Между сталью и пеплом

2277 год Столичная Пустошь Ветер в Столичной пустоши никогда не дул просто так. Он всегда что-то нёс: сухую известковую пыль со старых фасадов, запах тухлой воды из провалившихся ливнёвок, едкий оттенок озона от где-то фонящей железяки, а иногда — самое худшее — чужой дым. Свежий, живой. Значит, рядом люди. Или те, кто раньше были людьми. Кира на секунду остановилась у треснувшего бетонного парапета и подняла ладонь, не оборачиваясь. — Стой, — сказала она тихо. Сзади заскрипели подошвы. Кто-то замер слишком резко, и металл на поясе звякнул — нарочно, будто выставляясь. Кира поморщилась, но промолчала. Она давно знала: новичков учишь либо по-хорошему, либо бросаешь. По-хорошему — дольше и дороже. Сейчас ей не платили за воспитание. Её клиент, парень лет двадцати, со светлой копной вечно жирных волос, прижимал к груди плоский металлический кейс, обмотанный лентой, словно от этого он становился менее заметным. На нём висела кожаная куртка на два размера больше, на ногах — ботинки с почти целой подошвой, редкость. Он выглядел так, будто его вытащили из хорошей жизни и бросили в эту серую мясорубку. — Почему… — начал он и тут же осёкся, когда Кира повернула голову. Она смотрела не на него — чуть выше, туда, где между скелетами зданий прорезался узкий уличный коридор. В тени болталась на ветру обрывком рекламная тряпка; на ней ещё угадывались выцветшие буквы: «…HEAL…». Как издёвка. — Потому что здесь пусто, — сказала Кира. — Слышишь? Парень притих. Несколько секунд слышно было только ветер да дальний низкий гул — будто где-то далеко работал генератор или шёл поезд, которого давно уже не существовало. — Пусто… — повторил он неуверенно. — Вот именно. Слишком пусто. — Кира вытянула шею, принюхалась. — И пахнет чужим костром. Но не сегодня. Вчера, максимум позавчера. Она знала эти запахи. Вчерашний дым — мягче, пепельнее; сегодняшним режет горло, цепляет, как наждак. Если бы здесь кто-то сидел сейчас, она бы уже почувствовала. Значит, ушли и могли оставить что-то. Ловушку. Сторожок. Наблюдателя. Кира опустила ладонь. — Идём. Но не по середине. Слева, у стены. Дистанция — две руки. И кейс спрячь под куртку: он блестит. — Он не блестит, — автоматически возразил парень. Кира повернулась и молча подняла бровь. Он послушно натянул куртку поверх кейса так, что теперь выглядел ещё нелепее. — Слушай… — прошептал он, когда они двинулись. — Ты точно знаешь дорогу? — Нет. — Что значит «нет»? — Я точно знаю, где не надо идти, — сказала Кира. — Остальное — на вкус и удачу. Он фыркнул. Слишком громко. Кира остановилась снова и ткнула пальцем в землю. — Видишь? На сером бетоне, среди пыли и обломков стекла, тянулась тонкая полоса — будто кто-то проводил подошвой по одному месту много раз. — След, — сказал парень. — Не просто след. — Кира присела, не касаясь коленом земли, и наклонилась ближе. — Вот тут пыль свежее. Видишь? Её сдвинули, а сверху не успело лечь новое. Это было… часов шесть-семь назад. Кто-то ходил. И ходил не один. — Может, караван? Кира хмыкнула. — Караван так не ходит. Караван шумит, оставляет мусор, плюёт и ругается. И караван не суётся туда, где можно спрятаться и прострелить улицу. Караван выбирает места шире. Она встала и закинула на плечо ремень старого карабина. Дерево ложа было гладким от рук, металл — матовым. Она сама натирала его пеплом и маслом, чтобы не блестел. Ствол был не новый, но честный: стрелял туда, куда она смотрела, если руки не подводили. Сегодня руки начинали зудеть — не болью, а тонкой дрожью на грани. Кира сжала пальцы, разжала. Сделала вид, что просто поправляет ремень. — Дальше будет участок, где любят сидеть «шакалы», — сказала