На память

      За завтраком Генрих, хитро улыбаясь, поставил перед ним средних размеров коробку, упакованную в газеты. Саша окинул её взглядом и, не найдя никаких отличительных черт чего-либо, кроме, собственно, коробки, вопросительно поднял бровь.       — Открой, – подсказал ему Шварцкопф. Сама любезность.       Он пропадал где-то большую часть утра, уйдя по своим делам настолько незаметно, что чуйка бывшего абверовца и советского разведчика вкупе не заметила неладного под боком. Не заметила и мысленно потом отругала себя за промах по военной привычке. На счет того, что Генрих потеряется или не сможет с людьми объясниться, переживаний не было. Он хорошо знал Москву и, если надо было, нормально изъяснялся на русском. Но часть личности, которая отвечала раньше за Вайса и от которой он думал, что избавился, донимала и ждала объяснений от любовника, почему тот ушел и не предупредил.              Вот и объяснения. Получите и распишитесь.       Саша разорвал тонкую серую бумагу газет, сразу обнаруживая рисунок новенького немецкого фотоаппарата.       — Ты где его достал?       — Купил. Сегодня вот на почте забрал. Долго шёл, зараза.       Белов открыл коробку, достав оттуда небольшой, но увесистый аппарат в целлофановой обёртке, покрутил в руках, разглядывая.       — И в честь чего такие траты?       — Просто так, Саш. Хочу нашу жизнь задокументировать, — таких причин было явно недостаточно, поэтому Генрих добавил, смущенно пряча взгляд. — И чтобы у меня было что-то, кроме писем, когда я уезжаю обратно в Германию.       Вздохнув, он отпустил эгоистичное негодование и продолжил исследовать фотоаппарат.       Понять стремления Шварцкопфа было нетрудно, особенно, когда эти стремления разделялись им самим. Жизнь на две страны и встречи дай бог раз в месяц это не самое тяжёлое, что можно себе представить, но и не особо лёгкое. Это скорее терпимое. Те рамки и обстоятельства, которые им были доступны. Полностью довольствоваться этим не выходило, с учётом того, что в нынешних условиях расстояние стало играть куда большую роль, а личное пространство переставало существовать, стоило им оказаться рядом.       Оттого и расставаться на аэродромах в Москве или в Берлине было крайне сложно.       Выжженные на подкорке чекистские заветы всегда твердили о том, что надо вживаться. Вот Саша и продолжал им машинально следовать. И Генрих, который узнал эти учения с его помощью, следовал возле него.       Погрузившись в свои мысли, он не заметил, что вместо того, чтобы изучать камеру, просто сидел и держал её в руках, буравя взглядом. Зато это заметил Шварцкопф. Он потянулся через стол и бережно взял за руку.       — О чём задумался?       Саша посмотрел на него и, оставив в покое фотоаппарат, вынес вердикт.       — Надо испытать. Кофе допью только и пойдём, как ты сказал, жизнь документировать.

