Отсчет до нового начала

Пять. Прищур жёлтых глаз уже не то что раздражает — он сверлит, жарит, доводит до белого каления. Иллуге кажется, что ещё минута этого снисходительного, изучающего взгляда, и он лично сотрёт эту надменную усмешку с лица светоносца, даже если для этого придётся вступить в неравный бой с существом, чьи истинные возможности ему до сих пор неведомы. Ратник даже несколько не понимает, как раньше не разглядел эту натуру Флинса. По началу их знакомства Иллуга смотрел на него с тихим, почти благоговейным восхищением, не пойми откуда взявшейся робостью и лёгким недоумением. Кирилл казался не от мира сего — слишком аккуратным, выхоленным для их суровой, пропахшей порохом и пылью реальности, слишком элегантным для простого ратника и слишком общительным, слишком словоохотливым для того, кто, по слухам, живёт среди каменных памятников и могильных крестов. Иллуга мысленно обозначил его многословным джентльменом, существом из старой книги о временах, которых уже не было. Впрочем, даже сейчас он не отказывается от своих слов. Однако теперь это обозначение вызывало не слабое восхищение другим человеком, а нарастающее, клокочущее раздражение, смешанное с обидой. Обидой на себя — за ту первоначальную робость, и на него — за то, что тот, видимо, всё это время просто забавлялся, наблюдая за его реакциями. Четыре. Иллуга ведёт понятный только для себя отсчёт до момента, когда он не выдержит. Каждая цифра, произнесённая в уме — это шаг к краю его собственного спокойствия. Флинса ратник не видел целый месяц — тот надолго пропал в Нашгороде по каким-то своим, тёмным и запутанным делам, до Иллуги лишь дошла обрывочная весть, что светоносца едва не обвинили в убийстве коллеги. На это парень сразу, не задумываясь, буркнул старшине Никите, что данное предположение — чистейшей воды бред и клевета. Тот легко с ним согласился, но из-за наличия каких-то материальных улик не мог сразу оборвать скопившиеся слухи и формальности. Впрочем, Иллуга оставался внешне спокойным даже после, уверенный, что хитрый лис Флинс выпутается из любой паутины. Но внутри копилось беспокойство, которое он сам себе не желал признавать. Три. Сейчас же он вглядывается в утонченные черты лица перед (на самом деле выше) собой. Месяц не видел, и да этот месяц почти, почти, поверил, что скучал по этим бесконечным диалогам и замудренным фразам, понятным одному ратнику. Уже успел забыть, насколько безупречной и светлой была кожа Флинса, словно и не человек совсем. Ни пылинки, ни соринки, ни усталости — только синяки под глазами, подчёркивающие цвет глаз светоносца, но это выглядит как что-то нормальное. — Скучали по мне, молодой господин?— голос Кирилла мягок и вежлив, как всегда. Но в уголках губ играет та самая усмешка, которую Иллуга заметил мгновенно и теперь жаждет стереть любым способом. — Скучал только по тишине,— бурчит командир, прикрывая глаза ладонью, будто прячась от чужого взора.— А твоя проблема в Нашгороде решена? Или ты приехал и в Пирамиду под подозрения попадать? — Всё решено блестящим образом и, что забавно, руками одного странствующего гостя, поэтому моя репутация, как видите, осталась такой же безупречной. Юный господин волновался за меня?— Флинс прикладывает кончики пальцев к подбородку в задумчивой, театральной позе, и уголки его губ тянутся ещё выше. — Чего о тебе волноваться, ты же мастер по выкручиванию из любых ситуаций. — Ах, ваша колкость глубоко ранит меня,— рука Кирилла ложится на грудь, прямо на место над сердцем.— Вы оттачивали свое остроумие в мое отсутствие? Заметны успехи, я восхищен. — Оттачивал только силу своих кулаков,— грозится Иллуга, но в его голосе не было и капли враждебности. Он отводит взгляд на мгновение, пытаясь зацепиться за что-то в грубой каменной кладке стены, за простую домашнюю утварь на столе — за что угодно материальное и простое, лишь бы не видеть этого спокойного, раздражающего интеллектуального превосходства.