она. — Рейдеры, которые не воюют. Они ждут, пока ты устанешь. Потом выходят. — Она скользнула взглядом по парню. — Ты устал? — Нет, — слишком быстро сказал он. — Врёшь. Он обиделся. — Я… просто… — Просто экономь дыхание. — Кира повернулась и пошла дальше. — И не задавай вопросов, когда я молчу. Они прошли ещё квартал. Город здесь стоял как скелет: бетонные кости, торчащие арматурные рёбра, рваные провода — сухожилия. Иногда среди этого попадались обломки прежней красоты: кусок мраморной колонны, фрагмент статуи без лица, витрина с манекеном, у которого осталась одна рука — поднятая в вечном приветствии. Кира шла у стены и считала: окна — три, балкон — один, вывеска — слева, провал — через пять шагов. Она не считала шаги, как в книжках. Она считала привычки. Если бы она была рейдером — где бы села? Если бы была супермутантом — где бы прошла? Если бы была просто голодной собакой — где бы рылась? За углом пахнуло водой — мутной, стоячей. Кира остановилась и показала вниз. В асфальте зияла дыра, а под ней темнела лужа; в ней плавали обрывки бумаги и что-то похожее на детскую игрушку. — Обходи, — сказала она. — Там радиация. — Откуда ты знаешь? Кира кивнула на Пип-Бой. Тусклый экран и тихий писк: не критично, но неприятно. — И по запаху, — добавила она. — Радиоактивная вода пахнет так, будто у тебя во рту железо. Пойдём правее. Парень послушно обошёл. Он старался не смотреть в лужу, будто оттуда мог кто-то выскочить и укусить. Кира ощутила сухость под языком — глупую, знакомую. Она потянулась к фляге, сделала маленький глоток и заставила себя не пить больше. Вода в пустоши — валюта. Её нельзя тратить на страх. Через десять минут они вышли к перекрёстку, где когда-то, вероятно, был магазин. Пол валялся полками и товарами, превратившимися в мусор. На стене ещё держался плакат с улыбающейся женщиной и надписью про здоровье. Кира скользнула взглядом — и отвернулась. — Остановка на две минуты, — сказала она. — Я проверю. — Что? — Тишину. Она подняла карабин и медленно, без резких движений, подошла к разбитому окну. Снаружи — широкая улица, за ней — полуобрушенный офисный блок. В его тени могла быть жизнь. Могла быть смерть. Могли быть и то и другое сразу — что хуже. Кира не высовывалась. Она смотрела в отражение осколка стекла, который держала на ладони. Маленькое зеркало из прошлого. В нём улица была перевёрнутой и странно спокойной. — Никого, — прошептала она. — Значит, идём? — Значит, ждём. Парень вздохнул, но промолчал. Это было даже приятно. Кира опустилась на корточки и вытащила из кармана маленький пакетик с сушёным мясом. Откусила. Жевала медленно: желудок отказывался принимать еду быстро — сразу начинало мутить. Парень сглотнул. — У тебя есть ещё? — Есть. — Дашь? Кира посмотрела на него. — Тебе заплатили? — спросила она. — Мне?.. — Он растерялся. — Мне… обещали. Когда доставлю. — Вот. А мне заплатили уже. — Кира убрала пакетик. — Если хочешь есть — плати сейчас. — Но у меня… — Тогда терпи. — Она не улыбнулась, но и не была жестокой. Она говорила так, как говорили все, кто выживал. — Пустошь не кормит бесплатно. Он покраснел и отвернулся. Кира дала ему несколько секунд на обиду и добавила чуть мягче: — Если начнёшь падать — я тебя не потащу. Я тебя брошу. И это будет не потому, что я плохая, а потому, что я хочу жить. Он повернулся, взгляд стал резким. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Кира посмотрела прямо в глаза. — Поэтому ешь, когда дают. Пей, когда можно. И молчи, когда надо. Он сглотнул и кивнул. Две минуты прошли. Тишина не нарушилась. Это не означало безопасность — лишь то, что пока никто не решил, что они стоят того, чтобы их убить. Они пошли дальше.