***

      Лето подходило к концу, а Москва цвела и пахла. Сменив военное обмундирование на гражданский костюм, население сновало по улицам, кто на работу, кто в магазины, кто просто от нечего делать шатался по городу. Израненные люди и государство восстанавливались с поразительной скоростью. Невооружённым взглядом не заметишь уже, что несколько лет назад немцы находились в десятках километров от столицы. Москва росла, шла вперёд, всё дальше отдаляясь от страшного прошлого.       Генрих презентовал ему чудо техники как предмет общего пользования, но фотографировал один он. И фотографировал вообще всё. Любой куст, памятник, машину. Пленка расходовалась даже на прохожих. После такого баловства к концу дня был потрачен первый рулон.       Вечером, сидя на кухне, Генрих отмотал пленку и разбирался с отснятыми кадрами. Саша пристроился рядом с листом в руке, желая сделать набросок фотоаппарата. И принялся за это с геометрической точностью и творческой упертостью. Переносил на бумагу железный объектив со всеми цифрами, штрихами, резцами, колесики регулировки, металлический корпус и волнистую обивку. Вертел в разные стороны, чтобы изобразить во всех плоскостях, срисовал фирменную надпись и номер модели. Участь быть нарисованной не обошла стороной вытащенную пленку.       То, как Генрих долго и упорно резал все снимки, сортируя их по качеству, он запечатлел тоже. Подошел к этому конкретному фрагменту ответственнее всего.       Его новое увлечение по своей силе было схоже с гонками. Накупил на будущее альбомов, сам изучил процесс проявления снимков, поэтому темный коридор квартиры вскоре превратился в лабораторию. Прерогатива подписывать в альбоме фотографии была передана Саше, потому что почерк и на русском, и на немецком у него был лучше. Белова этот азарт забавлял, но он предупредил его, чтобы тот не захламлял ему жилплощадь. Если у Генриха в Германии был целый дом, то у Саши в Москве только две комнаты и балкон. Дёшево и сердито.       Была еще одна маленькая книжечка, над которой Шварцкопф корпел самостоятельно от начала и до конца. И прятал, хотя Саша поисками не занимался и в его вещах не рылся. Однако интерес к тайному был, но на вопрос, когда оно это станет явным, Генрих ответил уклончиво:       — Когда время придёт.       И время пришло.       Завтрашним днём ему надо было уже улетать. Саша вернулся из магазина и застал его курящим на балконе. На кухонном столе лежала та самая книжка, открытая. Уловив намек кристаллической прозрачности, Белов взял в руки этот своеобразный альбом и наткнулся там на свои же фотографии. В разных ракурсах и местах, даже был снимок его во сне. Он впервые после войны видел себя со стороны не на документах, а на обычных фотографиях. Видел себя не просто со стороны, а так, как видел его Генрих. Успел ведь как-то заснять всё это, чтобы подозрений не вызвать, хитрец.       — Ну как?       Саша обернулся на звук родного голоса, сталкиваясь с не менее родным взглядом зелёных игривых глаз. Генрих стоял в дверях с довольной улыбкой на губах.       Любимый до невозможности хитрец. Вместо ответа, распираемый от чувств Саша подошёл к нему, зарылся пальцами в волосы, увлекая в продолжительный поцелуй. Генрих поддался сразу же, толкая его к ближайшей стене и заползая ладонями под свободную футболку.       Всю ночь Белов не рассказывал, а показывал, как сильно ему понравилась сделанная Шварцкопфом коллекция, надеясь, что в доме и впрямь такие толстые стены, о которых постоянно говорили соседи, когда он сюда переезжал. Иначе его хвалебные возгласы могли быть услышаны этими самими соседями. Под конец голос совсем сорвался. Ему, возможно, будет стыдно потом в глаза людям смотреть, но это только возможно и только самую малость.       Ни свет ни заря, выпутавшись из генриховских объятий и накинув халат на плечи, он как можно тише достал из шкафа небольшой холст и притащил из соседней комнаты мольберт с красками. Солнечные лучи падали на неприкрытую мускулистую спину, а почти белые растрёпанные локоны, казалось, вовсе светились. Лицо спящего находилось в тени, но от этого выглядело ничуть не хуже. В какой-нибудь Академии художеств его бы, не раздумывая, взяли в качестве модели. Прямо Аполлон древнегреческий, лежащий у него на раскладном диване.       Кисть сама скользила по бумаге, выводя линии, закрашивая. Рисовать по памяти это одно, а писать прямо с человека, тем более со своего любовника, совсем другое. Замершая тишина раннего утра, близкая разлука и заканчивающееся лето делали получавшийся рисунок особенным среди остальных.       Естественно, своё значение имел и тот факт, что Генрих был полностью голый.       Чем выше становилось солнце, тем большие участки оно захватывало. Стоило ему коснуться лица Генриха, как тот зашевелился. Водя рукой около себя и не находя там Саши, он открыл глаза. И нашёл его мольберт. И Сашу за ним.       — Мне собираться надо так-то. — зевнув, уведомил он.       — Соберёшься, если перестанешь возиться и полежишь спокойно минут десять ещё. — хрипло парировал Белов.       Окончательно проснувшись от вида полуголого художника, Генрих послушно принял исходное положение, смотря в его сторону полными откровенного озорства глазами.       — И не только собираться, знаешь ли.       Саша шикнул на него, сам заливаясь краской. При разговорах ему было труднее сосредоточиться, а теперь трудности увеличивались в двойном размере. Но сначала картина, потом всё остальное.       Закончив точно через десять минут, он отложил все принадлежности на пол и сдвинул мольберт в сторону. Залез к ждущему и готовому ко всему Генриху на бедра и демонстративно скинул халат, прекрасно зная, какую вызовет реакцию. Неугомонные губы во всю прошлись по уже зацелованной шее, руки дразняще двигались по коже.       — Почему не сфотографировал? — не отстраняясь, спросил он.       — Чтоб людей в ателье не пугать, Генрих.       — Я бы проявил здесь, зачем нам ателье?       Саше говорить совершенно не хотелось, а Генриха очень даже. Переняв инициативу на себя, он опрокинул его на кровать, нависая сверху.       — Понимаешь, хороший мой, некоторые вещи художник может передать только своими методами, — наклонился к лицу, смазано целуя и кусая нижнюю губу.       Шварцкопф сверкнул глазами, его ладони медленно спускались от пояснице ниже.       — Какие же, например?       — Например, как сильно он любит своего единственного и незаменимого натурщика.       На самолет Генрих не опоздал лишь чудом, после долгих уговоров добившись разрешения сделать обнажённую фотографию Саши. Единственного и незаменимого в объективе своего фотоаппарата.