По ту сторону сна

      - Ума не приложу, куда оно подевалось, - развёл руками Сяо Чжань и в глазах его появились виноватая нотка – в мягком рассеянном свете лампы над кухонным островом она казалась особенно заметной. – Ты же знаешь, я его почти не снимаю. Даже не помню, когда снял и зачем.       Он кивнул с коротким вздохом, сморщил нос, недовольно надул губы, и вновь взялся за нож – на широкой деревянной доске уже высилась горка мелко порубленного имбиря и хрустальные ломтики капусты бок-чой, нашинкованной тонко-тонко.       - Может руки были грязными, мешало… Не волнуйся, баобэй, найдем, - мягко сказал Ван Ибо, усаживаясь напротив. – Давай помогу.       - Ты поможешь, - фыркнул Сяо Чжань, но уголок его рта дрогнул смешинкой. – Хотя на, чеснок почисти. Мне немного нужно.       Перед Ван Ибо тут же появилась пара зубчиков чеснока. Он потянулся к маленькому ножу и стал терпеливо освобождать чесночные дольки от сухих сероватых кожурок. Над плитой поднимались клубы белого пара, оседая мельчайшей росой на керамической плитке, лапша в кастрюле танцевала в кипящей воде, как живая, свинина мариновалась в крахмале, рисовом вине и соевом соусе - ароматы по кухне плыли такие, что сладкой тоской голода сводило живот.       Настала очередь зелёного лука. Его Сяо Чжань порезал не поперёк, а вдоль, разделяя каждую трубочку на тонкие длинные полоски, а закончив, чуть тронул их пальцами, и они легко, как пружинки, завились – какая-то магия. Потом дошло дело и до чеснока, с чисткой которого Ван Ибо справился на удивление быстро, наверное из-за того, что хотелось поскорее расправится с ним и возобновить своё любимое занятие - смотреть на красивого как небожитель, Сяо Чжаня. На то, как играла мимика его лица, собираясь в лёгкую морщинку сосредоточенности между бровей, как приоткрывались губы, обнажая краешки белоснежных зубов, как, отбрасывая кружевные тени, подрагивали длинные ресницы, как чуть двигались на тонких запястьях вены, биение которых он знал наизусть.       Смотреть и смотреть. И Ван Ибо ничего не мог с этим поделать. Несмотря на то, что они вместе прожили уже немало лет, Сяо Чжань так и остался для него сокровищем, загадкой, волшебной тайной, разгадать которую было невозможно. Только и оставалось, что не отрывать глаз.       Да и вообще наблюдать за тем, как Сяо Чжань готовит, было для Ван Ибо равносильно магическому ритуалу. Всё у него получалось легко и изящно – играючи. Любое блюдо, за которое бы он ни брался, всегда было вкуснее еды в самых дорогих и изысканных ресторанах. Сяо Чжань знал толк в готовке: нож ритмично и глухо стучал по деревянной доске, отбивая уверенный, быстрый ритм, масло, которое Сяо Чжань плеснул в разогретый вок, тут же заскворчало, шипя крошечными пузырьками по краям и наполняя кухню удивительным ощущением тепла и уюта.       Закончив с нарезкой, Сяо Чжань плавно развернулся и ловко слил сварившуюся лапшу в большой металлический дуршлаг, от которого вверх взметнулся новый столб густого, мучного пара. Мгновение, и он вернулся к плите. В вок прямо с широкого плоского лезвия ножа отправился чеснок, моментально отдавая свои ароматы.       - Считай до двадцати, - скомандовал Сяо Чжань, шустро орудуя в сковороде деревянной лопаткой, - главное не пережарить, чтобы не горчил.       Едва Ван Ибо досчитал, как к чесноку отправился имбирь, а следом, хорошо промаринованная свинина, мягко и влажно плюхнувшись в узкое дно сковороды.       - А теперь сколько? – хмыкнул Ван Ибо, вставая и выглядывая из-за его плеча. Мясо шипело и подпрыгивало в кипящем масле, мгновенно меняя цвет, от плиты шёл такой соблазнительный аромат жаренного мяса и карамелизующегося соуса, что он не удержался и губами мягко коснулся тонкой шеи, с наслаждением втягивая носом едва уловимый аромат самого Сяо Чжаня – свежескошенная трава, согретая жаркими солнечными лучами, - смешанный с аппетитными запахами готовящейся еды. Самый лучший на свете запах, самое вкусное сочетание.       Сяо Чжань усмехнулся, качнулся в сторону, бросив короткий взгляд на часы, висевшие на стене.       - Потерпи, Бо-ди. Уже быстро, минута на мясо, и пара минут на лапшу, - Давай, не мешай мне. Доставай пока тарелки.       Пока Ван Ибо расставлял тарелки и наполнял стаканы теплой водой, Сяо Чжань дожарил мясо, добавил к нему бок-чой и лапшу. Видно, нужно было ещё какое-то время, чтобы всё прогрелось и напиталось ароматами, поэтому Сяо Чжань стоял лицом к плите и не двигался – его спина под тонким хлопком домашней футболки была идеально прямой. Ван Ибо привычно засмотрелся. Осанка у Сяо Чжаня была действительно королевской. Вдруг деревянная лопатка выпала из его рук, глухо стукнувшись о кафель пола. Странно, но тот никак не отреагировал, не вздрогнул, не кинулся поднимать, не чертыхнулся - так и стоял у плиты, как солдат на плацу, выполняющий приказ «смирно».       - Чжань-гэ! – окликнул его Ван Ибо, ощутив как по нервам пронеслась противная тень какой-то странной, необоснованной тревоги, что-то холодное шевельнулось внутри. – Не спи! Всё сгорит, а я умираю от голода.       Сяо Чжань дёрнулся, будто обжёгшись, глубоко вдохнул, как человек, вынырнувший из-под воды, потряс головой и недоуменно посмотрел на свою пустую ладонь, на согнутую в локте руку.       - Да… а где?       - Упала, - сдвинув брови, хмыкнул Ван Ибо не понимая игру, которую затеял Сяо Чжань. Да ей сейчас было и не время – к процессу готовки тот всегда относился серьёзно и вряд ли бы стал дурачиться, стоя у работающей плиты, облизывающей голубым пламенем округлые стенки вока.       - Ай, ясно. Задумался что-то, - пробормотал тот, рухнув на корточки и потянулся за лопаткой, нырнувшей под кухонный шкафчик. Ван Ибо со своего места видел только согнутую спину и напряженную линию плеч.       - О, так вот ты где! - полным облегчения голосом воскликнул Сяо Чжань и немедленно поднялся, разворачиваясь к Ван Ибо и сияя довольной улыбкой. Его пальцы держали за ободок сияющее россыпью мелких бриллиантов обручальное кольцо. – Смотри, Бо-ди! Я его нашёл, - он подул на него, удаляя частички пыли и тут же надел на палец. – Хорошо! А то уже переживать начал, - он покрутил кольцо на пальце, проверяя насколько плотно оно сидит и удовлетворенно выдохнул. – И кстати, помыть там надо. Всё в пыли. Ой, ведь чуть не подгорело, - всплеснул он руками. - Как же я так...?       Вскоре тревога Ван Ибо начала перерастать в панику. Чувство чего-то потустороннего, ледяного поселилось в нем, не давая дышать полной грудью. Причиной этому был Сяо Чжань. Он засыпал. В прямом смысле этого слова. И вовсе не в тех местах, которые были для этого предназначены. Всё совсем наоборот, потому что ночной бессонницей тот маялся, как обычно, но Ван Ибо за эти восемь лет узнал много способов, помогающих ему засыпать. Поэтому ночами все было хорошо, и жарко, и вообще – волшебно, но вот то что происходило днём начинало всё больше и больше пугать, стальными щупальцами сковывать душу.       