***

Через час город начал меняться: меньше высоток, больше низких зданий, больше открытых пространств. Это было хуже. На открытом пространстве ты виден — не спрячешься за углом, если ошибся. Кира прибавила шаг. Парень начал дышать тяжело, но держался. — Мы скоро? — спросил он наконец. — До места ещё два участка. — ответила Кира. — Какие участки? — Которые любят «шакалы». И супермутанты. Парень споткнулся. — Что?! Кира не остановилась. — Не паникуй. Мы не пойдём туда, где они базируются. Мы пойдём там, где проходят их маршруты. Разница большая. — Разница — это какая? — Он догнал её и почти зашипел. — Они всё равно… они же… — Они же большие и зелёные, — закончила Кира. — И у них оружие. Я знаю. Он прижал кейс крепче. — А что если… — Если начнут стрелять — ложишься и не геройствуешь. — Кира повернула голову. — И не высовываешься, пока я не скажу. — А ты? — А я буду делать то, за что ты мне платишь. — За что? За то, чтобы рисковать? Кира коротко усмехнулась. — За то, чтобы выбирать, где риск меньше. Они подошли к месту, где улица сужалась между двумя зданиями. Слева висела ржавая пожарная лестница, справа — обваленный балкон; под ним было темно. На земле валялись пустые гильзы. Слишком много для случайности. Кира остановилась и подняла руку. — Тут, — сказала она. Парень замер. Кира присела и осторожно подняла одну гильзу. Латунная, старая, но ещё не позеленевшая. Значит, стреляли давно — но не настолько, чтобы это стало просто ржавым прошлым. — Это «шакалы»? — прошептал парень. — Может быть. — Кира положила гильзу обратно. — Или кто-то, кто убил шакалов. Она поднялась и посмотрела вверх, на лестницу. — Видишь площадку? — кивнула она в тень. — Там любят сидеть. Ты туда не смотри. Это как приглашение. — Как же не смотреть? — Смотри на землю и на меня. — Кира достала из кармана маленький камешек. — Сейчас будет шум. Не дёргайся. Она бросила камешек не вверх, а в сторону — в темноту под балконом. Камень ударился о бетон, отскочил. И в ту же секунду сверху кто-то тихо, почти неслышно щёлкнул — как затвор. Парень дёрнулся. Кира схватила его за рукав и резко потянула к стене. — Ложись, — прошептала она. — Но… — Ложись. Он послушался. Кира легла рядом — так, чтобы видеть щель между бетонными обломками. Сверху послышался голос. Хриплый, ленивый, будто человеку было скучно. — Эй, кто там? Выходи, если живой. Руки покажи. Кира молчала. — Слышь… — голос стал раздражённее. — Я не люблю играть. У меня патроны дорогие. Выходи — и я, может, не буду стрелять. Парень рядом дрожал. Кира слышала, как он пытается дышать тихо — и не может. Её сердце билось ровно не потому, что она не боялась, а потому, что страх давно стал инструментом: как нож, как верёвка, как запасная обойма. Она приподняла карабин на сантиметр и навела на площадку. Пальцы чуть дрожали. Кира сжала зубы и заставила руки успокоиться. Не полностью, но достаточно. Сверху кто-то плюнул. Плевок шлёпнулся на бетон рядом. — Ну, ладно, — сказал голос. — Сами захотели. Кира выдохнула и выстрелила. Не в человека. В ржавый болт, который держал кусок листового металла над лестницей. Болт был тонким, металл — рыхлым; она заметила это ещё на подходе. Пуля ударила — болт лопнул, и лист железа с визгом и грохотом рухнул вниз, ударив по лестнице и площадке. Посыпалась пыль, кто-то выругался; раздался короткий панический выстрел — в никуда. Кира не ждала. Она схватила парня за воротник. — Беги, — сказала она. — Сейчас. — Куда?! — Туда! — Она толкнула его к узкому проходу, который заметила заранее: между двумя завалами была щель, в которую можно пролезть боком. — Живее! Парень, задыхаясь, пролез. Кира — следом. Сверху снова выстрелили: пуля ударила в бетон рядом, отколола кусок камня. Пыль забила горло. Кира закашлялась, но не остановилась. Они вывалились в задний двор, заросший сухой травой и колючками. Там стояла перевёрнутая машина, а за ней — пролом в заборе. — Ложись, — снова сказала Кира. Они упали за машину. Кира слушала. Сверху — ругань. Шаги по лестнице. Кто-то пытался спуститься, но металл скрипел, и по тому, как он скрипел, было ясно: человек не уверен, выдержит ли его собственная дорога. — Ты их видел?! — крикнул один голос. — Да где-то тут! — другой. — Девка, сука, стреляла! Она не одна! Кира усмехнулась. — «Девка, сука»… — повторила она тихо. — Приятно. Парень посмотрел на неё, глаза были круглыми. — Мы… мы живы? — Пока да. — Кира выглянула на секунду из-за машины. Никого. — Они не полезут сюда сразу. Боятся, что мы их ждём. Сейчас