы не успевать за каждым. Я выбрал самый верный вариант, к тому же то, что ты переживаешь, первый здешний случай— одна сплошная загадка, подобно слепой прогулке по темноте, — за беседой они прошли к вагонетке с продовольствием. Попутно с этим яркое непереваренное впечатление до этого, не особо стремилось и уходить, Иллуги кивал каждому встречному в лагере, замечая чуть ли не в каждом взгляде беспокойство. Поэтому он держал улыбку и стойку, несмотря не на что, чтобы внушить всем здесь, что он еще в строю, не выписан со счетов.       — Ты слишком печешься обо мне. Разве сейчас я не стою на своих двух и не иду рядом с тобой?       — Ты говоришь о, пожалуй, спокойном периоде твоего состояния, — они берут выделенные у милой женщины сухпаек, чтобы вскоре укрыться в тени маяка, подальше от остальных завтракающих здесь, ближе к доске с исписанными планами и стратегиями некогда самим Иллуги. Казалось, что только вчера они обсуждали тот злосчастный поход. На самом деле прошло всего совсем ничего, но это выбивает из колеи еще сильнее; лучшее решение отвернуться снова к своему спутнику, но и это легкости души не придает, словно его нагрузили еще больше. Наблюдательность и всеосведомленность Флинса завораживают и вдохновляют, но не тогда, когда это касается его самого. Иллуги пока не готов открыться, когда он сам еще до сих пор не принял свою участь, для того, чтобы это с кем-то обсуждать и свободно рассказывать об этом.       — Оно стабилизируется, поверь мне, — Иллуги откусывает буханку, кусок застревает в глотке, неприятно царапая стенки горла, тяжело проталкиваясь дальше. Приходится запивать водой, проливая от неряшливости капли чуть мимо, намочив при этом горло водолазки.       — Стабильно неплохое днем, но что же к вечеру? Иначе по какой причине по ночам тебе становится лишь хуже, — Флинс и вовсе не притрагивается к еде, привлекая внимание снова к себе своим молчанием, Иллуги лишь вновь пытается протолкнуть кусок, откусывая еще раз, уже поспокойнее, прикрывая веки.       — Скопившемуся стрессу дали выход, вот он и выходит таким образом. — Флинс придвигает свою стекляшку в его сторону, давая понять, что завтракать он вовсе не будет. Зачем тогда звал?       Смотря на спокойствие в лицах товарищей, чувство облегчения наконец-то настигало измотанное тело. Все еще смеются, а перебинтованные шутят даже еще активнее самих бодрых, чтобы не подать ввиду, компенсировать свои провалы тем самым — Иллуги их понимает. Временное пристанище и рай для них тоже временный. Можно помечтать, что однажды, вся нечисть безды исчезнет и все вернутся домой, искалеченные, но вернуться в свою теплую обитель — к своей семье.       Иллуги снова ловит взгляд чужой желтизны: исследующий и одновременно маловпечатленный, каким бывает редко, особенно когда рассматривает столь любимые побрякушки, оценивая их вид и состояние, подмечая каждую царапинку. Но раз воля случая, они могут пообщаться на другие темы, пока не вернулись к больной актуальной, раз судьба так предоставила им встречу, но слова застревают также, как некогда до этого суховатый кусок.       Чужая ладонь в кожаной перчатке проезжается по бедру: от коленки, невесомо и нежно ее оглаживающей, оставляя теперь остатки фантомности на ней, вдоль до середины бедра, вырисовывая указательным пальцем легкий маленький круг. Резко становится нечем дышать, а остановить ее ума не хватает в данный момент. То, чего он жаждет - прикосновения.       Стоило увеличить поле для ласк, приближаясь выше, нажим становился напористым, отчего Иллуги придвигался невольно навстречу, давая тем самым добро на дальнейшее изучение. Руки впиваются в скамейку, а щеки изнутри прикусываются. Рука так по-хозяйски и бесстыдно продвигается выше, еще совсем немного… но стоит уставиться на зачинщика, как лицо бледнеет. Профиль Флинса так близок, что окружающие могли подумать совсем не то, если бы только повернулись сюда, но чужой теплый шепот заставляет кровь остановиться в жилах.       — Это не простуда.        ***       — Я чувствую себя странно после последней вылазки. Особенно это обостряется ближе к ночи и меня мучает жажда, — Иллуги тянет ворот свитера, чтобы хоть так охладиться, стараясь одновременно прикрыть шрам, — Все тело и правда колотит как при простуде. Старался полностью изучить свое самочувствие, чтобы понимать, с чем сталкиваюсь, но дело дальше не пошло.       — Это все из-за странного монстра, мне уже поведали. Понять твои амбиции я могу, но не стоит ставить свою жизнь ниже других, не тебе ли знать какова ее цена.       — Понимаю, возможно, ты прав. Но смотря на те провизии, что у нас оставались и общее настроение, мне как командиру расслабляться было некогда. К тому же и я не такой безответственный, господин Флинс. В данный момент я пока не понимаю с чем сталкиваюсь, а ответа на мои вопросы пока также нет.       — Конечно же нет, я уверен в вашем ответственном подходе, беспокоюсь вовсе как ваш ратник и товарищ. Но не понимаю, почему меры до сих пор не предприняты? — Флинс подпер голову рукой, располагаясь на стул расслабленнее, взгляд его сквозил усталостью, раздвоенной с хитростью и интересом от происходящего, — Ваши ночные интересы имеют весьма другой характер, одной потребностью в воде их не закрыть, вам не хватит и близлежащей речки, — Иллуги отворачивается, чтобы скрыть свое смущение, так ярко вспыхнувшее - так легко пристыжен. Такие вещи для него невпрек, но обсуждать в таком контексте именно с Кириллом он никогда и не «мечтал», но по воле судьбы, Флинс стал свидетелем его «неутолимости» столь резкой.       — О какой же потребности идет речь, не совсем понимаю, но уверен в том, что решение оставлять меня одного, пока не будет результатов - верное. Не хочу навлечь на неприятности других своими осложнениями.       — Замечательно, — Кирилл скинул ногу на пол, выходя небрежно из закрытой позы. Ноги расставляя только вширь, вальяжно разлегшись на стуле еще больше, поза, которая ему так несвойственна, но столь подходящая. Глаза Иллуги наполнялись жаждой, стоило приковать их к чужим бедрам — вот и попался на крючок. Флинс придвинул таз на стуле таким образом, чтобы показать свои никому ранее невиданные ракурсы для единственного зрителя, стекая на стуле медленно и по-господски, откидывая голову назад. Зритель лишь активнее впитывал в себя каждую новую полученную деталь.       — Как же назвать это покультурнее, чтобы не показаться похабным мужем, — Иллуги вышел из транса, переключив внимание уже на ехидное лицо победителя. Одно простейшее представление описало всю картину за считанные секунды.       — Не стоит, — пришлось прикрыть глаза, — Будем считать, что меня заинтересовал ремень, который не разглядишь толком, — уши пылали, пойман с поличным и снова пристыжен.       Попытки сгладить ситуацию и выкрутиться из нее здраво — выходили Иллуги боком. И толи интерес быть униженным подстегивал дальше обводить проблему, а не указывать на нее, то ли опыт общения на столь деликатные темы был решающим фактором. Впрочем, совесть колола сильнее, заставляя винить себя в том, что так легко было перехвачено его внимание, которое выбивало всю здравость мыслей и убивала собранность Иллуги окончательно, заставляя стоять снова на месте и стопорить весь лагерь, когда они так нуждается в его присутствии. Так ведь?       Флинс, судя по шорохам, вернулся в изначальную позу, утеряв весь прикованный недавно интерес. Иллуги чувствует теперь себя загнанной мышью в лапах кошки, которая вместо того, чтобы его съесть и стоптать наконец-то, только раскачивает его, держа за хвост, из стороны в сторону. Как он еще не укачался от таких качель. Хотя это только начало его аттракциона веселья.       — Твоя упорность многого стоит на поле битвы, в решениях, в раздаче команд для сослуживцев.       Иногда она реализуется в тех вещах, где стоило бы быть честным перед самим собой, дав расслабления — не слабину, а именно признание, что и ты не железный и всемогущий, хоть образ твой безупречен, — слышен стук каблуков поблизости. Флинс встал, чтобы налить воды из графина, идя не спеша вдоль половиц, ровно, постукивая прикрепленным фонарем при ходьбе. Вскоре все прекратилось, звуки утихли, оставляя одно лишь соло для сквозняка — завывать свою тихую мелодию. Ситуация вновь повторяется.       Но вот в руках Иллуги появляется кружка с водой.       — Что мне делать? — впервые просит он совет, вздернув подбородок вверх. Вот и вся его прославленная решимость исчезает под крупицами сомнений, от которой собралась уже достаточно целая гора песка.       — Отдыхать. Завтра днем мы соберем вашу кровь и я отнесу как можно скорее к ученным лицам. Они лучше разбираются в тех вещах, которые нам не веданы. Было бы славно, оставаясь хоть что-то для сравнения, чтобы лучше понимать природу вашей проблемы, — Флинс забирает пустую кружку, отставляя ее в сторону.       Невольно вспоминается висящая на ветру куртка, также уносящая все его надежды до сих пор.       — Что если это и правда передается? Или я превращусь в нечто из Дикой Охоты… тогда поклянись, что убьешь меня! — глаза Иллуги сменяются с резкой накатившей тревоги на серьезность, уверенность в том, что это рано или поздно случится, никогда не ставилась им под сомнение. Чужое тело приземляется рядом, оглядывая как-то по-странному теперь комнату.       — Ты слишком перенервничал, в этом нет ничего страшного, — Флинс кладет по-дружески руку на спину, унимая разбуянившие чувства, но решимость, после последней сказанной фразой - не утихает, — Как видишь, ничего не случилось за все те дни, что ты здесь томился, стараясь отгородить остальных от себя. Ты молодец, таких конмадиров еще поискать стоит на целом свете. Я молчу о том, какой ты старательный друг, но разве мне не должно быть неприятно от того, что ты меня просишь о такой просьбе?       — Сейчас время не для одаривания комплиментов, мастер Флинс. Я прошу вас как светоносец. Я не желаю, чтобы мои люди видели меня в такой жалкой форме, которая еще и может им навредить, — Иллуги представляет, насколько всех подставит таким положением, выражая свое беспокойство уже мимикой, — Разве не вы говорите всегда, что жизнь скоротечна, и лишь одна смерть вечна в этом мире?       — Иллуги, ты так спешишь на тот свет? — этот вопрос наконец-то отрезвляет, ибо погружает его во все мыслительные процессы, перегружая тем самым до конца мозга, — Бездна - это хаос, стоит прикоснуться к ней однажды, сухим уже не выйдешь из этой темной мути. Но ты светоносец, ты борешься с ней, поэтому держи свой фонарь также твердо как и до всего этого, — рука исчезает с его спины, оставляя только гадать, что испытывает Флинс по его непроглядному лицу.       —.... — Иллуги снова запускает пальцы в волосы, закрываясь тем самым от светоносца, но одновременно с этим стараясь открыться перед другом, пока его не покинули, — Флинс.. сильнее всего я не хочу предстать пред остальными в ином облике, особенно, перед тобой.. Боюсь, что стану необузданным мерзавцем, который не сможет сдержать себя в узде, дав волю этому влиянию. Я не хочу делать никому больно, поэтому выбрал на мой взгляд, самый лучший вариант и, пожалуй, самый ошибочный, — утрата ратника воспринимается всегда остро. Кто он, чтобы определять, что будут чувствовать после его исчезновения Соловьи, весь штаб Светоносцев, узнав такую новость. От этого становится тошно вдвойне. Раньше он не был таким слюнтяем.              — Я не прочь познать и такие грани тебя, — Флинс бережно хватает его за запястье, отводя в сторону, чтобы расчистить путь к уставшему взгляду напротив, — Боюсь, что твои манеры и достижения никогда не уступят твоей «заразной» темной стороне. Чтобы ты не сделал, не стоит себя равнять с тем, кому тебе быть никогда несвойственно.       — Я просто хочу уберечь тебя. Не могу себя контролировать, уступая чему-то неизвестному. Вдруг это не поможет, что же мне делать тогда?       — Но ведь до этого ты держался, раз не слуху ни духу о ночных происшествиях. Ты ведь просто не доверяешь мне?       — Речь не об этом, здесь о том, доверяешь ли ты мне свою безопасность?       — Хах, молодой господин, неужто светоносцы стали сбегать с поля боя? Я настолько никчемен в ваших глазах, что мои достижения вас больше не впечатляют?       — Скорее такими темпами я сам перестану кого-либо впечатлять, — после выдержанной паузы, Иллуги раскаивается полностью, — Прости за мое апатично состояние, все-таки это изнуряет. Нужно как можно скорее разузнать об этом. Спасибо, что поддерживаешь меня, но пока мне даже нечем отплатить тебе за твою доброту, — Иллуги за все время одаривает кого-то искренней улыбкой.       — Не стоит, ты делаешь намного больше, — место рядом с ними становится пустым, — Тогда, доброй ночи. Постарайся все-таки меньше думать, боюсь, ты сейчас и для этого не в состоянии, чтобы принять картину целиком, — Флинс кланяется и уходит вскоре прочь.       — Доброй ночи.       В мыслях проносится ветер, оставляя горькое послевкусие. Стало невыносимо в одиночестве от беспомощности, в сотый раз проклиная Дикую охоту и свою невнимательность. Но чего стоят дальше эти раздумья — произошедшее не вернуть. Приходится ударить себя со всей силы по щеке, чтобы окончательно взбодриться.               ***              Днем в лазарете было немноголюдно, если не сказать, что совсем пусто. Так что можно было упасть на любую свободную койку, особенно в обед, когда ратники уходят набивать свои пустые желудки горячим, звонко стуча ложками по пустым тарелкам.       Эгле собирает кровь в ампулу достаточно ловко и быстро. Она бережно придерживает запястья при перевязке, стараясь не сильно давить на место сбора анализов, по ней ведь и не скажешь, что она самоучка.       Очень чуткая молодая девушка, прибывшая сюда из Пирамид, ее эмпатия всегда помогает бойцам взбодриться, а ее волнение об их здоровье, переживание за каждую вылазку, рядом ощущается так, словно снова пригрет чем-то таким далеким домашним. Иллуги вглядывается в чужие опущенные глаза, ресницы чьи подрагивают, словно от легкого дуновения ветерка, нежная улыбка озаряет чуть подрумяненное от контакта, иль от разницы в должностях, иль от прохладный местной погоды, щеки.       Хочется приблизиться еще ближе, уткнуться в чужую шею, еще чуть-чуть, нервно елозя на медкойке. Еще чуть, и можно учуять сладкий аромат, доносящийся от чужой кожи. А волосы такие шелковистые и блестящие, что хочется их вот-вот потрогать.       — Иллуги, — голос возвращает в реальность, за ним все время наблюдал острый скользящий прищур желтых глаз, чье лицо изображало лишь эмоцию насмешки, — У тебя лицо все красное, как самочувствие?       — Я…       — А, ой, извините, командир, вам плохо? Голова не кружится? — Эгле подхватилась, тянет руку к его лбу, отчего хочется прижаться навстречу к этому действию, к прохладе. Но ее руку перехватывают.       — Милая Эгле, я отведу его обратно в комнату и прослежу за состоянием. Не переживайте, вы ни в чем не виноваты, напротив, выполнили работу настолько профессионально, что господину стало неловко, отсюда, скорее всего столь характерный окрас.       — А.. а.. д-да ничего, извините, командир, я очень переживала за вас, вот и стараюсь, — от смущения девушка прикрыла лицо ладонями, чтобы спрятаться от такого конфуза подальше, на что Флинс лишь отводит руки от ее лица, убирая прочь ее выставленную защиту от неудобной ситуации. Такая разворачивающаяся картина заставляет Иллуги нервничать.       — Не прячьтесь, вы своей лучезарностью поднимаете настроение всем здешним бойцам, так отчего же прячете такой клад от нас?       — Мистер Флинс, прекратите, пожалуйста, вы очень меня смущаете, да и какой же это клад. Я всего лишь выполняю свою работу, — отвечает девушка, но несмотря на сказанные слова, глаза дрожали и взгляд блуждал везде, кроме собеседников. А руки, чтобы унять дрожь, перебирали палец об палец за спиной.       — Как же можно смущать правдой, вы себя слишком недооцениваете, — но смотрит при этом только на Иллуги. Интресно, какое лицо сейчас на нем, раз Флинс не отрывает взгляд до конца, даже когда девушка находит смелости повернуться.       Становится неловоко и в то же время приятно.       Но отчего-то злоба внутри него дает корни, даже непонятно на кого больше направлены столь негативные эмоции: на Эгле, на Флинса или на себя за молчание, бездействие и просыпающийся голод.       — Спасибо, Эгле. Флинс прав, твоя доброжелательность - также большое вложение в здешний боевой настрой. Любая помощь — неоценимый вклад, — Иллуги встает медленно с койки, ступая на ноги тяжелее обычного, — Флинс проводит, походу я правда переволновался, оттого как не вовремя занемог, что аж стыдно, — пальцы в волосы запускает, и как пристыженный смотрит вниз, для большей отыгранности.       — Комнадир, вам же тоже нужно отдыхать, так что быстрее поправляйтесь, в этом ничего такого нет.       — Главное, что не лезешь на всех, как обезумевший, — чужой подстрекающий шепот доносится справа, чтобы слышал только он один, — Я заберу анализы, как только освобожусь и доставлю быстрее в нужный пункт, — произносит уже громче.       — Спасибо за помощь. Поправлйятесь быстрее! — доносится сзади очень позитивно.              

