Дарджилинг

Шестдесять метров вперёд. Деревянный пол, выложенный дубовой доской, скрипит под кожаными подошвами, заставляя из раза в раз прогибаться под весом в девяносто три килограмма, очевидно давая о себе знать далеко заранее тем, у кого не заткнуты чем-либо уши. Относительно тяжёлое тело всяко заметнее, нежели легковесное. При втором раскладе физических данных и спрятаться, глупо отрицать, легче, и пробраться достаточно тонкой рукой в узкое пространство, дабы достать ключи, которыми получится открыть нужную дверь. В противном случае приходится выламывать. Пятьдесят пять метров. Пятьдесят четыре. Но, во всяком случае, никому не претит услышать чьи-то грузные, вызывающие скрип пола, выложенного дубовыми досками, шаги, потому что вне зависимости от того, будет ли то услышало или нет, голова окажется пробита лезвием длиной в двадцать четыре сантиметра и шириной и остротой заточки в той мере сильной, в какой необходимо, чтобы пробить висок. Ведь пробить висок не так сложно, но и не так легко. С большей долей вероятности можно съехать и в череп, что повлечёт за собой не такие уж и приятные, а самое главное — не такие успешные последствия. Сорок три метра. Сорок два. Так вот никого не волнует, что или кто именно вынудит чувствительные барабанные перепонки напрячься, будь то их собственное балабольство или скрип чьих-то тяжёлых шагов по дубовому полу, цель — не сделать всё чисто, а сделать. Когда важно действие, нужно направлять силы, методику и навыки в результат этого самого действия, а не в красивую окаймлённость вроде тихого, но эффектного появления. Последнее материализуется само по себе, да, ведь можно быть самим по себе эффектным, чтобы твое появление стало таким же. Можно заточить нож до нужной остроты, можно выучить наизусть в силу опыта болевые, уязвимые, а иногда — чувствительные точки человеческого тела с точки зрения простой анатомии и физиологии, и ты — первоклассный наёмный убийца просто потому, что ты и есть — первоклассный наёмный убийца, а не тот, кто им хочет лишь казаться, что чаще всего в конце концов не увенчивается успехом. Двадцать метров. Пятнадцать. Дарджилинг. Маленькая, кипенно-белая фарфоровая чашечка дарджилинга с культурно стекающим по траектории вверх паром. Этот чай выращивают и собирают в одноимённом городе Индии — несложно понять, Дарджилинге. И там, где-то далеко отсюда, на этих самых плантациях, люди с золотыми — поистине золотыми — руками собирают этот чай самостоятельно. Для того, чтобы срезать флеши. Флеши? Это самые что ни на есть верхушки побегов, которые и нужны для последующего производства дарджилинга. Иронично, но только для того, чтобы сейчас этот чёрный чай умиротворённо плескался в белой фарфоровой чашечке, люди срезают всего ничего от бедных, никому ничего не сделавших растений. Странно, однако лишь для килограмма сырья для будущего напитка требуется около двадцати — двадцати — тысяч таких верхушек. Нельзя отрезать побольше, нет, нужно именно что угробить два десятка тысяч жалких росточков. Люди жестоки. Тик. Так. Чёрные, слегка поблёскивающие на дневном свету, льющемуся из панорамного окна офиса с Корнуоллским стеклом, не показывают время. Естественно, кто им позволит, если белый циферблат закрыт ступнями Наои Зенина сорок третьего размера практически на восемь десятых, а иногда и на всю единицу при плавном покачивании в такт тихому звяканью джазовой музыки в Иверсонике. Знаете, что в позе с ногами на столе в целом нет ничего плохого, кроме как мнимого нарушение рамок приличия? Подняв ноги на уровень сердца, мы осуществляем венозный и лимфатический дренаж. Веками человечество страдало от отеков и венозного застоя, поклоняясь