покричат, постреляют — и уйдут. «Шакалы» любят лёгкую добычу. — А если не уйдут? Кира посмотрела на него. — Тогда уйдём мы. — Она потянулась к фляге и сделала глоток. Вода была тёплой и пахла пластиком. — У тебя есть оружие? Парень замялся. — Есть… — Он достал из-за пояса маленький пистолет, явно недавно купленный. — Я… не умею толком. — Тогда даже не доставай, — сказала Кира. — Пистолет для тех, кто умеет. Для остальных — это способ умереть быстрее. Он обиделся, но снова промолчал. Они пролежали в тишине пару минут. Сверху ещё раз выстрелили — уже лениво, наугад. Потом шаги удалились. Крики стихли. Кира поднялась первой. — Всё. Пошли. — Ты… ты только что… — парень не находил слов. — Ты их… ты их не убила. — Я не нанималась убивать шакалов, — сказала Кира. — Я нанималась провести тебя. Убивать — дорого: патроны, время, риск. Я предпочитаю платить меньше. — Но они же… — Они же вернутся, если захотят. — Кира пожала плечами. — Если захотят — значит, мы были вкусные. Я не хочу быть вкусной. Она пролезла в пролом. Парень — следом. Через пару шагов он остановился и вдруг сказал: — Спасибо. Кира не обернулась. — Не трать слова, — сказала она. — Они ничего не стоят.

***

К середине дня солнце стало белым и плоским, как грязная монета. От него не было тепла — только свет. Свет такой, что глаза уставали, а тени делались острыми и подозрительными. Кира почувствовала, как начинает ломить виски. Она знала этот знак: если сейчас не поесть и не сделать паузу, тело начнёт «экономить» — выключит всё лишнее. Лишнее — это точность. Лишнее — это внимание. Лишнее — это жизнь. Она остановилась у остатков автобусной остановки. Села на бетон, спиной к столбу, чтобы видеть улицу. — Перерыв, — сказала она. Парень тяжело опустился рядом, но сразу же вскочил, будто бетон мог его укусить. — Здесь безопасно? — спросил он. — Нет, — честно сказала Кира. — Но отсюда видно подходы. Она достала пакетик с сушёным мясом снова. Подумала секунду — и протянула ему маленький кусок. Он посмотрел на неё как на чудо. — Ты же сказала… — Я сказала: «плати сейчас». — Кира кивнула на кейс. — Содержимое стоит дороже твоей гордости. Если ты упадёшь — я потеряю деньги. Так что ешь. Это инвестиция. Он взял мясо дрожащими пальцами. — Ты… всегда так разговариваешь? — Когда живу — да. Он жевал, морщился, но ел. Кира тоже откусила кусок. Мясо было жёстким, солёным; пахло дымом и чем-то ещё — может, старой кровью. Она не думала об этом: думать о лишнем — тоже роскошь. — Что в кейсе? — спросила она, не глядя. Парень замер. — Тебе не надо знать. — Тогда не вздрагивай, когда спрашивают, — сказала Кира. — В пустоши страх пахнет сильнее крови. Он опустил взгляд. — Это… лекарства, — выдавил он. — Для одного человека. Кира подняла бровь. — Для одного? Тогда почему ты не нанял охрану? — Охрана… дорого. Кира усмехнулась. — А я, значит, дешёвая? — Нет! — слишком быстро сказал он. — Ты… ты просто… согласилась. Кира промолчала. Она согласилась потому, что ей обещали не только крышки. Ей обещали доступ к врачу, который умел делать анализы крови. Не «пощупать пульс и дать стимпак», а реально понять, почему каждый месяц ей всё хуже даётся нагрузка. Она не любила думать об этом. Обещания почти всегда были ловушкой. Но иногда — шансом. — Как тебя зовут? — спросил парень вдруг. — Кира. — Я… Том. — Он произнёс имя так, будто оно было чем-то важным. — Ты из Мегатонны? — Нет. — Из Ривет-Сити? Кира чуть напряглась. Это было уже ближе к правде, чем ей нравилось. — Откуда ты? — не отставал он. — Оттуда, где я ещё не умерла, — сказала она. Он улыбнулся нервно. — А почему ты… почему ты одна? У тебя нет… ну… группы? Кира посмотрела на него наконец. — Группа — это люди, которые едят твою еду, пьют твою воду и умирают у тебя на руках, — сказала она ровно. — Я устала от этого. Том замолчал. Улыбка исчезла. — Прости, — сказал он тихо. Кира пожала плечами. Слова «прости» в пустоши ничего не меняли. Они могли быть честными — и всё равно ничего не исправляли. Она встала и почувствовала короткий приступ слабости — будто земля на секунду качнулась. Кира сжала зубы и сделала вид, что просто потянулась, разминая спину. — Пошли, — сказала она. — Дальше будет хуже. — Хуже, чем шакалы? — Да. — Кира посмотрела на дальний силуэт разрушенного здания с торчащей вывеской. — Там любят ходить супермутанты. Мы будем идти тихо. И если увидишь что-то зелёное — не смотри долго. Просто скажи: «вижу», и опусти взгляд. — Почему не смотреть? — Потому что они иногда смотрят в ответ.