***

             Шли молча, даже не в сторону пристанища Иллуги; тот только камни пинал под ногами, не контролируя сил и подкидывая их куда подальше с пути. Лишь тенью за ним ступал Кирилл, не спрашивая ни о чем, безмолвно следуя по следам. Путь был восточнее от скалы Кипумаки, чуть поодаль от лагеря, но чтобы в глазах виднелся; к расщелине, ближе к растительности. Воздух здесь почище и приятнее — расслабляет.       — Тебе лишь бы поиграться?       — О чем ты? Сейчас вовсе не время игр в такое сложно время, юный господин, —сказано все безразлично.       — Тогда занимался бы делами лагеря, как мой временный заместитель, а не следовал за мной хвостом! — Иллуги остановился.       — Вы так желаете отдалиться, но едва ли контролируете себя в обществе. Данная проблема важнее, вдруг это все-таки вещь заразная, к тому же твои люди хорошо справляются, разве не должно радовать, что тебе выпал благоприятный исход для «болезни».       — Я контролирую себя, я в порядке. Я не хочу отдаляться от тебя, но ты не видишь, что мне тяжело принять этот «исход». Какой он благоприятный, когда надо быть бдительными, а я даже свой разум порой не могу контролировать.       — Ты злишься, не можешь трезво оценить картину, впадаешь в тревожные состояния, а главное, возбуждаешься и лезешь на всех, чтобы получить то, отчего отгораживаешься. Как же здесь не сочувствовать.       — Ты насмехаешься надо мной, ты что, не слышишь себя? Играешься с чувствами девушки, снова заваливая человека непрошеными комплиментами, чего ты добиваешься? Тебе Эгле хоть нравится? Пожалел бы ее чувства, — Иллуги активно начинает жестикулировать руками, кругами начиная ходить вокруг Флинса. Это их первая ссора на его памяти. Может проблемы были до этого, а он просто терпел, наблюдая за выходками товарища?       — Мне казалось я ее уберег от натиска твоих буйных чувств. Выдерживаю твои перепады настроения, а главное, уважаю твой выбор. Все люди по-своему хороши и прекрасны, чтобы они начали нравиться.              — Говоришь так бесчеловечно. Может мне правда она нравится, а ты помешал зарождающейся любви!       — Зная тебя, твои романтические взаимоотношения ограничиваются полным собственным сдерживанием или пиком любви к своему отряду, сравнимый с родительскими чувствами к своему неспособному ребенку.       — Все то ты знаешь и видишь, но откуда такая уверенность, — Иллуги оставался за его спиной, руки сжимаются в кулаки, но не для удара — он не такой подлый. Телу резко становится жарко, — Что же я сделаю сейчас? — фраза вышла хрипловатой, тихой, как выброшенный смятый лист, также быстро и ненужно.       — Выслушав тебя, у меня закрадываются сомнения, что ревнуешь не бедную Эгле, а мою персону, — голова Флинса опускается, словно в повиновении, не чтобы раскаяться от всего сказанного, а чтобы сипло рассмеяться, повернуть голову чуть в сторону, чтобы оценить чужую реакцию, с острым прищуром и также быстро отвернуться, — Можно ли сказать, что ваша оказия распространяется больше в сторону мужского пола — несомненно, — Такие речи от Флинса заставляют громко сглотнуть, а слюноотделение усилилось.       — То есть, если я накинусь на тебя, как взбешенный зверь, этому будет оправдание, ведь не важно все остальное, главное — удовольствие, — жар становится невыносимым до дискомфорта в теле. День плавно перетекал в вечер, который влечет за собой прохладу, особенно в таких окрестностях, где ветер гуляет свободно сквозь скал, дрейфуя по каменным изгибам, как по волнам. Приходится избавиться от куртки, что с легкостью соскальзывает с плеч, как по задумке, а тело наклоняется в сторону его компаньона, разделяющий столь тягучие дни уже как несколько дней, так еще и впечатывается плотным образом в его мыслях. Но разве не сам Иллуги проплывал до этого расстояния, сокращая дистанцию, чтобы навестить одинокую тень старого маяка, выкрадывая свободные дни, чтобы хоть взглядом удостоиться его и убедиться в его благополучии, чтобы провести дни с этой загадочной фигурой, что манит молодое тело как магнит.              — Ну или так, а помощь вам необходима, раз самостоятельно вы, увы, не справляетесь. По моим предположениям, на вопрос, что же ты сейчас сделаешь, нетрудно сделать вывод — попытка получить расслабление, которое в одиночку, по ночам, стоная от сладостной истомы под покровом ночи, укутывавшись слоями одеяла, промокая от жара - пытаешься настигнуть желаемый пик, которой не получается…              Иллуги прижимается к спине Флинса, затыкая этим всю лишнюю болтовню Кирилла, все плотнее и плотнее вжимаясь, попутно хватаясь за бляшку его ремня, оттягивая в сторону с большим намеком на освобождение чужой тайны его грез. А после, как кот трется щекой об чужую лопатку, еле дотягиваясь самостоятельно до макушки, вдыхая землистый запах его одежды, которая пропахла местным запахом Кладбища Ночи, а также нотками окружавших его местных инеевых цветков. Чужое сердцебиение такое слабое, тихое, плавномерное.              — Да-да, у тебя хорошо получается изводить меня. Трепаться, делать точные выводы, выставляя себя таким превосходным, — нос утыкается в складки пиджака, устоять перед тем, чтоб начать тереться невозможно, а то, что ему не отказывают и не отталкивают, поощряя затишьем, только усугубляет ситуацию, — Наверное, опыта у тебя столько, сколько драгоценных камней в твоей коллекции, иначе не объяснить, почему же ты тянешь меня так по-особенному к себе, не так как к остальным.. так по-слепому… может потому что провоцируешь меня… иначе просто не объяснишь… но, — рука запускается, под слои одежды. Найдя проход с таким трудом — наградой служит чужая неизведанная гладкость под пальцами, отчего все мысли уходили на убой, а слова не могли сложиться в одно предложение.              Вторая рука же плавно уходит вниз по направлению от этого чертового ремня, обнаруживая для себя чужую возбужденность, от которой ноги становятся ватными, а кровь заходится ходуном по телу. Пальцы очерчивают аккуратно контуры чужого члена, что подрагивают от накала чувств и жесткости натянутых брюк, отчего хочется надавить сильнее. А сверху слышится тихое мычание, стоит размашисто провести рукой, надавливая интенсивнее.              Флинс руку аристократично обхватывает; направляет на нужный такт, ведя по-наставнически вдоль члена дальше, усиливая нажим в районе головки, исследуя глубже и тоньше. Иллуги как зачарованный ловит каждое движение и каждый томный вздох сверху. Наверное, Флинсу также приятно, как и ему. От этого хочется вновь толкнуться в его ногу так по-собачьи, прижимая попутно его тело к себе ближе, сливаясь в неритмичных движениях, друг об друга.              Иллуги просто не верится в это, все настолько реально, настолько невероятно. Его расплывчатый поцелуй теряется куда-то в широкую спину и еще один в чужих шелковистых волосах.              — Юный господин, вы меня все-таки заразили, иначе как объяснить такое ребячество, — от тягучего низкого тембра Иллуги ведет голову окончательно, а стоит все-таки попытаться выразить свои ускользающие мысли вслух, выходит несуразно — бессвязно мычит и толкается еще отчаяннее в чужое бедро, скользя по ней вверх-вниз, — Вы очаровываете не только своим решительным и добросовестным подходом к делу, но и лицо у вас чарующее. Что же испытывают другие мужчины рядом с вами, если даже я не могу устоять, становясь словно простаком? — смеется мелодично, внутреннее зажигая в Иллуги восторженность и настороженность — лжет, либо уклончив, снова и снова задабривая наивный разум.              Нос снова зарывается в спину, а рука движется обрывисто дальше, очерчивая чужую талию, накаченные и сильные мышцы под ней, что перекатываются столь плавно под пальцами, не находя даже той мягкости, которая была у самого него. Сколько же Флинс уделял на дню тренировкам или сколько же времени у него было, чтобы достичь таких плодов? Иллуги пытается проползти вперед, обвивая Флинса крепко, как цепляющиеся лианы, но ноги путаются друг об друга, словно оплавленная проволока, заставляя чуть ли не падать. Ловкие чужие руки его ловят, притягивая к себе ближе, уже вовсю заставляя Иллуги таять в чужих крепких объятиях.              Где-то проносится мимолетом верхушка маяка, но стоит увидеть глаза Флинса — все темнеет и расплывается от чрезмерных касаний, снова теряя ясность. Такой тесный контакт заставляет волосы на загривке встать дыбом и долго не думая об некогда отброшенном этикете, Иллуги пытается влезть в чужие штаны, уткнувшись куда-то в районе ключиц, вовсю не жалея излюбленную одежду светоносца.              — Потрогать одно, но вот лезть в чужие штаны - дурной тон, — и снова по-издевательски смеется, Иллуги же с напором хватает чужие локоны, что все время обрамляют это бледное красивое лицо и притягивает, чтобы прикинуться ненасытно к губам, но встречает сопротивление. Рот перекрыли чем-то холодным. Пытаясь всмотреться вниз: видит мешающуюся ладонь, а чуть выше — плутоватый взгляд, на что в ответ лишь облизывает кожу перчаток, словно дикое животное, нашедшее пищу спустя столько дней томлений и отказываться от которой точно не собирается, заставляя от натиска переместиться их к каменному выступу. А после уткнувшись в никуда, Иллуги начинает ластиться с еще большим упованием. Глядя на него сейчас и не скажешь, что этот тот самый командир могучих Соловьев. У Флинса только желваки сжимаются под уже не такой цепкой ладонью.              — Тогда… потрогай меня, — поцелуй пропадает в районе шеи, — Быстрее, - звучит отчаянно и чуть ли не лезет на Флинса еще выше, перехватывая эту легкую сейчас преграду, послушно приняв правила — не время для поцелуев — и пихает в свои собственные штаны, столь не по-джентельменски.              Голова утыкается окончательно в чужую горловину, находя в ней покой, а дальше Иллуги пытается носом отыскать открытые участки шеи, в столь высоком вороте, чтоб вскоре прикусить и довольно ловить от сея действия долгожданный чужой стон. По правде признать, он ни капли не сожалеет, но жадно вылизывает место укуса в знак надуманного сожаления, пока чужая рука наконец-то не начинает плавный свой ритм в штанах. Отчего ноги трясутся и не держат вовсе, ложась, вовсе не заботясь, на Флинса всем своим телом, в попытке найти хоть какую-то опору.              Кирилл надежно придерживает его за талию, не давая командиру скатиться мертвым грузом вниз. Иллуги же жаждет больше — ведет поддерживающую его руку ниже, направляя на собственную ягодницу, как ранее вел его Флинс, сдавливая невольно от нетерпения. Из-за чего вскоре получает все-таки недовольный шлепок по заднице, от которого все тело вздрагивает.              Иллуги прикладывает новые усилия для собственного вожделенного темпа, который ему совершенно не дают, как и подстроиться под все его нужды в этот сложный момент. Каждый раз встречаясь только с каким-то тупым отказом-ожиданием, отчего уже не сдерживает слез и рыдает от излишней тяжести, которую не может вынести. А ведь давно он их не лил, прирученный ко всем невзгодам.              Флинс только капли большим пальцем смахивает, чтобы оставить нежный легкий поцелуй сначала в щеку, а уже так давно желанно — в губы. Иллуги вновь начинает тянуться в ответ, чтобы вернуть себе желаемое обратно. Активно начиная облизывать уже замкнутые и снова недоступные для себя губы. Вместо ответной реакции на все предпринятые детские попытки, его быстро разворачивают, впечатывая в каменную стену, отчего голые плечи от резкости прошибает морозью уступа.       — Ну вот и поигрались. Всего-то стоит довериться своему телу и надежному плечу товарища, — Флинс прерывает тишину, нависая над ним. И то ли это было сказано очень громко, то ли эхо в расщелине такое отчетливое — точно не скажет.              Флинс внимает всем его страданиям и наконец-то движения на его члене становятся неукротимыми. Проводит длинными пальцами, словно ненароком, по его яйцам, окончательно вышибая устаканившиеся вздохи. Энергичные манипуляции заставляют глаза Иллуги закатываться от удовольствия, снова проводя по чужому бугру, с очень большой надеждой на большее, — Вот так, — Флинс приближается к уху шепча какие-то грязные фразы, что не разберешь их толком. Только обрывки проносятся в голове: «непослушный мальчишка», «как его тело извивается, желая заполучить член», снова концентрируя внимание на то, какой он сейчас «течный и все доступный». А может ли его обманывает слух? От человека, который любит разбрасывать комплиментами, слышать такое становится странно и оттого еще волнующе.              Тут же его ухо одаривают в противовес всему сказанному трепетным поцелуем, отчего голова уходит в сторону от всех излишних противоречий, заставляя Иллуги толкаться изощреннее в чужой кулак помощи, пока не выбивает из себя последний вздох, утерянный в чужих чаемых губах.              Изливается он под наблюдательным жадным взглядом напротив, ловящий каждый трепетный его вздрог и лишние неконтролируемые от недавнего оргазма движения.              — Вот и все, сладких снов, молодой господин, — Иллуги стекает плавно вниз, и весь мир исчезает под тяжестью век, притупливая волнующие за все эти дни неспокойные думы, но не унимая до конца. Напоследок лишь чувствует невесомое касание на лбу, подобно перышку на лету, но не столь длительное, а молниеносное.              Неужто удовольствие было односторонним?              А на следующее утро снова обнаруживает себя в своей будке, активно начиная тереть лоб от безысходности и провалов памяти. Только короткие обрывки в голове проскальзывают. Чувствует теперь такую заветную притупленность жажды внутри, но отчего-то лучше не становится, оглядывая столь приевшуюся пустующую комнату.              

