Случайности не случайны

Январь, 1994 год.       Январь в Москве не просто холодный — он удушает своим морозом, обволакивая холодом всё живое. Я сижу в своей квартире, и кажется, что стены медленно сужаются. Я смотрю в окно и чувствую в себе уставшую женщину, которая до смерти боится одиночества. Внутри — выжженное поле. То, чему я доверяла, оказалось пустой тратой времени. Близкий человек, который должен быть опорой, стал чужим, и тишина в доме превратилась в пытку.       Я не молодею. Глядя на себя в зеркало, я могу лишь увидеть старую, никому не нужную женщину. Из меня выжали всё живое и искреннее, что только можно, поэтому пустой, почти болезненный взгляд устремлён на меня. Я не узнаю себя. Я не узнаю себя несколько лет.       Я сижу в кресле, и тишина в этих стенах давит на уши. Это не уютная тишина дома — это оглушительный вакуум одиночества. Чувствую ужасную ношу у себя на душе: мне хочется послать всё к чёрту, хочется уничтожить всех, кто когда-то причинил мне вред. Я боюсь обозлиться. Боюсь, что глаза станут злыми, а лицо — маской разочарования. Боюсь, что вся внутренняя обида выйдет наружу. Я сумею её сдержать, пока совсем не перестану верить во что-то хорошее. Но, потом…       Люся уехала к родственникам, Кристина приходила ещё в обед, а сейчас она с родителями Володи. Моя квартира превратилась в дом пожилой женщины с собакой, которая гневно стучит по батареям соседям из-за банальной попытки привлечь внимание.       Я всю жизнь старалась быть хорошей женой, хорошей домохозяйкой, ласковой и любящей мамой. Всё это у меня не получалось. Я была никчёмной женой, наняла Люсю, чтоб самой не морочиться, и отдавала Кристину на попечение мамы. Мою любовь к сцене и фанатизм от внимания поклонников никому не были понятны. Я дышала воздухом, которым другие задыхались. Мне нравилось то, что ненавидели. Я стремилась к тому, что считали недостойным для женщины. Меня ненавидели и презирали, а я, улыбаясь, шла дальше к тому, чего желаю. Сейчас я сижу одна. С тем, к чему я стремилась и шла долгие годы. Сцена стояла выше любви, и я за неё поплатилась.       С Женей мне было хорошо. Мы занимались и работали вместе: он был концертным директором на пару с Олегом, что очень облегчало нашу совместную жизнь. Он не ждал меня вечность дома, как, например, Миколас — мы до конца дня неразрывно работали вместе и приходили в семейное гнездо любящей парой.       Когда, Женечка, стало всё плохо? Почему вдруг мы стали друг другу чужими? Почему мы тонули в нескончаемом блядстве? Почему у нас не вышло семьи?       Я никогда не считала Володю подходящим супругом, хотя до ужаса была в него влюблена. Угасшие чувства с Женей помогли мне с Володей: я не ощущала, что делаю что-то неправильно. Я любила, меня любили в ответ, я пела песни и наслаждалась жизнью. А потом Володя исчез из-за чрезмерного давления с моей стороны. Ему не нравилось, что его ассоциировали со мной. Он начал меня избегать, а потом совсем уехал. Вернулся вот недавно. Сердце ёкнуло, но от ностальгии. Это были прекрасные времена, Володь.       Когда уехал Володя, мы помирились с Женей. Я забеременела. Я забеременела… И выбор Жени окончательно убили во мне всё, что я чувствовала к нему. Я презираю себя за то, что пошла у него на поводу. С тех пор мы больше не пытались ничего попробовать сначала. Каждый жил и живёт своей жизнью.       Потом я встретила Серёжу. Это был странный период в моей жизни. Если в случае с Володей я знала, что любовь взаимна, то с Сергеем Васильевичем я не была уверена. Хотя, конечно, это было хорошо, и я верю его чувствам, пусть он их показывал своеобразно. Но, страх нарваться на неадекватного человек был выше, нежели любовь. Я боялась его, любила его, боялась, что он что-то натворит, любила его, боялась, любила и так по новой. Любовь всегда всё прощает. Я признаю его значимость и отпускаю. Эти отношения и так были обречены, вплоть до сегодняшнего дня. Я устала.       За все эти годы я так и не сумела найти человека, который бы трепетно относился ко мне, как к любимому человеку. У меня были потрясающие любовники, страстные мужчины, но ни одного человека, который всецело понимал, что перед ним обыкновенная женщина. Никто. Никто не посмел даже подумать об этом.       Наступает Рождественская ночь. Я поднимаю рюмку водки и выпиваю её до дна, а потом делаю затяжку. Рюмка обжигает горло, но это почти приятное чувство — хоть какая-то пульсация жизни в онемевшем теле. Я выдыхаю дым, который медленно обволакивает комнату, делая очертания мебели ещё более мрачными. Водка не пьянит, она просто ложится тяжёлым камнем в желудке, чуть приглушая этот невыносимый звон тишины в ушах.       Внутри будто не осталось ничего живого. Я чувствую себя так, будто я — это пустая сцена после грандиозного шоу: софиты погасли, зрители ушли, и осталась пустота. Мне хочется закричать, разбить эту рюмку об стену, уничтожить всё, к чему я прикасалась, но у меня нет сил даже на гнев. Только это ужасное бессилие.       Я поднимаю взгляд на стену. Там, в углу, висят иконы. В тусклом свете ночника они кажутся не окнами в мир иной, а свидетелями моего падения. Я настолько для них отчаялась, что они, кажется, даже хмурятся. Но мне только кажется. Несмотря на всё подавляющее состояние во мне и вокруг, они выглядят такими спокойными, умиротворёнными. И в этом их покое я вижу свой приговор. Мне кажется, что они смотрят прямо в мой пустой взгляд, читая там всё то, в чём я боюсь признаться даже самой себе. Они не видят заслуженную артистку, они видят девчонку с длинной косой, которая так хотела любви, что в итоге заменила её свитой, которая так беспощадно бросает в тяжёлый момент.       Я делаю ещё одну затяжку. Пепел падает на подол платья, и я злюсь ещё сильнее.       — Ну, что вы смотрите? — шепчу я, глядя на стену. — Думаете, я сама не знаю?       Я ставлю пустую рюмку на столик, кидаю сигарету в пепельницу. Я выгляжу так жалко, что мне противно. Во мне будто появляется какое-то понимание, что я превращаюсь в жалкую алкоголичку, и всё это на глазах у Него. Мне кажется, что Он расстроен на рукописях. Он разочарован, что надеялся на меня, а я по итогу так просто проигрываю. В этот момент во мне что-то надламывается. Я чувствую, как из самых глубин поднимается первобытный детский страх остаться в этой пустоте навсегда.       Я медленно, цепляясь за подлокотник, поднимаюсь из кресла. Ноги ватные, голова тяжёлая, но меня тянет к ним, к этой стене, как магнитом. Подхожу к стене, где в полумраке мерцают позолоченные рамки. Ноги подкашиваются сами собой — не от благоговения, а от невыносимой тяжести в груди. Я падаю на колени, боль в суставах ужасная после стольких лет, она прошивает ноги, но я только крепче сжимаю зубы. Я начинаю злиться ещё сильнее.       — Ну, посмотри на меня! — шепчу я, и слёзы жгут глаза. — Не видишь, что ли, что происходит? Мне не важно, кто этот человек, но он должен быть рядом со мной, я должна быть спокойна. Мне не нужны тревоги, что он может пойти налево, направо, я устала от этого недоверия к мужчине. Хочу успокоиться и быть уверенной, что я не одна. Что этот человек будет со мной до конца жизни. Любого дай, любого! Будет ли он водопроводчиком, слесарем, плотником, пекарем, министром, президентом — мне всё равно! Только дай такого, чтобы на душе было светло. Чтобы я не старела и не страдала от всякой гадости, от чего могла бы обозлиться или подурнеть, ходить со злыми глазами. Я могу быть полной или худой, но я хочу изнутри излучать свет.       Я выговариваюсь до хрипоты, до пустоты в лёгких. Вставая с колен, которые уже не просто ноют, а горят огнём, я хватаюсь за стену, чтобы не рухнуть обратно. Я добираюсь до стола, нащупываю в пачке сигарету и чиркаю зажигалкой. Огонёк дрожит, освещая моё лицо. Наверняка там размазанная тушь, глаза, в которых не осталось ничего, кроме усталой злости. Мне противно. Я затягиваюсь так глубоко, что лёгкие обжигает.       В голове, словно вспышка, рождается немыслимое условие. Я будто забываю, к кому обращаюсь.       — Ладно, — шепчу я, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Первому, кто позвонит, помогу в чём-нибудь. Второй, кто позвонит, будет другом. За третьего выйду замуж, но при одном условии: если он мне предложит венчаться. Ну всё, — продолжаю так же шёпотом, выпуская дым в сторону икон. — Я всё сказала. Теперь ход за Вами.       Кое-как добравшись до кровати, я падаю на одеяло, не раздеваясь. Глаза закрываются, отчего-то становится легко, и сон накрывает меня мгновенно, как обморок. Я где-то летаю… ***       Утро врывается в спальню не как благая весть, а как выстрел в голову. Оно просачивается сквозь щели в тяжёлых шторах, режет глаза и выставляет напоказ всё то, что я пыталась спрятать в ночных сумерках: искренность одиночества, слёзы и гнев.       Я лежу неподвижно, боясь даже повернуть голову. В висках бьёт тяжёлый ритмичный набат, словно кто-то внутри черепа методично куёт железо. Во рту — вкус пережжённого табака и горечь водки, а в груди — странная гулкая пустота. Я смотрю в потолок и пытаюсь по крупицам собрать вчерашнюю ночь, но голова слишком раскалывается, чтобы я пыталась думать. Моя совесть подождёт, а пока я закрою глаза и вновь побываю счастливой в тишине своих мечт.       Долго это не длится, и я слышу ненавистный звонок. Он звучит так резко, так бесцеремонно, что я невольно вздрагиваю, и новая волна боли прошивает голову от затылка к бровям.       — Люся! — кричу я в надежде, что смогу отдохнуть, но вспоминаю, что Люси не будет ещё несколько дней. Отлично! Просто супер, я так рада этому!       Я заставляю себя подняться. Тело кажется чужим, ватным. Босиком, ощущая ледяной пол, я выхожу в холл. Стены коридора кажутся слишком узкими, они словно сужаются, пока я иду к аппарату, стоящему на массивном столике.       Трубка холодная. Я подношу её к уху, едва сдерживая стон от того, как сильно дрожат пальцы.       — Алло… — мой голос звучит так, будто я точно не женская особь.       — Алла! С Рождеством! — этот голос врывается в моё сознание, не зная пощады. Филипп. Он звенит от возбуждения, в нём столько неуместной, бьющей через край энергии, что меня это начинает злить.       — Взаимно, что ты хотел? — я еле стою, почти засыпая, когда наклоняюсь над столом, опираясь на локти.       — «Рождественские встречи» скоро, а вы меня даже не приглашаете…       Внутри вспыхивает резкое неконтролируемое раздражение.       — А почему я должна тебя приглашать? И вообще, почему ты мне звонишь так рано?! — отрезаю я, и каждое слово отдаётся в голове вспышкой боли. — У меня болит голова… Потом.       Я с силой бросаю трубку на рычаг. Грохот разносится по безлюдному холлу и затихает. Я стою, тяжело дыша, опираясь руками на столик, и смотрю в пустоту коридора. И тут, в этой мёртвой тишине, меня прошибает холодный пот. «Первый, кто позвонит…» — всплывают в памяти мои же ночные слова. Я замираю. Он был первым. Я ведь обещала там, перед ликами, что помогу первому звонящему. А я его послала. Чёрт! Ладно, в обед я ему перезвоню и помогу, а сейчас нужно выспаться, иначе я не выстою и упаду спать прям на пол.       В обед я просыпаюсь значительно бодрее, но не сказать, что жизнерадостнее. Я устало иду в душ, не глядя в зеркало, вступаю под горячие струи воды. Варилась я примерно минут пятнадцать, а после, высушившись, иду пить кофе.       По дороге на кухню захожу в маленькую комнату, где был вчера мой запой, убираю все принадлежности и оборачиваюсь к выходу. Мой взгляд цепляют иконы.       — Я помню, что должна! — немного нервно я шепчу и тут же смягчаюсь. — Простите…       Кофе бодрит, и я с наслаждением делаю затяжку. Есть не хочется, что, кстати, меня очень радует, поэтому я с довольно хорошим настроением делаю весь этот утренний ритуал, но он прерывается звонком. Вторым.       Я тушу в темпе сигарету, ставлю чашку на стол, едва не опрокинув её, и бегу в холл, чтобы взять трубку. Друг.       — Алло? — немного нервно отвечаю я на звонок, крепко держа трубку.       — Алла, ну вы уже успокоились? Я всё время попадаю под эти раздачи… — Филипп начинает тараторить, боясь, что я снова сорвусь.       Но я уже не слышу его слов. Я слышу только своё обещание: «Второй, кто позвонит, будет другом». Внутри всё обмякает, агрессия сменяется нежностью. Я резко меняю тон, голос становится неожиданно мягким, даже ласковым:       — Хорошо, Филечка… Давай… Давай, позвони мне на днях, встретимся, поговорим.       — Правда? — искренне, словно ребёнок, удивился он. — Я могу завтра!       — Нет, завтра нет, давай как-то…       — Послезавтра?       — Вот, да! Замечательно, — соглашаюсь я.       Бросаю трубку. Другом так другом, пообещала ведь. Сама себе вырыла эту яму. Нужно обзвонить всех, поздравить. Или лучше не забивать линию?..       Звоню Кристине, поздравляю, потом Буйнову, но тот недоступен. Хорошо. Позвоню Резнику.       — Алло, Илюш? — с улыбкой говорю я.       — Аллочка, с праздником, Илюши не дома, — отвечает супруга Резника, и я поздравляю её в ответ женщину и кладу трубку.       Потом пытаюсь дозвониться к Юдашкиным, но те тоже вне доступа. Странно. ***       Эти два дня проходят ужасно.       Я словно зависла между реальностью и тем безумием, которое сама себе напророчила. В квартире по-прежнему пусто, Люси нет, и эта тишина начинает казаться мне живым существом, которое сидит в углу и наблюдает за каждым моим движением.       Я почти не сплю. Брожу по комнатам в халате, курю одну за другой, оставляя пепельницы везде — на пианино, на подоконниках, на краю ванны. Каждый раз, проходя мимо телефона в холле, я задерживаю дыхание. Я жду. Жду этого чёртового «третьего звонка», как ждут приговора или, наоборот, амнистии.       Кузя смотрит на меня как на дуру и лишь опускает морду на лапки. Да, дорогая, твоя хозяйка сошла с ума!       Ещё больше меня раздражают каждодневные звонки в дверь. Нет, это не мой суженый-ряженый, это всё те же ненавистные мной с некоторых пор розы, которые беспрерывно шлёт мне Киркоров. Они прибывают охапками, корзинами, какими-то невероятными размерами и количествами.       — Куда это всё?! — кричу я в пустоту, когда очередной парень оставляет в холле две огромные вазы.       Я начинаю расставлять их сама. Квартира постепенно превращается в цветочный склад. Запах роз становится навязчивым, он лезет в ноздри, мешает чувствовать вкус еды. Я смотрю на эти бутоны и раздражаюсь ещё больше. Мне хочется позвонить Филиппу и сказать, что я пошутила, что никакой встречи не будет, что я просто была пьяна. Но я не звоню. Я обещала Ему. И это суеверное чувство, которое, кстати, является грехом, держит меня крепче любых цепей.       Утром девятого числа я просыпаюсь с тяжёлой головой и чувством полного поражения. Третьего звонка не было ни вечером, ни ночью. Кажется, что мне буквально смеются сверху в лицо, как бы говоря, что я просто слишком наивная. Это абсолютно не смешно! Никто мне не позвонил! Даже друзья не соизволили меня побеспокоить! Я кидаю подушку в другой конец комнаты от злости и падаю на спину.       Я пытаюсь заставить себя быть обычной. Начинаю разбирать какие-то бумаги, даже пытаюсь напеть что-то новое, но голос звучит тускло. Пытаюсь что-то сыграть, но пальцы не слушаются. Я чувствую себя полной дурой, продолжая верить.       Я хожу по холлу, обходя ряды ваз с розами, и их бледный розовый цвет меня злит ещё больше. Этот аромат удушает. Я подхожу к телефону, кладу на него руку. Он холодный.       — Значит, нет, — говорю я вслух и выдыхаю. — Значит, показалось.       И в этот момент, когда я уже почти поставила крест на этой затее, аппарат под моей ладонью взрывается звонком. Я отдёргиваю руку, как от огня. Сердце делает кульбит и застревает где-то в гортани.       Это он. Третий. Я поднимаю трубку медленно, чувствуя, как немеют кончики пальцев.       — Да…       Сердце буквально замирает в эту секунду, пока я жду заветный голос в ответ.       — Алла Борисовна, я хочу вас пригласить в ресторан. Сегодня.       Это Филипп. Нет, над мной просто издеваются. Но, я держу эмоции при себе. Возможно, меня Там неправильно поняли, но этот юноша не виноват.       — Хорошо, — выдыхаю я, прислоняясь к стене. — Пойдём в ресторан… В какой?       — «У бабушки» в семь часов, — я «слышу» его улыбку, и меня начинает это раздражать. Что за ужасное хамство!       — Нет, я туда не хочу… Такое название… — я звучу крайне недовольно. — Так что, внучек, подумай о каком-нибудь другом ресторане.       Кладу трубку и просто не знаю, что мне делать. Перед глазами тот ноябрьский вечер после концерта у Буйнова, его признание и моё «Любишь-женись». Во мне просто немеет всё. Он ведь после этого стал заваливать меня цветами. Нет. Так не должно быть. Это какая-то ошибка. Ещё должен кто-то позвонить! Наверное, что-то пошло не так! А Филиппу я объясню, что это всё неправильно и так не может дальше продолжаться. Другом быть одно, а ухаживать — другое. Так не пойдёт.       Через полчаса звонит телефон. Я выбегаю с щёткой во рту, с полотенцем на голове в холл и беру трубку:       — Алло?       — Алла, — слышу я голос Юдашкина. — Привет, дорогая.       Нет, Боже, они все мне мешают! Должен быть звонок!       Выясняется, что Филипп звонил Вале и мучил его расспросами, какой я ресторан люблю. Он действительно ненормальный. А Вы ещё мне пытаетесь его втюхать!       — Я приеду вместе с ним, — продолжает Юдашкин. — Оставлю его, а ты там будешь разруливать. Он настырный, Алл. Я его много лет знаю и ещё не видел такой настойчивости.       Мы ещё немного говорим, и я кладу трубку. Всё это меня ужасно утомляет, и я возвращаюсь в ванную, чтобы довести до конца свои водные процедуры.       Сначала я решаю одеться красиво, утончённо. Подбирая платья, я нахожу очень мешковатое чёрное платье, и в моей рыжей голове рождается образ какой-то женщины из буфета. Какой-то макияж нелепый, очки… Парик! Даже не придётся ничего объяснять, потому что он и так испугается, и убежит.       Достаю парик — рыжую спутанную копну, которая выглядит так, будто она прожила афганскую войну. Цепляю его, почти не глядя в зеркало. Огромные очки на пол-лица. Губы рисую жирным слоем ярко-красной помады, выходя за контуры. Накидываю мех, хватаю сумку и выхожу из квартиры. Это должно сработать.       Машина тормозит у невысокого здания. Я глубоко вздыхаю, поправляю этот кошмарный парик и выхожу на тротуар. Снег хрустит под сапогами.       Толкаю тяжёлую дверь. Внутри душно, пахнет жареным мясом и чем-то приторно-уютным. Жёлтый «ламповый» свет подчеркивает каждую деталь этой «домашности». Я оглядываю зал, и мой взгляд натыкается на него. Я улыбаюсь, понимая, какой будет сейчас цирк. Мне не терпится увидеть его реакцию.       Филипп видит меня, вскакивает из-за столика так резко, что стул едва не переворачивается. Он весь — сгусток нервной энергии и ожидания. Увидев меня полностью, он замирает. Наверное, уже пожалел о выборе. Я иду к нему, гордо подняв голову, не снимая очков. Я — Алла Пугачёва в худшем её проявлении. Подхожу вплотную, обдаю его запахом дорогих духов и горького табака.       — Ну, здравствуй.       Он смотрит на меня в упор. Я жду, что сейчас в его глазах промелькнёт тень разочарования. Жду, что он смутится моей нелепости, моего резкого тона, этого ужасного парика. Я готова к тому, что он извинится и сбежит. Я жажду этого, чтобы поскорее избавиться от этого ужаса.       Но Филипп спокоен и вежлив. Он широко улыбается — искренне, во весь свой рот. В его глазах нет ни грамма брезгливости. Наоборот, в них вспыхивает такой восторг, будто перед ним стоит не поникшая жизнью женщина, а богиня, спустившаяся с Олимпа.       — Алла Борисовна… вы прекрасны! — выдыхает он, хватая мою руку и прижимаясь к ней губами. Его губы обжигают мои холодные руки. — Я так ждал. Я думал, вы не придёте.       Я замираю, сбитая с толку этой его непробиваемой любовью. Моя броня даёт первую трещину. Я убираю руку из хватки. Опускаюсь на стул с тяжёлым вздохом, нарочито громко хлопаю сумкой по столу и закуриваю, не спрашивая разрешения. Жёлтый свет ламп в этом заведении кажется мне ужасным, он подчеркивает каждый излом моего грима, каждую фальшивую прядь рыжего парика. Я смотрю на Филиппа сквозь тёмные стёкла очков — он сидит напротив, подавшись вперёд, весь как натянутая струна. Его глаза сияют так ярко, что, кажется, заискрятся.       — Ну, и о чём ты хочешь поговорить? — бросаю я, выпуская едкое облако дыма прямо ему в лицо.       Прибегает официант, молоденький мальчик, который при виде меня начинает мелко дрожать. Я смотрю на него как на пустое место.       — Устриц неси. И водки. Много водки, — отрезаю я.       Филипп улыбается, он пытается поймать мой взгляд:       — Алла Борисовна, я так счастлив… Эти розы… Вы их видели? Вам они понравились?       Я вонзаю вилку в принесённую устрицу, брызгая лимонным соком на скатерть.       — Розы? — ядовито усмехаюсь я. — Филя, из-за твоих роз в моей квартире скоро дышать будет нечем. Я будто в склепе живу. Знаешь, — я придвигаюсь ближе, понижая голос до хриплого шёпота, — а ты в курсе, что устрицы, когда их ешь, пищат и матом ругаются?       Я стараюсь быть быдловатой, глядя в упор на его реакцию. Я хочу, чтобы он поморщился. Чтобы он увидел во мне старую, циничную, вульгарную бабу, которая только что выпила рюмку водки залпом и требует ещё. Я жду, что маска влюблённого мальчика спадёт и он, наконец, поймёт, что я ему не подхожу и нужно заканчивать эти игры. Но Филипп не отворачивается. Он ловит каждое моё слово, каждое движение моих накрашенных губ. Он не слышит мата, он не видит нелепого парика. Для него я — единственный человек на всём белом свете.       Мы начинаем есть, я нарочно делаю это нелепо, неопрятно, совершенно не подобающе для артиста. Его это не смущает, и он улыбается. Накалывает что-то на вилку и спокойным, очень умиротворяющим тоном говорит:       — Я всё подготовил для венчания. Повенчаемся в Загорске. Я уже договорился, я всё узнал. Как Вы и просили, венчание будет тринадцатого января.       Внутри меня всё замирает. Тишина в зале ресторана становится оглушительной. Слышу только, как бешено колотится моё сердце. Я чувствую, как лицо моё буквально каменеет. Весь мой «спектакль» мгновенно испаряется. Снимаю эти чёртовы очки, мои глаза, полные первобытного ужаса и внезапного, болезненного осознания, встречаются с его спокойным взглядом.       — Я… Я сейчас приду, — говорю я и встаю из-за стола.       Я захожу в туалет, и тяжёлая дверь с мягким щелчком отрезает меня от гула ресторана, от звона посуды и от этого невыносимого сияющего взгляда. Здесь, в тесном пространстве между кафельными стенами, я наконец остаюсь одна. Я вцепляюсь пальцами в края раковины так сильно, что костяшки белеют.       Я не верю, что такое вообще возможно. Мне не верится, что такое бывает, и у меня подкашиваются ноги. Как? Что вообще происходит? Что за мистика?       Я роюсь в сумочке, достаю сигареты и спасительно делаю затяжку. В моей голове проскальзывает всё — от нашей первой встречи в театре до сегодняшнего дня. Я прослеживаю закономерность, что всегда ощущала от него странную энергетику. Будто с самого начала мне давали понять, что в нём что-то нечисто. Меня это до ужаса пугает, и я пытаюсь об этом не думать. Это слишком сказочно, нет. Я давно перестала верить в сказки.       