вертикальному положению тела. Но можно же, осмелившись положить ноги на стол, посылая к чертям всю ту придуманную кем-то идеологию сидеть, подобно замученному школьнику, буквально освобождаем свои жидкости от гнета земного притяжения. Это почти ювелирная, трепетная забота о своём теле. Да и к тому же стол — это символ власти, труда, строгости. Положить на него ноги — значит указать на то, где находится достаточный уровень для того, чтобы поставить не руки, не голову, а ступни. Это жест восполнившейся личности, напрочь отказывающейся дробить себя на условную градацию расположения тела. Почему бы ногам не быть выше живота? Тик. Так. Помимо всего прочего многие люди, подобные Наое Зенину, могут себе позволить поставить ноги на стол и ни стыдиться, ни бояться последствий этого. Иногда дело лишь в дозволенности. Мало того. У нас, признаемся, частые проблемы со спиной. А такая поза способствует разгрузке поясничного отдела позвоночника, угол которого в классическом кресле является источником тысячелетних страданий. Мы интуитивно ищем положение, в котором позвоночник обретает свою естественную, ненапряжённую кривизну. В конце концов, можно ли откинуть понятие приличия или норм этого самого приличия и допустить, что Наоя Зенин просто не хочет смотреть на время, демонстративно закрыв белый циферблат, чтобы ощутить себя полностью предоставленным себе и пьющим чёрный дарджилинг без постоянных отвлечений на то, сколько же минут уделить чаепитию, чтобы успеть туда, успеть оттуда, да ещё и пожалеть бедные росточки? Можно, вполне можно. И пока ступни сорок третьего размера в черных носках на три сантиметра выше выпирающей косточки на щиколотке без единого волоска, как и вся нога от пальцев до острого колена, натягивающего кашемировую ткань чёрных брюк, с чётко очерченными венками, виднеющимися даже через носки, с угловатым большим и указательным совсем на пару миллиметров длиннее всех остальных, причём на обоих ногах, что делает их ещё более утончёнными и завершёнными, одновременно раскачиваются из стороны в сторону, то открывая, попеременно закрывая на циферблате то цифры от двух до семи часов, то от десяти до пяти, где-то неподалёку отчётливо слышится тяжёлое поскрипывание пола в коридоре. Наоя Зенин не отсчитывает время и по другой причине. Совершенно простой — он не хочет этого делать, чтобы удовольствие от так скоро выполненного задания настигло его намного позже. Наоя Зенин любит оттягивать удовольствие, очень сильно. Округлый периметр жидкой поверхности дарджилинга в фарфоровой окантовке дёрнулась для начала, после чего — драматично затряслась, а в окончание — всплеснулась, заливая мелкими брызгами стол вокруг себя. Выломанная и почти сошедшая с петель тёмная дубовая дверь покачивалась, томно и сдавленно постанывая. — Скажи мне, — Наоя Зенин вновь подносит тонкие пальцы к чашке, обвевает указательным ручку, большим придерживает за бортик сверху, и с тихим глотком отпивает чай, — что я пью прямо сейчас? — Улун? Запах похож, — проговорила слабо освещаемая в темноте коридора высокая фигура. В тоне слышится едва заметная одышка. — Не-ет, — цокнул языком, уходя в скрипучий штробас, соблазнительно растягивая острые уголки губ в самодовольной своей осведомлённостью сортами улыбке. — Это дарджилинг. А ты знаешь, сколько ростков понадобилось, чтобы я получил дарджилинг прямиком из Индии в заветной коробочке? — Извращенец. И сколько же, — фигура проходит через разнесённый проём аккуратными, но оттого не менее громкими шагами внутрь офиса, раздавливая щепки кожаной подошвой ботинок, одновременно рассматривая позу, в которой сидит Наоя Зенин. Он, смакуя каждое слово, продолжает, — ростков