***

             — Молодой организм отрубился на длительной прогулке, зато спал крепким сном, — теперь Анлейв был его проводников в этот мир, отбыв наконец-то все заслуженные ближайшие аванпосты. По нему было видно, что в сон того клонило: периодически клевая головой и резко вздергиваясь. Но яблоко от кожурки он начинал чистить еще стремительнее.              — То есть, ничего не было? — Иллуги измученно выдыхает, больше от досады того, что все произошедшее вчерашнее было лишь сном с участием Флинса, дергая ногой от негодования, в такт какой-то мелодии, которую напевает Аедон время от времени. Но все случившееся ощущалось настолько реальным.              — А что было?              — Ничего, просто приснилось, — ноги спускает и плечи расправляет от тяжести мышц, но некое удовлетворение словно получено, неужто от недавнего беспокойного сна и постоянного присутствия Флинса здесь?              — Выглядишь выспавшимся, надеюсь, сон был приятный, — Иллуги лишь кивает, — Господин Флинс ушел сразу же, как только тебя привел. Вот что значит плохо питаться, я это давно хотел сказать, да вот времени никак не было.              — Анлейв, уверен, скоро аппетит вернется ко мне, — отчего-то теперь он и сам был в этом убежден, без неуместного ощущения лжи.              — Черт бы побрал того монстра. Теперь вы меня будете слышать больше, я клянусь, буду рвать и метать всех бесстрашно, — Иллуги лишь снова кивает. Это то, чего ему не хватало все это время. Такое обыденное общение с людьми, без чувства, что налажает, а с чувством, что снова в праве отвечать им также легко в ответ.              — Спасибо, Анлейв, но стоит все также оставаться начеку и теперь уж выспаться. Ты без остановки клюешь носом вперед, как ранняя пташка.              — Хах, ну вот и чувство юмора у тебя просыпается, — светоносец встает, чтобы подать так старательно очищенное им яблоко, — Ладно, вижу ты в полной исправности. Не против, если я все-таки уйду ненадолго подремать?              — Ступай, — Иллуги лишь выпроваживает Анлейва, наставляя его слишком не усердствовать, но разве он не сам такой же?       Кажется, что почти все в лагере чрезмерно стараются, перепрыгивая каждый раз через себя, вовсе не жалея последние силы.       