***

Вторая половина дня стала похожа на сон: длинные переходы, короткие остановки, запахи пыли и металла. Кира держала темп, который могла выдержать сама, и который ломал Тома — медленно, уверенно, как ржа ломает железо. Она услышала их раньше, чем увидела. Голоса — грубые, низкие. Смех, будто кто-то ломал доски. Потом тяжёлые шаги. Не человеческие. Слишком тяжёлые. Кира остановилась за углом и показала Тому на землю. — Ложись. Он послушался мгновенно, без вопросов. Видимо, урок с шакалами дошёл. Кира осторожно выглянула. На улице, метрах в сорока, шёл супермутант: большой, плечистый, с чем-то вроде самодельной дубины на плече. Рядом — ещё один, поменьше, но с оружием, похожим на обрезанную винтовку. Они переговаривались; слов не разобрать, зато интонация была ясной: спокойные. Не ищут добычу. Просто идут. Это было хорошо. Пока. Кира медленно отступила и прижалась спиной к стене. Сердце стукнуло сильнее — не от страха, от злости. Она ненавидела, когда кто-то сильнее тебя просто существует рядом: молча, тяжело, уверенно. Ненавидела, потому что это напоминало — никакая ловкость не отменяет того, что мир несправедлив. Том шепнул: — Они… ушли? — Ещё нет, — ответила Кира так тихо, что сама едва услышала. — Ждём. Прошло секунд тридцать. Шаги удалились. Голоса стихли. Кира выдохнула и подняла руку. Том начал подниматься. И в этот момент где-то рядом, в глубине здания, упала бутылка. Звук был маленький, почти смешной. Но в пустоши маленькие звуки убивали. Кира замерла. Том тоже. Она посмотрела на него — он на неё. В его глазах было чистое: «я не трогал». Кира верила. Это не он. Шаги вернулись. Быстрее. Тяжелее. Голоса стали резче. Кира схватила Тома за рукав. — Назад, — прошептала она. — Быстро. Но тихо. Они отступили в коридор, где пахло плесенью и старым пластиком. Кира знала такие места: когда-то офис, теперь — лабиринт из обвалившихся перегородок. Отлично, чтобы потеряться. И плохо — потому что потеряться здесь можно было навсегда. Голоса приближались. — ЧУЮ! — проревел один из мутантов. Том побледнел. Кира приложила палец к губам. Она слышала, как кровь стучит в ушах. Тремор в пальцах усилился. Она сжала рукоять карабина так, что костяшки побелели. — Если они зайдут, — прошептала она Тому, — ты не стреляешь. Ты бежишь туда, куда я покажу. Понял? — А ты? — Я задержу. — Ты же сказала, что не потащишь… — Не путай, — отрезала Кира. — Я не потащу тебя, если ты свалишься от усталости. А если ты будешь жить — я сделаю так, чтобы ты жил. Понял? Он кивнул, почти не дыша. Шаги были уже у входа. Тень легла на пол. Кира прицелилась в дверной проём. И тут из другого конца коридора раздался крик. Человеческий. Резкий. Потом — выстрелы. Много. Паника. Супермутанты повернули туда. Голоса отдалились, тяжёлые шаги ушли. Кира стояла ещё десять секунд, не веря удаче. Потом медленно опустила карабин. — Пошли, — сказала она. — Что это было? — выдохнул Том. Кира прислушалась. Выстрелы стихали. — Кто-то решил умереть громко, — сказала она. — И спас нас. Том сглотнул. — Мы должны помочь? Кира посмотрела на него так, будто он предложил ей добровольно прыгнуть в радиоактивную лужу. — Нет, — сказала она. — Мы должны жить. Он опустил взгляд; ему было стыдно. Кира знала это чувство. Оно приходило почти каждый раз. Оно тоже было валютой. Иногда платишь им, чтобы сохранить тело. Они вышли из здания другим выходом, и Кира ощутила, что снаружи воздух становится чуть чище. Это было почти счастье.

