Новая жизнь с утра, как сон в высокой траве

      С наступлением рассвета солнце озарило сонный Теночтитлан. Шумели побеги маниока, журчала вода в каналах, люди нехотя выползали из своих хижин и отправлялись на поля маиса. Жрецы встречали новый день, возложив к идолам яркие георгины.       Храм Иштлильтона никогда не отличался суетой, уж точно не способный соперничать с расположенным неподалеку святилищем Шочипилли, в котором с самого утра кипела жизнь. Люди обращались к этому божеству по разным причинам: молили о прощении грехов, шептали, склонившись пред алтарём, о любовных терзаниях, и пели песни во славу Цветочного принца.       Укрывшись от жары в тени высокой агавы, он сам наблюдал за деяниями в свою честь.       Да, этот бог не отличался скромностью, но стоит ли прибедняться, когда твои жрецы – одни из самых почитаемых людей в родном альтепетле? Он просто не видит в этом смысла, как не видит смысла и во многих иных вещах.       Созерцание прервал тихий голос пристроевшегося рядом человека с массивным украшением из камня на груди, — Не устаёшь от всей этой возни?       — Не то, чтобы сильно, — тот, на удивление, не питал зависти к более почитаемому приятелю, за что Шочипилли был благодарен. Тяжело жить в окружении тех, кто соревнуется с тобой за верховенство, совершенно игнорируя потребность людей в искусстве. По этому поводу он нередко вступал в споры с Тлалоком.       Иштлильтон был совсем не таким. Проводя дни и годы в своём небольшом храме, он сосредотачивался на излечении детей и взрослых, будучи, на удивление, обделённым людским вниманием. В ответ на расспросы Шочипилли лишь отвечал, что рад, коль его помощь нужна немногим.       Они стояли, вслушиваясь в шум толпы, пока Принц не обратил внимание на задумчивость стоящего рядом, — Что тебя терзает, друг мой?       Переборов сомнения, врачеватель поведал, как вчерашним вечером не смог помочь захворавшей девочке, а поздней ночью стал незримым свидетелем погребального огня. Шочипилли про себя удивился, ведь как можно, на своём веку лицезрев тысячи смертей, так сильно переживать из-за одной, но также предположил, что печаль друга не в чужой смерти, а в его собственном бессилии перед болезнью.       Он осторожно взял поникшего бога за руку и повёл в противоположную от святилища сторону. Они скрылись за листьями агавы и миновали ещё несколько цветущих кустарников, прежде чем выйти на поляну, тишина которой разбавлялась лишь щебетом кетцалей, ловко прыгающих с ветки на ветку.       Иштлильтон расположился под ближайшим деревом, взирая на Принца из-под массивного головного убора. Тот не спешил подходить, наоборот, копошился в траве чуть поодаль, выискивая, судя по всему, самые яркие цветы. Собрав приличный букет, он наконец подошёл к другу, от жары успевшему задремать.       — Я не могу вернуть её к жизни, и не знаю никого, кто справился бы с этим лучше тебя, — начал Шочипилли, вплетая в чужие волосы цветок за цветком, — но могу помочь тебе улыбнуться, — у шеи расцвёл пышный георгин, чуть выше – астры, а в чёлку оказались аккуратно вплетены бархатцы.       Бережные касания тонких пальцев, никогда не знавших тяжелой работы, пробуждали в душе Иштлильтона чувство, похожее на азарт от игры в патолли. Летний зной совсем не помогал – мысли путались ещё сильнее.       Закончив с цветами, Шочипилли достал свирель и, удобно устроившись на чужом плече, стал насвистывать незатейливую мелодию, в его исполнении звучавшую едва ли не мистически. Ощутив на своей щеке невесомый поцелуй, Иштлильтон и впрямь улыбнулся, прежде чем раствориться в сонной неге на долгие часы.       Когда он проснулся, рядом не было ни Цветочного принца, ни звуков его свирели. Солнце уже закатилось за кроны деревьев, заливая Теночтитлан нежно-розовой дымкой. Единственным и неоспоримым доказательством утреннего откровения были вплетенные в волосы цветы.