***

             Флинс исчез неизвестно насколько, оставляя одни лишь вопросы. Спокойнее стало, но ближайшие ночи без мыслей о загадочном светоносце уже не обходились. Казалось, вся болезнь пропала без следа с того самого дня, ставя под сомнение, что то было лишь ярким сном разыгравшейся фантазии. Таким довольствующим он себя еще не испытывал давно, а заглядываясь на остальных ратников, испытывал давно утерянные настоящие эмоции по отношению к ним. Даже Эгле стала выглядит как прежде.              Но так продолжалось недолго — всего лишь сутки. Плечи Иллуги снова опускались, а шаг замедлялся, прежде чем начать диалог с кем-либо.              Тревожное сердце вновь начало свою бесконтрольную серенаду, а былая стабильность — рушалась под ногами, не дав передохнуть. Теперь даже и не вспомнишь, как бывало в его жизни без всей этой бессмыслицы.              — Что-то без Флинса вы снова поплохели, неужели поссорились? — пытается разведать у него один из светоносцев, на что получает совет.              — Не лезь куда не просят.              Но вот проблема: образ Флинса чудился ему теперь везде, особенно в густоте ночи, где слабый свет поглощается без права быть увиденным. Также и Иллуги, прятался в своей будке вновь, проживая произошедшее бедствие заново.              Сначала правда казалось, что все позади, пока по накоплению новых дней в его копилку, жажда не встретила его снова лицом к лицу. Наклоняясь в таз с водой, полностью промакивет голову в ней, прекращая черед дразнящих порывов, чтобы взбодриться. Вода стекает обратно с его прядей, тоже не задерживаясь дольше положенного, а отражение было такое же темное, как и неуверенность в пережитой ночи.              В грядущую ночь он фиксирует запястье тряпкой к кровати, перед этим заранее подставив стул к двери, хотя бы так он сохранит для себя новый день.              Свечи тухнут.              И Иллуги страшно закрывать глаза.       

***

             Флинс прибыл следующим днем, но так к нему и не заходит, оставляя и далее в неведении. Уже даже и не интересуют ответы, только чужое тело, не интересует и его занятость в лагере, снова заменяя его роль, сгорает только от желания схватить и увести. Ловит его взгляд, но более не получает, да и неловко самому от собственной двойственности и неопределенности, только стучит нервно по глади стола в тени.              Страшно становится уже от неопределенности чувств.              