— Всё что угодно, чтобы однажды дотянуться до твоей наглой, самодовольной рожи. Два. — Молодой господин,— начинает Кирилл с фальшивым сладким сочувствием, и Иллуга фыркает,— не могу не заметить ваши постоянные комментарии, относительно необходимости дотягиваться до меня. Неужели ваш рост сыграл с вами настолько плохую шутку, что вы... Предложение завершить он не успевает, Иллуга реагирует раньше на очередной подкол. Инстинктивно срабатывает то самое отточенное мастерство, после которого Кирилл приседает, схватившись на живот. И это злит ратника ещё сильнее, потому что он знает — Флинс мог легко отбить этот удар, просто у него не возникло такого желания. Он позволил себя ударить, как позволил бы ребёнку, принимая его игру. — Ну как тебе, снизу не холодно?— голос сквозит язвительными нотками, особенно когда Кирилл улыбается — спокойно, даже довольно, словно не он только что получил удар под дых.— Сейчас как перешагну через тебя, чтобы больше не рос, коль уж тебя это так забавляет. Флинс приподнимает голову ещё выше, чтобы Иллуга мог видеть все его выражение лица, и улыбка остаётся такой же. — Это замечание как-то связано с тем, что вас самого, случаем, тоже частенько перешагивали в былые времена? Тишина. Она повисает густая и звенящая. Даже камин в углу трещал теперь приглушённо, словно затихнув, напуганный возникшим внезапным напряжением, острым, как лезвие на копье ратника, мирно стоящим в углу. Один. — Ах, мастер Иллуга, я действительно восхищён вами,— продолжает Кирилл, и его голос словно приобретает нежные нотки.— Вы всегда такой честный и открытый, мне порой становится неловко перед таким упрямым юношей. — Ты и неловкость — два понятия, которые никогда не пойдут по одному пути,— шипит Иллуга, чувствуя, как жар поднимается к его щекам, и отчаянно надеясь, что его смущение не такое заметное в полумраке комнаты, где единственным источником света был огонь в камине. Флинс делает лёгкий, грациозный шаг вперёд, сокращая и без того крошечную, опасную дистанцию между ними. Иллуга чувствует лёгкое дуновение его дыхания на своей коже. — Мне с трудом удается скрывать его от такого проницательного господина,— тихо говорит Кирилл, и его голос становится ещё мягким, бархатным, интимным, предназначенным только для них двоих.— Вы обладаете удивительной способностью видеть то, что другие предпочли бы оставить в тени. Эта ваша прямолинейность... она одновременно пугает и притягивает. Как открытое пламя камина, который вы с трудом растопили с час назад. Он делает еще шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. Иллугу искренне восхищает говор Флинса, однако ощущать его каждый раз на себе несколько раздражает. Хотелось бы хоть раз увидеть что-то другое на лице ратника — то же смущение, удивление, да что угодно. Чтобы этот взгляд, который видит его насквозь, отвлёкся. Чтобы эти губы, произносящие такие сбивающие с толку вещи, наконец замолчали. Ноль. Иллуга не думает. Он действует. Как ратник на поле боя, как владелец глаза бога, как командир отряда. Его рука вновь взмывает вверх, но теперь не в кулаке. Она впивается в складки плаща на груди Кирилла, не для удара, а для захвата. Рывок на себя — резкий, неожиданный. Флинс не сопротивляется, позволив наклонить себя вниз. И в следующее мгновение губы Иллуги, горячие и сухие от напряжения, с силой прижимаются к его рту. Кирилл замирает. Его глаза, в сантиметре от глаз Иллуги, расширяются от неподдельного, чистого удивления. Наконец-то. Наконец в них нет ни снисхождения, ни игры, ни расчёта. Только шок, тот самый, которого так жаждал ратник. Иллуга отстраняется почти сразу, будто обжёгшись. Его собственное сердце колотится где-то в горле. Он слышит свой сдавленный шёпот, больше похожий на хриплый выдох: — Заткнись хоть на секунду, Архонтов ради. Его совсем немного напрягает возникшее молчание, хотя именно этого эффекта он и дожидался. Кирилл молчит, бдительно следя за ним, словно ищет намек на шутку. Ничего такого не найдя, лицо Флинса проясняется. Улыбка, которая медленно возвращается на его губы, теперь была совсем другой — не прежняя маска, а что-то более настоящее, тёплое и понимающее. Он не говорит ни слова, просто медленно, давая Иллуге время отпрянуть или ударить снова (но тот не отпрянул, застывая на месте), наклоняется сам. Его движение лишено агрессии