Я курю, глядя на пол. Мои руки подрагивают, я не могу сфокусироваться на мыслях. Это всё неправильно. Он ведь так молод! Господи, ну посмотри на меня! Разве нужно ему это? Нет, это всё какой-то бред. Я сама придумала этот бред со звонками. Это всё ничего не значит. Я сейчас ему откажу и всё закончится.       По моим ощущениям прошло минут двадцать. Пора выходить, хотя, если честно, я бы осталась здесь.       Я выхожу из туалета. Иду по залу, и мне кажется, что я иду по облакам. Я подхожу к столу, останавливаюсь и смотрю на него. Филипп сидит всё так же — подавшись вперёд, не сводя с меня глаз. В его лице столько этой нелепой надежды, смешанной с какой-то чисто детской наивностью. Моё сердце сжимается.       Я прекрасно понимаю, что совсем его не люблю. Он красивый, высокий, у него есть что-то, что меня привлекает. Я знаю, что, если откажу ему, то он, хлопнув дверью, уйдёт, как и несколько лет назад из-за моего отказа. И он вновь, через время, будет меня добиваться. И так до самого конца, либо пока я, наконец, не дам согласие, либо пока я не умру. И то я не уверена, что он и на том свете не достанет.       Глядя на него, я невольно анализирую наши годы знакомства, и поражаюсь. Он был всегда рядом. Даже когда я прогоняла, даже когда кричала или выпускала шипы. Когда я была капризна, несчастна и одинока. Когда я была не одна, когда я любила другого, когда избегала его. Он. Всегда. Рядом. И это ощущение преследовало меня даже тогда, когда физически он был совсем не рядом. Все мои попытки унять его пыл и высмеять он превратил в целый план захвата. И это, чёрт возьми, впечатляет. Разве когда-то, кто-то делал это для меня? Никто. А он сумел даже из самой низшей моей шутки и издёвки вынуть что-то искреннее, чтобы продолжать дальше быть рядом и пытаться завоевать моё внимание. Сегодня, по-моему, не мир сказок, не средневековье, но он это нагло игнорирует.       Я оглядываю его внимательно, уже без стёба и гримас: высокий, породистый, чертовски красивый. В нём есть эта наглая, молодая мужская энергия, которая мне всегда нравилась. Собственно, почему я пытаюсь от этого уйти? Раньше ты, Алла, что-то особо и не смотрела, а падала в омут с головой. А вот он… Он готов мир тебе к ногам бросить, он верен тебе уже столько лет. Чего я, собственно, боюсь? Счастья?       Я чувствую, как мой дурацкий парик съехал набок, но мне уже плевать. Я просто киваю, глядя на него сверху вниз, и тихо шепчу:       — Хорошо, — ответила я, почувствовав, как легчает внутри.       Филипп расслабляется и улыбается. На его лице расплывается спокойствие, и он встаёт. Он не видит моего ужасного прикида, моей грубости. Он не видит ничего плохого, не пытается искать недостатки. Он любит меня любой.       Он сияет, как кот, объевшийся сметаной. В конце концов, если судьба так настойчиво стучится в двери через телефон и охапки роз, глупо её не впустить. Я всегда рада принимать гостей, и надеюсь, что он задержится надолго.       Мы целуемся, задерживаясь на губах друг друга на пару секунд дольше, чем я планировала. Но, похоже, его всё устраивает. Что ж, меня тоже. Может быть, он сумеет меня сделать счастливой. Но, меня мучает вопрос: «Зачем нужно венчаться?». Это немного обескураживает, и мне не терпится узнать, чем он, собственно, руководствуется.       Мы садимся за стол, Филипп подливает мне водки, а я достаю сигарету.       — Зачем тебе непременно венчание? — спрашиваю я, искренне желая узнать правду.       — Потому что у меня нет сомнений по поводу Вас, — отвечает спокойно Киркоров, и накалывая еду на вилку. — Вы были мне предсказаны ещё давным-давно, а за эти все годы предложить Вам пойти расписаться было бы некрасиво. Я хотел бы показать этим венчанием всю серьёзность своих чувств.       Я замираю с сигаретой в руке, так и не поднеся её к губам. Внутри меня в этот момент происходит странный сдвиг. Я была готова к чему угодно: к пылким признаниям, к театральным жестам, к очередному «я жить без вас не могу». К этому я привыкла, это я умела отбивать на лету. Но его спокойствие… Оно сбивает меня с толку.       — И что тебе такого предсказали, Филиппчик? — улыбаюсь я, делая затяжку. — Цыганки за углом на гастролях? Чего они только не скажут, чтобы озолотить свою ручку.       — Нет, это была Ванга, — моё сердце в этот момент останавливается, я не свожу с него шокирующего взгляда. — Я тогда сильно заболел, и родители в отчаянии повезли меня к Ванге. Она тогда сказала маме: «С мальчиком всё будет в порядке, он всех переживёт». Мама от искушения узнать всю судьбу мою решила спросить кем я буду, кто будет моей женой. И Ванга ответила: «Первая женщина, которую он увидит, когда вернётся домой, станет его женой».       Я слушаю, и дым от сигареты медленно тает в воздухе. Внутри меня что-то начинает мелко дрожать.       — И вот мы дома. Я открываю глаза. Вся семья замерла: мама, дедушка, бабушка, тётя… Все ждут, куда я поверну голову. А в это время по телевизору как раз показывали трансляцию из Болгарии. И голос диктора: «Выступает Алла Пугачёва». Я тогда ещё ничего не понимал, но первого человека, которого я увидел, были Вы.       Меня будто прошибает током. Я помню тот день, помню то сумасшедшее напряжение, тот кураж, с которым я выступала. Я тогда думала, что это мой личный триумф, а оказывается, в этот самый миг моя судьба была решена одним лишь взглядом карих глаз. Я смотрю на Филиппа. Сейчас он кажется мне невероятно огромным. Эта его преданность — это не просто фанатизм мальчика к певице, это исполнение пророчества, за которое он заплатил десятилетиями ожидания. В этом столько достоинства и тихой силы, что мой парик, мой грим, вся моя напускная грубость кажутся мне сейчас мелочными и постыдными. Впервые за десятилетия я чувствую, что меня не просто хотят. Меня ждали. За мной шли через годы, через моих мужчин, просто зная, что я предсказана. Я до сих пор не могу поверить в сказанное. Это настолько нереально, что кажется сказкой. Кто я такая, чтобы меня кому-то предсказывали? Господи, неужели он — моя судьба?       — Значит, первый, кого ты увидел… — шепчу я, и мой голос звучит непривычно хрипло. — И ты всё это время знал? Пока я тебя отгоняла и топтала… Ты просто знал?       Филипп кивает, и в этом жесте столько смирения и одновременно гордости, что я чувствую, как моё сопротивление окончательно рассыпается.       — Поэтому мне важно, чтобы мы повенчались. Это было бы правильно.       — Но… — начинаю я, и жалею, что начинаю творить. Жизнь меня явно не учит ценить то, что мне дают. — По законам небесным нас должны благословить.       — Но Ваши родители же… — его глаза тускнеют, и я корю себя за своё умение ляпать то, чего вообще не стоило бы.       — Да, но есть Алина, — быстро нахожу выход из этой ситуации. — Её мама дружила тесно с моей мамой. Считай, самый близкий родственник, кто у меня остался.       — Я готов, — тут же отвечает Филипп, я робею перед этой непоколебимостью.       — Прямо сейчас? — беру его на понт.       — Прямо сейчас.       Я смотрю на него и не нахожу слов. Эта его готовность сорваться в ночь, без лишних вопросов, без попыток перенести всё на удобное «завтра», окончательно выбивает у меня почву из-под ног. Я ждала, что он хотя бы на секунду засомневается, но для него приличий больше нет. Есть только я, которую он несёт, как зажжённую свечу.       Мы выходим из ресторана в морозную тьму. Заснеженная Москва летит навстречу, фонари расплываются в золотые полосы, превращая город в декорацию к какому-то фантастическому фильму. Было ли такое у меня когда-то в жизни? Никогда. Смотрю на него, а он делает вид, что спокоен, глядя в окно, но я вижу, как напряжены его плечи. Он не боится, нет. Он готовится к главному выступлению в своей жизни. Я не боюсь, когда понимаю, к чему он готов. Его уверенность меня наполняет и окрыляет.       Мы подъезжаем к дому Алины, и выходим у ворот. Я звоню в дверь, и вижу, как к нам спускается моя подруга. Она кутается в накинутую наспех шубу и хмурится.       — Алла, — подходит Алина к воротной двери, и открывает её, впуская нас. — Филипп… — наконец, замечает она его. — Что случилось? Пожар, маньяк, ограбление?       — Хуже, Алин, — я улыбаюсь. — Судьба случилась.       — Филипп, она много пила? — Алина, кажется, не верит моим бредням.       — Совсем немного, для храбрости, — Филипп галантно открывает входные двери в дом, и мы заходим внутрь.       На шум выходит её мама, на ходу запахивая тёплый халат. Она переводит взгляд то на меня, то на Алину, то на высокую фигуру Филиппа, и в её глазах читается искреннее непонимание. Но Филипп не даёт ей времени на расспросы. Он делает шаг вперёд и, нисколько не смущаясь, опускается на колени прямо на холодный пол прихожей.        — Простите, что так бесцеремонно… — его голос звучит глубоко, заполняя тишину. — Но я не могу ждать. Я прошу вашего благословения на брак с Аллой. И я обещаю вам — перед Богом и перед памятью её матери — что буду беречь её до последнего вздоха.       Я чувствую на себя ошарашенный взгляд и киваю. Она даёт благословение, и Филипп целует галантно её руку. Пока мама Алины рассказывает ему о своём восхищении его творчеством, Алина ведёт меня на кухню.       — Что это сейчас было, Алла? — подруга моя не с меньшим шоком смотрит на меня, разглядывая мой образ и моё состояние. — Что за цирк?       Алина Ивановна явно думает, что я устраиваю показательное шоу, как обычно люблю это делать, чтобы поиздеваться. Но мне совершенно не до комедии.       — Он предлагает венчаться, — говорю я, и чувствую, как течёт одинокая слеза по моей щеке.       Алина широко распахивает глаза, но не задаёт больше вопросов. Я чувствую искреннюю радость и ныряю к ней в объятия.       — Вид у тебя, конечно, — смеётся она, и я смахиваю слезу.       Когда, наконец, мне удаётся скрыть Филиппа с глаз мамы Алины, чтобы больше не задобрить и не повышать и так высокое его эго, мы уходим, и напоследок я обещаю перезвонить, чтобы всё объяснять. Но, это уже проблемы меня будущей, и думать об этом я пока не хочу. В моей голове лишь мысль о том, что сейчас произошло и происходит дальше.       Мы едем ко мне, я прижимаюсь к его высокой фигуре. Его тепло кутает меня, и я блаженно улыбаюсь.       — Ты представляешь, что мы натворили? — спрашиваю я, прижимаясь к его груди.       — Главное, что я получил благословение, — он умиротворённо откинул голов на спинку сиденья. — Остальное — чепуха.       Я усмехаюсь, приоткрывая один глаз и глядя на его профиль, освещённый всполохами уличных фонарей. Красивый. Действительно чертовски красивый. Моё желание сейчас довольно мурлычет, но разум всё ещё пытается выстроить хоть какие-то границы разумного.       — Но с венчанием пока не торопись. Венчание — это финал, точка, за которой нет возврата. Давай не будем ломать старые традиции, если мы им уже следуем. Сначала должна быть помолвка, потом — свадьба, чтобы все видели, что это всерьёз. А венчание… Венчание оставим на десерт.       Филипп на секунду замолкает. Я вижу, как он обдумывает мои слова, и в этой его задумчивости нет обиды — только попытка осознать, что я действительно дала согласие на этот долгий путь.       — Помолвка… — пробует он слово на вкус. — Значит, вы не передумаете?       — Я похожа на ту, кто бегает от своих слов? — я приподнимаю бровь. — Я просто хочу, чтобы всё было по-человечески. Без спешки.       — Хорошо, — он, похоже, соглашается со всем, что я ему скажу. Что ж, меня это радует. Тем более, насколько я чувствую, думать ему сейчас нечем, учитывая, что у него скрывается за ремнём.       Водитель останавливается у моего подъезда. В салоне воцаряется тишина, в которой слышно только тиканье наручных часов и наше дыхание. Я не спешу выходить. Мне нравится этот момент власти — когда я знаю, что стоит мне сейчас кивнуть, и этот огромный, красивый мужчина сделает всё, что я пожелаю.       — Пойдём, Филя, — выдыхаю я, толкая дверь. — Холодно здесь.       Мы поднимаемся по лестнице, а я отчётливо чувствую горячий взгляд на себе. Я теряюсь от такого. Мне искренне не понятно его желание, когда я в таком нелепом виде. Нужно будет привести себя в порядок. В ванной есть кружевной халатик, что только подогреет его интерес. Мне не терпится сыграть в эту игру.       Когда ключ проворачивается в замке, я вхожу первой, вдыхая уже не запах застоявшейся тоски, а аромат его роз, который теперь кажется мне не удушающим, а торжественным.       — Проходи, я сейчас приду, — бросаю я через плечо, не глядя на него. — Дай мне пять минут.       Я скрываюсь в ванной, и дверь с мягким щелчком отрезает меня от его присутствия. В зеркале — всё тот же ужас, но сейчас это вызывает у меня лишь азартную улыбку. Я быстро срываю этот кошмарный парик, распуская свои настоящие волосы. Смываю макияж, оставляя лицо чистым, почти беззащитным. Снимаю мешковатое платье, бросая его в другой конец ванны. Несколько капель дорогих духов на запястья и шею — туда, где пульс уже учащённо бьется, требуя большего. Достаю тот самый кружевной халат. Тонкая ткань холодит плечи, но я знаю, что это ненадолго.       Я выхожу из ванной, ступая босыми ногами по ковру. Филипп стоит, разглядывая картины, он уже снял пальто, разулся, как приличный мальчик. Увидев меня, он делает глубокий вдох, и я вижу, как ходят желваки на его лице.       — Алла… — его голос звучит так низко, что я чувствую его кожей.       Я подхожу ближе, сокращая расстояние до того предела, когда воздух начинает искрить. Я кладу ладонь ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под рубашкой. Морально я всё ещё держу нити управления в своих руках, но физически… Физически я уже готова их отпустить, поддаваясь этому горячему красавцу.       Я чувствую его руки на своей талии, он притягивает меня к себе, и я буквально растворяюсь в его тепле. Его молодая, дикая энергия сталкивается с моим опытом, с моей усталостью, и происходит то самое замыкание, которого я так ждала. В этой близости нет места притворству. Здесь всё по-настоящему.       Мы входим в спальню, где пахнет моими духами, табаком и чем-то неуловимо интимным. Я не включаю свет. Зачем? Мне нравится эта таинственность, и Филипп не то, чтобы против. Я останавливаюсь у самого края кровати и медленно оборачиваюсь к нему. Филипп замер в дверях, его силуэт кажется неестественно огромным в этой маленькой комнате. Я вижу, как он борется с собой, как пытается сохранить это своё благородство, но я не дам ему этого сделать. Не сегодня.       — Иди ко мне, — шепчу я, и мой голос срывается на хрип.       Он делает шаг, другой, и вот он уже передо мной. Я чувствую жар, исходящий от его тела, слышу его прерывистое дыхание. Медленно развязываю пояс халата, тонкое кружево соскальзывает с моих плеч, шуршащей пеной оседая у моих ног. Я чувствую себя абсолютно обнажённой — не только физически, но и внутренне. Все маски сорваны. И он точно так же искренен со мной. Он всегда искренний. Это меня покоряет ещё больше. Когда его руки, наконец, касаются моей кожи, я вздрагиваю. Его ладони обхватывают мою талию, притягивая к себе с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Его поцелуи жадные, нетерпеливые, обжигают мои губы, шею, плечи. Я вплетаю пальцы в его густые волосы, притягивая его ещё ближе, желая раствориться, исчезнуть в этом напоре. Его молодая, дикая энергия вливается в меня, выжигая всё серое, всё чёрствое, всё мёртвое, что копилось в душе годами. Я не могу больше ни о чём думать, кроме как о том, что упирается мне в бедро. Я таю.       Мы падаем на кровать, и это больше похоже на схватку. Он избавляется от одежды с лихорадочной скоростью, и когда его обнажённая, горячая кожа соприкасается с моей, я вскрикиваю от этого обжигающего контраста. Его плоть касается моей, я робею от чувства близости и забываю последние несчастные дни. Я заслужила эту награду, которую так долго считала наказанием, чем победой.       Он касается меня, его движения полны такой трепетной нежности, что у меня сжимается сердце. Его пальцы изучают моё лицо, мои ключицы, мою грудь, будто он прикасается к величайшей святыне, о которой мечтал всю жизнь. Наверное, так и есть. Он не видит моих недостатков и полностью верит всем словам. Даже не знаю, хорошо ли это. Но, сейчас не об этом.       Эта нежность внезапно сменяется вспышкой яростной, накопленной годами страсти. Филипп прижимает мои руки к подушкам, переплетая свои пальцы с моими, и входит в меня — глубоко, мощно, заполняя до предела. Я вскрикиваю, но этот крик тонет в его поцелуе. Он захватывает полностью своей властью меня, и я ничуть этого не боюсь, а наоборот поддаюсь. Я могла бы сделать из этого игру в кошки-мышки, но мой кот слишком долго ждал свою мышку, поэтому, брачные игры оставлю на потом. У нас ещё вся жизнь с ним впереди, чтобы наиграться.       Он берёт меня жадно, сбиваясь на прерывистый шепот, называя меня по имени, и эта интимность бьёт сильнее, чем физический контакт. Каждое его движение — это признание. Он впивается в мои губы, его тело движется в унисон с моим, я оставляю красные полосы на его спине, прижимая ближе. Мы тонем в этом жаре, в поте, в громких стонах, которые заполняют спальню и, наверное, всю квартиру.       