***

                    Ночной стук в дверь пускает дрожь, даже не ждут одобрения с той стороны, попросту только уведомив, и так по-наглому входят внутрь.              Иллуги все-таки очень скучал по нему, от чего снова как в первую встречу ноги сводит, а пальцы не зная, куда себя деть, сжимаются.              — Доброй ночи, молодой господин, как вы себя поживали?              — Прекрасно, — как-то чрезмерно активно Иллуги присаживается на стул, чтобы унять тремор.              — Как-то не слишком радостно, — Флинс проходит размерным шагом в сторону кровати, чтобы свободно усесться, перекинув нога на ногу. Теперь от скуки начаинает поглаживать одеяло, даже и не сказать больше к чему, намекая или разглаживая складки, — Все по-прежнему тихо и спокойно. Будь так всегда, на что бы тратили свое время?              Иллуги ничего не говорит. Складывает руки перед собой. Настроение парит над ними затхлое, словно последняя встреча оказалась столь травматичной, что не находилось слов для обсуждения.              — Довольно пустых упований на лучшее, — во рту снова сухо, Иллуги вглядывается в чарующую фигуру и сравнивает себя с тем, подобно тем людям, которые заколдованы злостной высшей силой. Другой причины он не видит, смотря на Флинса, — Какими новостями меня обрадуешь, а какими огорчишь?              — Что ж, — Флинс откидывает голову назад, чтобы размять шею, — хочу тебя задобрить, что болезнь вещь, оказывается, имеющая место быть, но характер ее весьма поучительный.              — Что это значит?              — Под воздействием бездны, весь тот ценный хлам, который мы столь желаем выместить из нашей жизни — снова обретает силы, даже не спрашивая хозяина, а хочет ли он? Пожалуй, тебе бы стоило давать себе расслабиться, как я ранее и предупреждал, но твоя упорность не видит ничего, кроме цели. Я молчу про обычное самоудовлетворение, — Флинс по-странному указательным пальцем тянет свой ворот, и ловит желаемый результат. Иллуги видит уже чуть посвежевший укус — так все имело место быть.              — Есть два варианта. Первый: я вколю в тебя вакцину, что нейтрализует все зарождающиеся токсины в тебе, но на это нужно будет время и тебя отправят наблюдаться туда, откуда я, собственно, только что прибыл. Тебя будут кормить, отслеживать твой сон и твои аппетиты, за это я ручаюсь, но с чем-то все-таки придется справляться самому и как минус всего перечисленного - время. Неизвестно сколько это займет, — Флинс предрешает все; отходит тут же скучающе в сторону выхода, слегка откашлявшись. Все разворачивается слишком быстро. Как все дошло до этого и отчего такому раскладу становится неспокойно.              — Что же второй? Поведай мне, — Иллуги только рот теперь зажимает, скопировав чужую позу некогда ранее.              — Второй вариант безобиднее и не несет в себе большего ожидания — всего лишь утонуть в чьих-то ласках полностью.              — Это как-то слишком легко, в чем же здесь минусы?              — Как-то слишком быстро тебя заинтересовал этот вариант, даже нет вопроса в чьих?              — Не пойми неправильно, но разве... — Иллуги даже вслух произнести не может, адски стыдно.              — Что ж вы снова краснеете? Вы были возбуждены, я был возбужден — это все естественно, — Флинс разворачивается, но от двери не отходит. Оценивает картину дальше, снова насмехаясь.              — Только вот я один кончил... — Иллуги совершает тихий вздох-выдох; лучше будет настроиться на нейтральный лад, — Точнее, свой столь долгожданный пик я получил, но что касается тебя? Все это более походило на принуждение.              — Разве? Мне казалось я также пылко включался в процесс, буду впредь наблюдательнее, — как же хорошо, что поблизости никого нет, чтобы не слышать такое бесстыдство, — В случае, если твоей душе угоден будет второй вариант. А, вероятнее всего, будет выбран первый.              — А стоит ли доверять твоим ученым?              — Я ручаюсь за них, но вы готовы ждать? — этот вариант Иллуги точно не выберет, приходится встать, чтобы подойти к товарищу и оценить их чувственную обстановку. И не найдя решения лучше — закрывает его своими руками по бокам, облокачиваясь о дверные косяки, создавая тем самым подобие клетки для гостя, но вверх не смотрит.              — Ждать я не готов... но и на второй вариант мне согласиться страшно, — да кому он лжет, Иллуги мысленно раздевает каждую лишнюю деталь на его теле, оттого и взглядом не удостаивает. Он так скучал за все те дни одиночества, как хозяйка-домоседка, ожидающая своего мужа-морпеха с далеких странствий.              — Тогда ведь страшно не было? — Флинс обводит его плечо, скользя плавно по контурам.              — Но как же тогда это будет называться после? — скрытое сомнение вырывается, а голова поднимается.              — Сочтемся на дружеской поддержке, — Флинс аккуратно проводит вдоль загривка пальцами, чтобы мимолетом оставить на чужой шее мурашки. Взгляд мрачного безмолвия впадает в неизученные глубины забытья. Несложно догадаться как на дне чужих сапфировых глаз плещется неукротимая буря диких эмоций. Иллуги от безвыходности ногти впивает в своей блокаде, заставляя их чуть ли не согнуться от такого давления. Чужой шепот, теплое дыхание на его увлажненных губах лишь усиливает желание поддаться искушению. Его мышление раздваивается еще отчетливее, разбиваясь на две противоборствующие личности за право управлять телом.              — Это уже далеко не дружеская, — его губы притягиваются, еще миллиметр к цели, но грубо отталкивает Кирилла от себя подальше.              — Тогда общий интерес под разными предлогами, — Флинс грубо хватает за волосы, чтобы вернуть его на изначальную позицию, впивается в губы активно, словно вампир, не давая и слова вставить. Зубы цокают друг об друга. Чужое доминирование лишь разгорячает молодую кровь.              — Нагнуть меня решил? — между поцелуями раздается вопрос.              — Как пожелаешь, — невесомое касаение в губы, нежность, чередующаяся с жаждой большего, Флинс только возрастает в росте, заставляя прогнуться в спине, позволяя тем самым Иллуги толкаться в чужое бедро, совсем не сдерживая себя в порывах.       Хочется много и хочется ничего. А после сам не отступает и хватает растрепанные темно-синие локоны в свои кулаки, чтобы приблизить, чтобы соединить губы в этом животном танце, где охотник укрощает.       Чужие пальцы спускаются на шею, прощупывая пульс у сонной артерии. Ритм бешенный, шепот переходит ближе к ушам, отчего дыхание перехватывает.              — Молодой господин соизволит воды? На сегодня я ваш герцог, не более, — «дружеская поддержка» уже более напоминает Иллуги ролевые утехи, но, наоборот, даже не прочь подыграть.              — Так я фаворит, значится, а давно у нас герцоги прислуживают низшему уровню? — Иллуги проводит по чужому бугру, кусая ухо в ответ, — Придется герцогу показать наилучшие свои манеры, чтобы эта ночь запомнилась надолго, — свечи в будке потухают, но блеск чужих глаз не утихает.              — Я сделаю для тебя исключение в эту ночь, ведь обожаемых фаворитов только балуют, — чужие надоедливые перчатки наконец-то исчезают, точно также, как холодная рука появляется на его шее, обводя шрам с особой осторожностью. То место, которое он предпочитает прятать вечно, но не в эту ночь.               Их перемещение плавно перетекает на постель, Иллуги уже вовсе плохо запоминает действия, ища лишь тепло чужих игривых губ.              — Вы можете задушить своими любимыми похвалами меня сегодня буквально, — хотелось отомстить за те насмешки в прошлом, но вышло все иначе, с измученным придыханием; направляет руку Флинса, которую хочется держать еще дольше в своей, особенно когда та без излишнего кожаного лоскута — по маршруту от шеи, обводя сейчас такие чувственные неизведанные изгибы его тела, вдоль впалого живота, задерживаясь чуть дольше перед этим на груди, чтобы прийти к конечной и откинуть голову на подушке с трепетным волнением.              Иллуги прижимает к себе своими ступнями ближе тело над ним, попутно сжимая бедрами крепкие бока Флинса. Но в ответ на пылкую страсть, получает только нежные поглаживания по всей длине верхней части ног. Они будто на разной волне сейчас.              — Мне очень льстит данное предложение, — поэтому утыкается куда-то в плечо, ничего по итогу не предпринимая. Отчего Иллуги только недовольно вздыхает, но объятия становятся только крепче, стоило начать сердито извиваться. А чужая возбужденность утыкается в собственную, заставляя всего перекоситься, — Извини, кое-что я все-таки скрыл, — в руках под лунным светом блестит какая-то стекляшка, — Стоит все-таки воспользоваться ей, чтобы ускорить результат. Я посодействую в том, чтобы разгорячить твою кровь в теле быстрее, — Флинс придерживает шею и не находя возражений, быстро совершает сие действие, попутно выцеловывая место нанесения.              Не сказать, что это бы не возмутило Иллуги — утайка бы воспринималась сложно, но сейчас он готов на все, ради продолжения. Не важно, что его в какой раз за это время обставили.              Глаза потемнели и от прежней синевы не осталось места. Словно припечатан стал острый оскал на миловидной улыбке, а позы стали еще раскрепощеннее, совсем по трезвости так нехарактерные для Командира отряда «Соловьи». Фразы стали еще пошлее, а ногти впиваются в спину Флинса от пресловутого наслаждения, которое юному телу давно неизведанно.              Флинс помогает ему раздеться уже полностью. Иллуги даже не успевает понять, когда становится гол, превращаясь в такую доступную пищу над человеком сверху на сегодня. Как его ягодницы раздвигают в стороны, чтобы провести своими изящными пальцами вдоль, изучая сокровенное место. Иллуги только ноги шире раздвигает перед его сегодняшним обладателем, снова притягивая за волосы к себе, чтобы сплестись в жгучем мокром танце языков, отчего по подбородку стекают невольно слюни, а рот раскрывается еще шире, впуская чужой юркий язык.              Флинс успевает откуда-то достать что-то влажное, растягивая его вход, резко скрепляя в дружественный союз их члены, отчего Иллуги сразу насаживается глубже, не чувствуя дискомфорта. В качестве наказания за нетерпеливость, Флинс неторопливо обводит своим большим пальцем чувствительную головку, чтобы вскоре прекратить всякие манипуляции, заставляя тело под ним сгорать от желания еще больше.              За это время Иллуги чувствует каждую его пульсацию, отчего таз заходится в попытках заполучит свое снова, довольствуясь столь мазохистическим близким контактом. А руки ложатся поверх сильной хватки светоносца.              — Может, герцог, вставит что-нибудь поинтереснее? — разъединяя поцелуй, Иллуги не скрывает скорейшего ожидания на большее.              — Пока не время, — отвечают ему разгорячено, целуя в коленку.              Стоит Иллуги развернуться, вырываясь из захвата, чтобы выпячить свою задницу вперед, надежно вцепившись в подушку, то получает шлепок, а после чуть не валится с кровати от неожиданности в сторону.              — Предлагаю перенестись в другое место, — Флинс проводит членом между чужих сжатых бедер. Сжимает совсем не по-доброму ягодицу, оставляя красные следы, а позже и синяки на нежной коже, увлеченный до сих пор недавней выходкой, что для другого легкое поражение.              — Куда? — Иллуги цепляется одной рукой за его загривок, чтобы притянуть и прикусить Флинса за нижнюю губу, прогибаясь в пояснице сильнее — толкаясь навстречу к наслаждению для любовника. Его холодная рука в ответ лишь снова проводит вверх по его животу, вдоль груди, покоясь снова на шее, чтоб привлечь так быстро ускользающее внимание командира.              — Будет невежественно, но интересно — спустимся на пол?              