Иллугиного порыва — оно уверенное, целенаправленное, несущее в себе тихую решимость. Его руки, изящные и на удивление сильные, мягко ложатся на талию Иллуги, едва ощутимо притягивая его ближе, фиксируя на месте. И затем его губы вновь встречаются с губами парня, но теперь всё иначе. Поцелуй, едва ощутимый, но такой щеменящий, что ратник успевает лишь глубже, сдавленно вдохнуть. Все начинает очень осторожно, не как минутой ранее, а словно вопрос. Кирилл никуда не торопится, пальцы чуть сжимают чужую талию, пока губы аккуратно напирают. Лишь потом язык настойчиво размыкает губы Иллуги, из-за чего он едва не икает. Ратник ошеломлён, парализован происходящим, но никуда не отстраняется. Он лишь резко выдыхает, когда язык Кирилла аккуратно касается его. Это больше похоже на исследование, чем на поцелуй. Иллуга жмурится, чувствуя, как волна смущения, тепла и чего-то острого, запретного накрывает его с головой. Он не отвечает, но и не сопротивляется. Его руки бессильно повисли по бокам, пальцы судорожно сжались. В его сознании осталась лишь одна нелепая мысль: его не оттолкнули. Его не послали прочь. Его... целуют в ответ, глубоко, настойчиво, так, как он и представить не мог. Когда они наконец разъединяются, чтобы перевести дыхание, между ними повисает плотная, влажная от дыхания тишина. Щёки Иллуги пылают ярко красным, а пальцы подрагивают. Кирилл не убирает рук с его талии, его взгляд теперь мягок, а улыбка стала немного лукавой, но уже без тени насмешки. Его рука исчезает с чужого тела, берет ладонь Иллуги в свою, подносит к лицу. Тот следит, заворожённый, как его губы, всё ещё влажные от поцелуя, настойчиво и нежно прижимаются к внешней стороне его ладони, оставляя тихий, говорящий поцелуй. — Кажется...— произносит Кирилл охрипшим низким голосом.— Молодой господин нашел единственный по-настоящему эффективный способ заставить меня замолчать. Признаю своё поражение. Блестящая тактика. Затем его ладонь, всё ещё лежащая на талии Иллуги, сдвигается. Пальцы, прохладные от вечернего воздуха снаружи (ратник уверен, что дело не в этом), находят край его плотной безрукавки и, не спрашивая разрешения, скользят под неё, касаясь обнажённой кожи у самого низа живота. Иллуга вздрагивает от неожиданного холода и самого ощущения, проводящего по нему электрическую дрожь. Его дыхание срывается. — Холодно?— шепчет Кирилл, и его большой палец совершает медленный, круговой путь по чувствительной коже чуть выше пояса штанов, заставляя Иллугу невольно выгнуться чуть ближе. Ответа не последовало, потому что светоносец был не в силах его выговорить. Он лишь прикрыл глаза, позволив тому исследующему, теперь уже согревающему прикосновению продолжаться, теряя счёт времени и мыслей. Его собственную ладонь как раз положили на чужое плечо, и Иллуга неосознанно сразу сжал ткань в этом месте. Именно в этот момент, когда мир сузился до точки их соприкосновения, снаружи, за дверью, ясно и громко раздался голос старшины Никиты: — Иллуга! Пайвио просил передать тебе припасы, он с самого утра найти тебя не может! Голос был совсем рядом, и шаги тяжёлые, уверенные уже приближались к двери. Руки Флинса выскользнули из-под одежды Иллуги так же плавно и незаметно, как и проникли туда. Он сделал лёгкий, естественный шаг назад, увеличивая дистанцию до приличной, как будто они всё это время просто разговаривали. На его лице снова появилась та самая, привычная лёгкая улыбка, но теперь в уголках его жёлтых глаз плескалось настоящее, озорное веселье. Он приложил палец к своим губам в театральном жесте молчания, глядя на растерянного, раскрасневшегося Иллугу, и тихо, едва слышно хихикнул. Это был не насмешливый, а счастливый, заговорщицкий звук, полный обещания продолжения. — Иду, отец!— сипло выкрикнул командир, откашлявшись, и бросил Кириллу взгляд, в котором смешались ярость, смущение и немой вопрос. Но светоносец лишь мягко кивнул, тихо-тихо шепнул: "Я найду способ выйти из дома, молодой господин",— и, развернувшись с привычной элегантностью, исчез в глубине дома Иллуги, оставив его одного с бешено стучащим сердцем и губами, всё ещё помнящими его прикосновение.