Я чувствую, как его пальцы переплетаются с моими, прижимая мои ладони к подушке, и это лишает меня последних путей к отступлению. Филипп не просто владеет моим телом — он заполняет собой всё моё сознание. Его движения замедляются, словно он боится, что эта вспышка закончится слишком быстро. Он растягивает это томление, превращая каждую секунду в тягучую, обжигающую пытку. Филипп входит глубоко, заставляя меня чувствовать каждый удар его сердца, которое бьётся в синхроне с моим.       Я выгибаюсь навстречу, инстинктивно ища большего, но Филипп дразнит меня, намеренно сдерживая напор. Он целует мои веки, виски, его губы спускаются к мочке уха, и я вздрагиваю от того, как его зубы осторожно прикусывают кожу. В этом жесте столько первобытной собственности, что я на мгновение забываю, как дышать.       В комнате становится невыносимо жарко. Я чувствую, как мышцы его спины под моими пальцами ходят ходуном, он весь — одно сплошное напряжение, один натянутый нерв. Но он продолжает этот медленный, мучительный танец, заставляя меня прочувствовать каждую грань нашего слияния.       Я потеряла счёт времени, я не помню ни какой сейчас год, ни какой день. Я чувствую лишь его руки, его губы, его желание и любовь, и большего мне не нужно. Его движения становятся глубже, резче, а пальцы сильнее впиваются в мои бёдра, притягивая меня к себе так близко, что меж нами не осталось ни грамма воздуха. Я слышу, как его дыхание превращается в прерывистый, рваный хрип. Он впивается в мои губы уже не с нежностью, а с какой-то отчаянной жадностью, заставляя меня стонать ему прямо в рот.       — Ещё… — срывается с моих губ.       Я чувствую, как контроль, за который я так цеплялась, растворяется в этом жаре. В спальне становится невыносимо тесно от нашей страсти. Темп нарастает, от которого искры летят перед глазами. Филипп подхватывает мои ноги, закидывая их себе на плечи, и его ещё более глубокие толчки заставляют меня задыхаться.       Внутри меня начинает закручиваться тугой, раскалённый узел спирали. Он пульсирует где-то в самом низу живота, с каждым его толчком поднимаясь выше, к самому сердцу. Я чувствую, как Филипп напрягается всем телом, его мышцы под моими руками становятся твёрдыми, как асфальт.       Накал становится невыносимым. Я чувствую, как эта огненная волна подкатывает к горлу, как всё моё существо замирает в предвкушении того самого обрыва, за которым одно сплошное удовольствие. Ритм становится запредельным. Секунды растягиваются в вечность. Я впиваюсь ногтями в его спину, чувствуя, как мы оба подходим к той черте, за которой время просто перестаёт существовать.       — Филипп… — я впиваюсь ногтями в его плечи, и мой голос больше не принадлежит мне, это какой-то гортанный, чужой звук.       Я сжимаюсь вокруг него, падаю в пропасть сладостной пучины, закатывая глаза. Это не просто вспышка, это настоящий взрыв, который выжигает всё изнутри. Я выгибаюсь дугой, не в силах сдержать крик, и всё вокруг исчезает. Мышцы сокращаются в сладкой агонии, я чувствую, как каждая клетка моего тела вибрирует от этого запредельного разряда.       Он резко отстраняется, разрывая наше физическое слияние. Спустя мгновение я чувствую, как на мой живот выплесками ложится сперма. Это происходит так неистово и долго, что я замираю, боясь пошевелиться. Он тяжело дышит, его голова запрокинута, а на шее вздулись вены. Постепенно его мышцы расслабляются. Он бессильно падает рядом, на спину, глядя в потолок пустым, остекленевшим от восторга взглядом.       — Я… — не успевает договорить Филипп, как я говорю за него.       — Это было потрясающе, — констатирую я, улыбаясь.       Он поворачивает голову ко мне, и в его глазах я вижу такое бездонное счастье, что мне становится не по себе, что я считала его чувства неискренними. Морочила и себе, и ему голову. Какой кошмар. Пару минут мы лежим так, в полной тишине, а потом вместе садимся, опираясь об изголовье кровати. Филипп тянется за салфетками, а я за пепельницей и сигаретами.       Я щёлкаю зажигалкой, и крохотный огонёк на мгновение выхватывает из темноты наши лица. Я затягиваюсь, чувствуя, как горьковатый дым оседает в лёгких, принося с собой привычное успокоение. Филипп в это время приводит в порядок постель и меня, убирая салфеткой следы нашего недавнего безумия. Меня это умиляет, и я улыбаюсь.       — Дай и мне, — тихо просит он, протягивая руку.       Я протягиваю ему пачку, и он уверенным движением достаёт сигарету. Мы сидим плечом к плечу, два силуэта в полумраке крошечной спальни.       — Тринадцатого января будет «Овация, Вы будете? — спрашивает Филипп, делая затяжку.       Я немного смеюсь от этой «вежливости», но стараюсь не акцентировать на этом внимание.       — Да, мне, по-моему, должны что-то вручить, не знаю, — я стряхиваю пепел, выпуская дым.       — Давай поедем вместе? — предлагает Киркоров.       Секс — потрясающий, вся эта история с венчанием — ещё лучше, но тут дело касается его и моей карьеры. Я не цинична и не пытаюсь скрывать что-то от публичных глаз, мне неинтересны отношения «в тихую», но я морально не очень готова к выходу в свет с ним. Но, отказать ему я тоже не могу. Это будет неправильно, учитывая, насколько я и так, только сегодня, вскружила ему голову.       — Люди неправильно поймут наш статус, — оправдываюсь я. — Мы выйдем в свет кем? Парень и девушкой? Я слишком стара для этого.       — Если проблема только в этом, — Филипп улыбается, что-то замышляя. — Хорошо.       — Что хорошо?       Меня пугает эта таинственность в его голосе. Зная Киркорова, он готов на многое, но готова ли я к его американским горкам?       — Всё будет хорошо, — продолжает улыбаться он, и делает глубокую затяжку. — Просто доверьтесь мне.       Филипп целует мою руку, и я, почему-то, ему верю. Не на все сто процентов, но верю. В конце концов, не сделает же он мне предложение?