***

К вечеру они добрались до места, где Кира обещала закончить маршрут: небольшой укреплённый дворик с самодельными воротами и двумя вышками из ржавого железа. Над воротами висела табличка с нарисованной стрелкой и криво выведенным словом «ТОРГ». На вышке их заметили сразу. — Эй! Кто идёт? — крикнул кто-то. Кира подняла руку. — Свои. Кира. С грузом. Пауза. Потом голос, уже менее напряжённый: — Кира? Та самая? — Та самая, — сухо ответила она. Ворота скрипнули и приоткрылись. Их впустили быстро, но не без подозрения. Двое охранников с дробовиками смотрели на Тома как на свежий кусок мяса. — Кто это? — спросил один, не скрывая презрения. — Клиент, — сказала Кира. — Тощий какой-то. — Не твоя проблема. Том молчал. Он держал кейс так, будто это был его единственный якорь. Внутри двора пахло жареным — кто-то готовил крысу или что-то похожее. Люди сидели у бочек с огнём, разговаривали, смеялись. Усталость здесь была другой: не смертельной, а бытовой. Почти нормальной. Кира подошла к низкому домику, на двери которого висела табличка «ДОК», и постучала. — Открыто, — раздался женский голос. Кира вошла первой. Внутри было тесно и тепло. На столе — грязные бинты, бутылки, куски металла. У стены — кровать. На кровати — человек под одеялом, рядом — женщина лет сорока с короткими тёмными волосами и глазами, которые видели слишком много. Она подняла взгляд. — Кира. — Док Роуз, — сказала Кира. — Ты опоздала на день. — Я пришла живой. Роуз усмехнулась. — Это у тебя талант. — Она посмотрела на Тома. — А это что? — Твой пациент, — быстро сказал Том, будто боялся, что его выгонят. Роуз поднялась, подошла к нему, оценила кейс одним взглядом. — Доставил? — спросила она. — Да. Она кивнула. — Молодец. Поставь сюда. И садись. — Роуз перевела взгляд на Киру. — А ты… выглядишь плохо. Кира хотела отмахнуться, но тремор в пальцах стал заметен даже ей самой. Она сжала руки в кулаки. — Давай без лекций, — сказала она. — Давай без героизма, — отрезала Роуз. — Сядь. Кира села на табурет. Сердце стучало быстро. Холодок поднимался вдоль позвоночника, хотя в комнате было тепло. Роуз достала из ящика простую иглу и тонкую трубку. — Руку, — сказала она. — Сейчас? — Сейчас. — Роуз посмотрела ей в глаза. — Ты опять сорвала режим. Кира промолчала. Роуз взяла её запястье, нашла вену. Кира отвернулась. Не потому что боялась крови — потому что боялась подтверждения: она слабее, чем была месяц назад. — Ты дрожишь, — сказала Роуз, вводя иглу. — Я устала. — Ты не «устала». — Роуз говорила спокойно, но в этом спокойствии было железо. — Ты опять довела себя до того, что тело экономит. Оно выключает тебе точность. Оно выключает тебе мозги. Оно выключит тебе сердце, если ты будешь делать вид, что это просто усталость. Кира сжала зубы. — У меня работа, — сказала она. — У меня… — У тебя гордость, — перебила Роуз. — А гордость не кормит кровь. Том стоял у стены и смотрел на них, как на чужую жизнь. — Это… из-за радиации? — спросил он осторожно. Роуз бросила на него короткий взгляд. — У всех из-за радиации, мальчик. — Она сняла пробирку, поставила на стол. — Но у неё — ещё кое-что. Кира резко подняла голову. — Роуз. — Я не сказала ему ничего, что он не понимает, — ответила Роуз. — Расслабься. Кира выдохнула, но напряжение не ушло. Роуз взяла маленький довоенный прибор с треснувшим экраном. Провела по пробирке. Подождала. Нахмурилась. — Показатели опять пляшут, — пробормотала она. — Это плохо? — спросила Кира, стараясь