понадобилось, чтобы ты получил дарджилинг прямиком из Индии в заветной коробочке? — в мощной жилистой руке он явно, согнув кисть так, чтобы лезвие скрылось за предплечьем, держит нож. Очевидно. Это же Фушигуро Тоджи. Он вновь цокает языком, но сопровождая это измождённым, почти издевательским стоном. Ступни, выставленные вперёд, плавно вытягиваются, напрягаясь в пальцах и натягивая ткань носков. — Ты выглядишь очень неважно, Фушигуро... У тебя очень уставшее выражение лица. Ты, кстати, знаешь, что, — снова отпивает чай, — выражение лица при встрече обо многом говорит? — Конечно, — ухмыляется теперь он большим ртом, кривя уродливый шрам от правой части носогубки до середины правой части подбородка. Голос точно так же вторит собеседнику, скатываясь в бас, шипит бархатными нотками. Он усмехается, ведёт подбородком в сторону. — Я перерезал каждого сукиного сына в этом здании. И двадцать второй кабинет полностью засрат кровью. Я что, должен был восполниться от этого? — Двадцать тысяч. Двадцать или более тысяч флешей для одной партии дарджилинга, и для одной моей коробочки, чтобы я сейчас, видя тебя в таком измученном состоянии, пил его из своей чашки. — Флешей? — Тоджи ведёт густой бровью, проходя ближе. Скрип. Скрип. — Это самые что ни на есть верхушки побегов, которые и нужны для последующего производства дарджилинга, — с изящным позвякиванием донца о блюдце Наоя ставит чашку обратно. Пальцы на ногах теперь сжимаются, пока ступни качаются в другую сторону, а костлявая, но сильная бледная рука с тонким обрамлением кожаного ремешка часов тянется к радиоприёмнику "Иверсоник", понижая звук до минимума. — Не знал. И какой же из этого вывод? Масштабы не такие большие. Вращающийся стул терпеливо воркует, когда поворачивается примерно на девяносто градусов, позволяя ступням безвольно проехаться по дубовой столешнице. Наоя Зенин ставит локоть на подлокотник, подпирая фалангами бледных тонких пвльцев висок и приподнимает подбородок, открывая на обзор острый кадык. — Нет, Тоджи. Масштабы... колоссальные, — он произносит это слово на английском. Он медленно, практически утончённо закатывает глаза, приоткрывает бледновато-розовые губы. — Колоссальные... Мне так нравится слово "колоссальный". Его так редко удаётся использовать в речи, — Наоя выдыхает, опускает голову и смотрит экстатически исподлобья, умудрившись приподнять брови только с концов. — Дарджилинг собирают голыми руками, вырывая точно те кончики, которые понадобятся лишь для производства чая. А это совсем маленькая часть, лишь листики и почка. Дальше листья завяливают, высушивают, а в специальных тарах греют и охлаждают его. На это тратится около двадцати часов, если мне не изменяет память, — он проходится пальцем по межбровью, ненавязчиво постукивая. — Сколько же не сделают, чтобы поиздеваться над травой. И так, после завяливания идёт скручивание в специальных приборах, далее — ферментация и сушка. А потом расфасовка. И только для того, чтобы я сейчас смог налить в свою мизерную чашечку дарджилинг, индийские рабы голыми руками срезают две пятых от растения, и проделывают это на двадцать или более тысяч раз. Только для того, чтобы я сидел и, попивая этот самый чай, видел твоё уставшее лицо, после того, как ты, засрав мне кабинет Зенинской кровью, вероятнее всего что-то недоговаривая и засрав ещё минимум два таких кабинета, — он развернулся на кресле снова, ставя ноги уже параллельно себе и выставляя стопы прямо. Тоджи слегка переминается с ноги на ногу, не переставая вжимать ребро лезвия себе в предплечье, лишь стискивает рукоять в липких пальцах. Поднимает свободную руку, чтобы облизать большой и стереть запёкшуюся кровь со