***

             Спускаясь ниже, Флинс выцеловывал каждый позвонок на спине, попутно придерживая его за живот.              Флинс давил на Иллуги, прижимая его все своим телом к полу, коленки разъехались, принимая позу лягушки, ритм сбивался. Повернув голову, всматривался в чужие сильные руки рядом со своей головой, такие красивые вены, что надулись, очерчивали столь изящные руки Кирилла. Сколько он уже успел кончить?              Движение внутри него выбивает вздох, а сам даже приподняться не в силах; мышцы ног растягиваются в болезненности, но это усиливает копившееся возбуждение. Иллуги руку за спину заводит, чтобы проскользнуть по чужой потной ягодице, надавить ближе к себе. Воображение подкидывает идеи о том, как же выглядит сейчас Флинс за спиной, какое у него лицо, какой взгляд, слыша сбивчивое дыхание друга, когда он сглатывает громко слюну, представляя, как кадык двигается в его глотке.              — Быстрее… двигайся, — но слышит звон удара по своей заднице, отчего глаза сжимаются, а член зажатый в тесноте, пульсирует приятнее от такого действия.              — Молодй господин, проявите терпение, — и плавно начинает медленно входить вновь: первый толчок, второй, рот раскрывается от невыносимости, — У вас помутнел рассудок, вы хоть имя мое помните? Произнесите его, пожалуйста.              — Ты очень много требуешь, прошу, хватит болтать.              Тишина. Еще удар по другой ягодице.              — Ф-Флинс, — сдается, не лучшее время прирекаться.              — Вот вам и становится лучше, — Кирилл дует на опавшую челку, чтобы снова оставить поцелуй. Кто ж знал, что он такой любитель нежностей, на грани любвеобильности к повиновению, но сам же начинает и поддаваться этим правилам.              Их прерывает резкий ночной стук в дверь, такой непрошеный и ненужный для них сейчас. Но непрерывающийся толчок, заставляет Иллуги стонать сильнее, Флинс, предвидя, затыкает его рот, ложась на него вплотную. Глаза от чрезмерного контакта закатываются, и весь он дрожит, заводясь сильнее. Движения лишь на такой разворот событий становятся несдержаннее: сильнее, грубее, вовсе не жалея Иллуги под ним. Запущенная рука под его животом заставляет члену внутри него ощущаться острее, зажимаясь от избыточного давления.              — Командир восстанавливается после принятых лекарств, что-то случилось? — доносится противоположно действиям ровный голос Флинса.              — Нет! Все в порядке! Хотел узнать, как он?              — Не стоит пока заходить. Спасибо за заботу, сейчас ему очень хорошо, по сравнению с теми днями, что изнуряли его, — резкие толчки заставляют пустить слезы из глаз от излишних стимуляций повсюду, — Если бы не отвага и слаженность лагеря, ваш командир окончательно бы слег, не ведомая как быть. Хорошо, что вы решили отправить письмо.              — И то верно! Мы все рады постараться, в конце концов, не уступаем ему в стремлении, — спиной Иллуги поглощает в себя чужой тихий смешок.              — Да, стремлений у него хоть отбавляй, — чувствует, как его рука становится заляпана изобильными выделениями, напоследок очерчивая головку члена; тело под ним дрожит вночь от полученного оргазма, — Очень славные амбиции, — дует в ухо, — Я выйду как удостоверюсь в полном здравии командира.              — Так точно, не буду тревожить!              — Даже не потревожил, а дополнил собой момент, — говорит Флинс Иллуги так, чтобы слышал лишь он один в такой итак пустующей темной комнате, — Славный фаворит.              После того, как шаги на улице стали менее отчетливыми, а голос Анлейва звучал лишь эхом в ушах, Кирилл попросту наваливается на него, как некогда сам Иллуги в той расщелине. Оглаживает выступающие ноющие коленки, а голова спокойно располагается на плече, вылизывая недавнее место вакцины, Иллуги уже успел все-таки за все проведенное время вместе кончить достаточно.              Чувствуется, что еще чуть-чуть и все будет в порядке, тело над ним становится разгоряченнее, а свет в комнате будто переливается синим, либо Иллуги уже сходит сума от чрезмерных стимуляций.              Рука наконец-то исчезает с его рта, оставляя паутинки слюней, а сам поскуливает, поворачивая голову в сторону Флинса. Кирилл лишь лениво всматривается в его глаза, проведя также мелонхолично вдоль его члена.              — Мне даже расспрашивать не надо, каким образом ты подхватил чары бездны, — Флинс прикусывает мочку уха, приближая свой шепот, — А что было бы, если бы ты правда умер?              Иллуги лишь отворачивается, пряча покрасневшие уши от постоянного внимания.              — Всегда печешься за всех, но никогда не о себе, — Флинс обхватывает его тело, сгребая в своих руках, начиная усиливать движения по новой. Ноги окончательно немеют.              Иллуги лишь тянется снова заключить себя в оковы поцелуя, раскрывая рот шире, чтобы предоставить полный доступ для чужого бесчинства. И снова кончает, рухнув головой об пол, которую так вовремя спасет из раза в раз, чужая чуткость.              Флинс раскачиваясь в уже податливое тело, входит до конца, с глубоким стоном кончая внутрь, зарываясь сразу же в чужую шею полностью, впитываясь его запахом, пока Иллуги еле как не достает руку из-под себя, чтобы погладить чужую макушку, как ту собаку, что появилась не так давно на маяке. Странное сравнение, но улыбка появляется.              — Если не я, то кто? — шепот растворяется во тьме.              

***

             — Вот и вся дружеская поддержка, — Флинс, выполнив свою задачу, исчез, не оставив ничего. Только ночной дозорный сообщил о том, что Флинс уже давно покинул Лагерь.              Иллуги был вымыт и чист, и как принцесса — расположен на кровати среди белых покрывал, весь красный и растрепанный. Вспоминает все прожитые дни, размышляя, чем могут закончиться такие дружеские приключения для их взаимоотношений. Смотря на свежие укусы на плечах и красные отметины — чувствует себя так, словно заново родился. Даже причесаться не может от нахлынувших в голове картинок. А как выглядит тело Флинса сейчас?              Свежий ветерок встречает его особенно ласково, а солнце светит еще ярче, несмотря на местную мрачную ситуацию. Иллуги озадачивается довольно скоро, прерывая утренние процедуры: Аедон прилетел к нему с весточкой, напевая мелодичную свою песнь. Неужто запоздалое письмо с Пирамид? Но нет.              Сначала даже читать не хотелось, но быстро же открепляет печать, пробегаясь глазами по аккуратному каллиграфическому почерку, и когда только успел?              Письмо от Флинса.              «Доброе утро, молодой господин, надеюсь, вы проснулись в полном здравии и имеете бодрый настрой, чтобы вернуться к отложенной работе. Очень рад, что волнующие вас дни прекратились и снимает лишь груз из перечня ваших проблем.              Честно признать, время, проведенное вместе нас очень сблизило, рад был повидаться с вами и провести дни столь сплоченно, быть может это даст плоды для чего-то иного, надеюсь, вы считаете точно также.              Буду ждать скорейших дружеских визитов в свободные ваши дни на Кладбище ночи,              Ваш ратник и товарищ,              Флинс»              Из письма вываливается инеевый цветок, а лицо Иллуги становится пунцовым.              — Доброе утро, командир, снова жар?

Le temps s’en va, le temps s’en va, madame ;

Las ! le temps non, mais nous nous en allons,

Et tôt serons étendus sous la lame ;

Et des amours desquelles nous parlons,

Quand serons morts, n’en sera plus nouvelle :

Pour ce aimez-moi cependant qu’êtes belle.