Обезопасить.

Вечерняя мгла проникала сквозь плотно задернутые шторы. Непроглядная темнота комнаты, что усердно возводилась по кирпичику, осыпалась под натиском лунных рук, пересекающих оконное стекло. Двое вошли в дом. Неторопливо. С тяжестью на глазах, слабостью в руках, в оцепеневших от усталости стоп, изрядно стертых. Каждый вздох отрывался болью, походил по венам, возвышая желание поскорее лечь, а более и не проснуться. Линч вяло нажал на пластиковый переключатель, помещение прихожей покрылось слоем медового света, создавая глазу благоприятные условия. Сколько они уже не видели полноценного света? Скинув с плеч рюкзак, а с ног обувь, он опустился на небольшой, бирюзового оттенка пуфик, наблюдая за окаменелыми действиями своего горячо любимого парня друга, мысленно силясь помочь ему справиться с подлой ловушкой из собственных шнурков. Они вошли в спальню молча. Егор скинул с плеч плащ, разделся до футболки, взъерошил мягкие волосы и звездой раскинулся на незаправленной кровати, тяжело выдыхая, проходясь ладонями по лицу, разминая мышцы, слегка сжимая. Новое дело далось нелегко не только физически, но и морально. Он уже не мог выдерживать эти крики. Крики, кровь, слезы и мольбы, утробное рычание и сияние острых когтей неизвестного существа: тощее лицо, серые круги под глазами, изрядно дрожащие ежеминутно руки. Он изменился. Засох. Увял. Тело казалось бесформенным нечто, поддавалось редкому тёплому напору Джоновских рук, иногда отзываясь труднодоступными в после время касаниями в ответ. Линч, кажется, постарел. Словно поседел в некоторых частях головы, горделиво скрывая это натянутой улыбкой, шифруясь приевшейся фразой:«я в порядке». И Джону было жаль. Действительно жаль этого ненасытного в ласке вороненка. Чувство отдавалось в груди тупой болью. Незаметной в повседневной жизни, но медленно сжирающей его полностью, словно обнажая давние инстинкты. Егора хотелось прижать, защитить и скрыться, не подпускать к нему тех, кто мог бы причинить ему потенциальную боль. Он вошёл в комнату вслед за черноволосым. Скинул свитер, оставаясь с голым торсом, натянул линчевские шорты, затянул мешающуюся челку небольшой резиночкой и завалился рядом. У Егора дома всегда было все, что ему нужно. Журналист вызубрил наизусть все его повадки, привычки и фразы, потребности и взгляды. Он знал его лучше всех. До дрожи в коленях любил. Любил тихо, неприхотливо, незаметно, но с едва-едва слабостью на сильные руки, тонкую талию и кудрявые волосы, растекаясь лужицей от сонного вида своего напарника. По правде говоря, Джон ночевал у него не так часто, как не было бы дозволено, но эти теплые ночи заставляли хоть ненадолго забыть о грядущем бедствии. Джон сгреб Линча в объятиях. Вытянув руку, уложив на нее чужую голову, второй рукой накрыл их одеялом, обхватывая за талию, прижимая к своей груди. И Линчу было хорошо. Ему было тепло и безопасно, как никогда ранее. Он прижался ближе, обвил по торсу, закинул ногу на бедро и захрапел. И Джон знал, что не уйдет. Физически не сможет. — Сладких снов, приятель.