Сяо Чжань засыпал: сидя за столиком в кафе, стоя на движущемся эскалаторе, засыпал в самых, вот вообще не подходящих для этого местах. Это происходило внезапно и тихо, без каких-то внешних предупреждений – будто внутри него кто-то щёлкал выключателем, закрывая мир.       Один раз Ван Ибо с ужасом заметил, что тот вырубился на светофоре… Ван Ибо отвлекся на телефонный звонок, как сзади вдруг раздались резкие звуки – водители нетерпеливо сигналили. Соседние полосы поехали, а они… стояли, мешая движению, потому что сидящий за рулем Сяо Чжань просто спал.       Ван Ибо тогда даже не сразу понял, не осознал, что произошло. Он рванулся к нему, выкрикнул имя, грубо схватил за плечо. Сяо Чжань дёрнулся и очнулся, растерянным, совершенно не понимающим, почему вокруг столько паники и злого шума.       Машину Ван Ибо отдал в якобы необходимый ремонт и взял на сервисе расписку, что они отдадут её только ему в руки, как бы Сяо Чжань их ни просил. Эта ложь, наверное первая за все эти годы, оставляла во рту противный, горький привкус, но вероятность возможной катастрофы была в тысячи раз страшней.       Выходом из положения назвать это было нельзя, потому что сонные странности случались с Сяо Чжанем всё чаще. Он засыпал на какие-то секунды, словно ненадолго проваливался куда-то. Его можно было легко разбудить – поцелуем, прикосновением, зовом.       Но… это вот ни хрена не утешало.       Было страшно. Страшно оставлять одного, страшно отворачиваться, страшно засыпать самому. Кроме жуткого, липкого, тёмного страха за его жизнь, страха не дающего нормально дышать, было и еще какое-то зыбкое, необъяснимое чувство, которое Ван Ибо не мог объяснить, но оно было до ужаса реальным: казалось, что Сяо Чжань не засыпает, а уходит. Отступает, исчезает, прячется где-то там, куда за ним нельзя.       Ван Ибо пытался говорить с ним, садился напротив, брал его прохладные, нежные руки в свои, грел, прижимал к сердцу, будто мог передать через ладони не только тепло, но и потребность удержать, заякорить, остановить от чего-то такого, чему и объяснения то не находилось. Сяо Чжань смотрел на него с лёгким недоумением, крутил на пальце кольцо, отмахивался и смеялся – искренне, чуть беспечно.       - Не понимаю, зачем ты разводишь панику? – с нарастающим раздражением спрашивал он.       - Потому что я вижу для нее повод, Чжань-гэ, - упрямо твердил Ван Ибо.       - Ты накручиваешь! – закипал Сяо Чжань. - Ну, засыпаю. Что такого? Наверное, просто устал.       Слово это, такое простое, такое бытовое и безопасное, застревало в груди Ван Ибо, как заноза.       «Устал… - повторял он про себя, примеряя его к происходящему, пытаясь подогнать под него те странности, которые происходили. – Он просто устал, а я накручиваю себя, и его, между прочим, тоже».       Он убеждал себя в этом снова и снова, повторяя эти слова как мантру, как спасательный круг, за который так хотелось держаться. Но сколько бы ни повторял – тревога не отступала, потому что происходящее не укладывалось в это объяснение.       Когда человек устаёт, он ложится спать. Он зевает, трёт глаза, жалуется на тяжелую голову, на усталость. И он помнит, что спал. Может сказать: «Я отключился», «Я задремал», «Я так устал, что не заметил, как уснул».       А Сяо Чжань не помнил.       Он просыпался с тем же выражением лица, с каким выходят из соседней комнаты. Без пауз, без провалов, без тьмы, без ощущения утраты времени. Для него сон не существовал как событие. Он был пустым местом, которого словно и не было. И это было совсем не похоже на усталость. Это было похоже на выход из реальности.       