скулы. — Как ты перерезал свыше пятидесяти человек только для того, чтобы я насладился тем, что ты сделал это всё за... — медово-янтарные глаза перекатываются к чёрным часам, уже не загораживаемых ногами, — час. Чтобы мне было приятно от того, что ты так стараешься, Тоджи. — Где мои деньги? — Деньги... — снова закатанные глаза, но уже не так блаженно, лишь опускает костлявую руку куда-то ниже, к бедру. Скрежет ножен, звон металла, и поблёскивающее на ярком свету от панорамного окна лезвие с свистящим провизгиванием метнулось, вращаясь всего ничего, и было молниеносно схвачено массивной рукой. А спустя секунду после этого в дубовом столе на глубине около пяти сантиметров оказался уже другой, двадцатичетырёхсантиметровый нож, с глухим стуком вошедший и сейчас демонстративно покачивающийся. Наоя, не меняясь в лице, лишь подхватывает чашку с остатками чая снова, отодвигая блюдце от места поражения. — Деньги ты получишь. Обязательно. Но я отниму из суммы тысяч десять. За уборку, которую буду оплачивать никто иной, как я. — Ты заказал убийство своей же семьи, в своей компании, внутри своего здания, чтобы жаловаться мне на то, что я это самое здание засрал кровью? — Я нисколько не сомневаюсь, что ты засрал кровью моё здание некомпетентно. — А что, есть какое-то пособие по компетентности засирания кровью чужих зданий? — Это умение приходит интуитивно. — Я трачу интуицию на то, что в последствии приводит к тому, что я засираю кровью здания, а не на конкретное засирание кровью как факт. — Но если ты засираешь кровью моей семьи моё здание за мои деньги, ты должен нести ответственность и за само засирание как факт. — Я засрал твоё здание кровью и моей семьи, так, между прочим. Тут идут в счёт не только твои деньги, но и моя мотивация эту работу выполнять, — Фушигуро подходит ближе, скрипя ботинками, кладёт широкие окровавленные ладони на ступни и отодвигает их. Выдёргивает нож из стола. — Так что считай, я сделал это некомпетентно почти нарочито, пусть и неосознанно. — Наёмные убийцы, особенно первоклассные, — Наоя задирает одно колено к себе, чтобы потереть костяшками пальцев невидимое на чёрной ткани носка пятно крови. После придвигается на стуле ближе, — как ты заявляешь сам, действуют хладнокровно и без какой-либо мотивации. Первоклассному наёмному убийце важны деньги за убийство, и неважно, кто и при каких обстоятельствах кого заказал. Будь это даже твоя жена, ты был бы обязан её убить, если её закажут. Наёмный убийца, а особенно первоклассный, живёт две диаметрально противоположные жизни. Правая нога дотягивается большим пальцем до венистого кулака, слегка поглаживая напряжённую кисть, сжимающую рукоять ножа. — А в твоём случае, когда ты засрал кровью мне несколько кабинетов, ты просто мудак, которому хочется резни и денег. — В таком случае дай мне эти деньги. Но без вычета десяти тысяч. — Пять, — вторая нога тянется, чтобы проделать то же самое. — Я сейчас возьму и пробью тебе нахер твои ноги, и засру этот кабинет уже твоей кровью. Наоя Зенин медленно поднимает подбородок, смотрит сквозь полуприкрытые веки и распахивает губы, предварительно её закусив на английской букве "f": — Пять. — Хорошо, засранец, — Тоджи ведёт массивным подбородком в сторону снова, опираясь на кулак сильнее и наклоняется, свободной ладонью хватаясь на острое колено. — Пять. Но только пообещай, что эти деньги уйдут на уборку засратых кровью кабинетов, а не на твой ебучий дарджилинг. Наоя скалится, сводя брови и ведёт кончиком пальца руки по взбухшей вене на кулаке, ведёт кругами, а после подносит его же к губам и касается языком. Смыкает их на английской "p" почти ювелирно, перед этим их облизав. — Обещаю.