звучать ровно. Роуз посмотрела на неё. — Это значит, что ты опять вытягиваешь себя на злости. — Она убрала прибор. — И это значит, что если ты не начнёшь думать головой, ты однажды не встанешь утром. Кира отвела взгляд. — Мне не нужен режим, — сказала она глухо. — Мне нужен способ избавиться от этого. Роуз усмехнулась — без веселья. — Способ? — Она наклонилась ближе. — Способ есть. Только он тебе не понравится. Ты должна перестать работать так, как будто тебе двадцать и ты бессмертная. Кира хотела ответить, но слова застряли. Тёплая волна слабости накрыла её — не опасно, просто… унизительно. Роуз выпрямилась и кивнула на дверь. — Том, выйди. Мне надо поговорить с ней. — Я… — Том замялся. — Хорошо. Он вышел. Роуз дождалась, пока дверь закроется, и сказала тихо: — У меня для тебя есть новость. Кира подняла взгляд. — Плохая? — В пустоши бывают хорошие? — Роуз пожала плечами. — Слушай внимательно. Есть люди, у которых оборудование лучше моего. Они могут тебе помочь. Не «прикрыть стимпаком», а реально… разобраться. Кира напряглась. — Кто? Роуз помолчала секунду, будто решала, стоит ли говорить. — Железные, — сказала она наконец. — Те, кто любит порядок и ненавидит всё, что не вписывается. У них есть лазареты. У них есть анализаторы. У них есть чистые препараты. Кира почувствовала, как внутри всё сжалось. — Братство, — сказала она. Роуз кивнула. — Я не говорю «вступай». Я говорю «используй». — Она посмотрела на Киру внимательно. — Ты умная. Ты умеешь выбирать риск. Вот тебе риск: либо ты и дальше играешь в независимость и однажды падаешь где-нибудь в руинах, либо ты идёшь к ним и терпишь их правила, но живёшь дольше. Кира молчала. Роуз добавила мягче: — Ты не обязана им верить. Но ты обязана себе. Кира сжала пальцы. Тремор почти прошёл, но она знала: он вернётся — обязательно вернётся, когда она снова выйдет в город. — Они посадят меня на поводок, — сказала она наконец. — Если дашь — посадят, — сказала Роуз. — А ты не давай. Ты умеешь не давать. Кира усмехнулась — не улыбкой. — Я умею умирать медленно, — сказала она. Роуз не рассмеялась. — Ты умеешь жить. Просто забываешь, что жить — это тоже работа. Кира встала. Ноги были чуть ватными, но держали. — Я подумаю, — сказала она. Роуз кивнула. — Подумай быстро. В пустоши время — роскошь. Кира вышла из домика. Во дворе уже темнело, огни в бочках горели ярче. Том сидел на ящике и смотрел в пустоту. — Всё нормально? — спросил он, увидев её. Кира остановилась рядом. — Нормально — это когда у тебя есть стены и небо не падает, — сказала она. — У нас… как обычно. Том нервно улыбнулся. — Ты… вернёшься назад? В город? Кира посмотрела на ворота, за которыми начинались ночь и руины. — Конечно, — сказала она. — Я же зарабатываю на жизнь. — А я… — Том запнулся. — Я думал, ты… ну… уйдёшь куда-то, где безопасно. Кира посмотрела на него и впервые за весь день позволила себе короткую, почти незаметную улыбку. — Безопасно — это миф, Том. — Она хлопнула его по плечу. — Спи. Завтра уйдёшь с рассветом. И попробуй хоть раз в жизни не лезть туда, где тебе не место. Он кивнул. Кира ушла в угол двора, где под навесом лежал старый матрас. Легла, уставилась в тёмное небо и слушала, как вдалеке воет ветер. Где-то там, за развалинами, шли «железные». Где-то там были люди, которые могли продлить ей жизнь — или отнять её свободу. Она закрыла глаза и подумала: подумаю завтра. А завтра в пустоши часто не наступает. Столичная пустошь жила по своим правилам.