Ван Ибо изводился всё больше, понимая, что постоянная паника уже переросла в страх – зудящий под лопатками, сковывающий грудь, липкий, не отпускающий ни на миг. Он пытался хоть чем-то объяснить происходящее: переутомлением, магнитными бурями, стрессом, сменой ритма жизни… чем угодно, лишь бы найти опору. Но объяснений не находилось. Любая логика рассыпалась, когда Сяо Чжань внезапно замирал, когда его глаза закрывались и он был где-то там, куда Ван Ибо ходу не было.       Страх за него становился фоном существования. Он мешал сосредоточиться на работе, еда теряла вкус, сон превращался в беспокойную, чуткую дрему, когда каждое движение рядом отзывалось панической вспышкой. Ван Ибо ловил себя на том, что слушает его дыхание даже сквозь сон, что просыпается от тишины, от паузы между вздохами.       Это стало навязчивой фобией – он просто смотрел на него, смотрел постоянно, открыто и жадно, будто пытаясь удержать его взглядом. Следил за движением плеч, за ритмом дыхания, за тем, как едва уловимо меняется выражение лица. Боялся пропустить тот момент, когда Сяо Чжань снова провалится в сон.       И всё равно пропускал.       Будто существовал кто-то другой. И он был сильнее, могущественнее, быстрее. И этот «кто-то» незримый и страшный, в любой момент мог потянуть Сяо Чжаня к себе – бесшумно, без предупреждения, не спрашивая разрешения. Ван Ибо оставалось только подбегать, звать, трясти, возвращать – снова и снова, как будто он играл с кем-то в ужасную, бесчеловечную игру. И раз за разом проигрывал Сяо Чжаня в одной и той же схватке.       Удивительно, но сам Сяо Чжань чувствовал себя отлично. Он не выглядел изможденным, не терял в весе, не становился рассеянным или заторможенным. Напротив – в нем появилась какая-то новая лёгкость. Он просыпался ясным, спокойным, будто эти провалы не забирали у него силы, а наоборот, наполняли его. В его движениях стало больше мягкости, в улыбке – больше света, а в голосе больше тепла. Иногда Ван Ибо ловил себя на том, что смотрит на него с суеверным страхом: Сяо Чжань словно светился изнутри, как человек, который нашел источник сущего и носит его в себе.       - Ты плохо выглядишь, Бо-ди, - прошептал Сяо Чжань, нежно касаясь пальцами непослушной прядки волос, которая раз за разом лезла Ван Ибо в глаза. Его прикосновение было тёплым, привычным, нежным – в нём не было ничего кроме любви и непонимания. – Ведь со мной все хорошо. С нами… всё же отлично. Ты выдумываешь, накручиваешь себя. Я правда, не понимаю, зачем?       Он говорил это искренне, без тени лукавства. Ван Ибо видел, чувствовал, что тот и правда встревожен поведением Ван Ибо. Именно им…       Ван Ибо перехватил его руку, сжал чуть крепче, чем собирался. Под пальцами, под тонкой кожей запястья билось ровное, живое тепло. Ван Ибо понимал, что наверное, так нельзя, что надо как-то по-другому, но с ним то как раз всё было в порядке, пусть он уже и с трудом стоял на ногах от недоедания и бессонницы.       И он не накручивал себя! Он это твердо знал. Плохо было с Сяо Чжанем, а тот этого даже не осознавал.       - Я не хотел, но… посмотри, - Ван Ибо протянул ему телефон.       Экран вспыхнул, Сяо Чжань замер, глядя на изображение.       Видео начиналось с кухни: Сяо Чжань стоит у плиты, помешивая что-то ложкой – и замирает – ложка падает прямо в сковороду. Камера дрожит, слышно дыхание Ван Ибо, шумное, тревожное, сбитое. Потом еще одно: он сидит за столом с кружкой в руках и читает книгу. Вдруг глаза его закрываются, кажется, он просто моргнул, но нет – его словно выключили. Кружка выскальзывает из пальцев, на страницы выливается чай. Громкий звук, пугающий, резкий. Камера спускается на пол, кружка разбита, пол под ногами Сяо Чжаня усыпан осколками, на щиколотке видна яркая капелька крови.       А ему и дела нет. Он сидит. Спит. Не вздрагивает. Кажется, даже не дышит. Его словно нет.       На третьем видео он сидит на диване, подвернув под себя ногу. Рисует что-то в планшете, на губах застыла полуулыбка, которая так и остаётся на лице, когда веки медленно опускаются, а стилус выпадает из рук.       Жутко…       Эти кадры были страшными именно своей обыденностью. Никакой мистики, никакой тьмы: привычный уют их дома, знакомые вещи, и вдруг - внезапная пустота. Будто кто-то стирал его присутствие, оставляя лишь оболочку.       Сяо Чжань смотрел молча. Его дыхание стало шумным, учащённым, сбитым, в пальцах, перелистывающих видео, была заметна сильная дрожь.       - Это… я? – не поднимая глаз, словно боясь встречаться с Ван Ибо взглядом, выдохнул он. – Это… давно?       - Почти месяц, - ответил Ван Ибо, чувствуя тяжесть в сердце.       Он не добавил ничего больше. Не стал объяснять. Он просто позволил этим записям говорить за себя. Он понимал, что один вывозить всё это больше не в силах, да и нужно было что-то делать, а без самого Сяо Чжаня, без его понимания происходящего, он этого просто не мог.       Сяо Чжань еще раз прокрутил первое видео, потом второе. Потом вернулся к первому – будто надеялся, что, если всмотреться внимательнее, внутри этих кадров обнаружится какая-то подсказка, ниточка, за которую можно ухватиться. На его лице не было ужаса – только растерянность. Он смотрел на себя так, будто видел незнакомца, надевшего его личину, у него были те же жесты, то же лицо, тоже тело. Слишком знакомое, чтобы отмахнуться. Слишком чужое, чтобы принять.       Пальцы сжались на краю телефона. Он медленно поднял глаза и посмотрел на Ван Ибо нежно, и как-то кротко:       - Я… не знаю, Ибо. Я же вижу твой страх и понимаю, что со мной что-то происходит. Но я не думал, что этот так, - он говорил медленно и тихо, будто пытался нащупать нужные слова. - Я и правда не знаю, что происходит. Я не чувствую, как засыпаю, как сплю. Но… не знаю, как объяснить, - он сжался в плечах, спрятал в ладонях лицо и несколько секунд сидел не шевелясь.       Эта неподвижность была слишком знакомой. Ван Ибо почти было потянулся, чтобы вырвать из провала, - рука зависла в воздухе, сердце сжалось от уже привычного страха, но Сяо Чжань сам поднял на него глаза и они засияли тем внезапным, тёплым светом, который сияет сквозь непролившиеся слёзы.       - Я понимаю, что ты не выдумываешь, - сказал он едва слышно и голос дрогнул, как будто слова давались с трудом. – Я понимаю, что ты боишься. Я даже признаю, что со мной что-то не так, но… Как бы сказать, - он вдохнул, судорожно, шумно. – Я не ухожу от тебя, нет. У меня нет чувства, что я отдаляюсь. Я не чувствую, что теряю тебя. Или себя. Не знаю, я понимаю, что это наверное не причём, - он запутался, оборвал сам себя, покачал головой. - Прости, я непонятно говорю. Я и сам плохо понимаю… Нет, глупость, ты не поймешь.       Сяо Чжань резко поднялся, в желании убежать от разговора, сделал шаг в сторону кухни, но Ван Ибо не дал ему уйти. Вцепился за руку, потянул к себе – почти отчаянно, настойчиво, резко. Усадил рядом, взял в ладони его лицо - прекрасное, самое красивое на свете, и какое-то обиженное сейчас, по-детски растерянное, как будто он хотел забрать у него что-то личное, ещё не оформившееся в слова.       - Бао, я всегда пойму, ладно? – прошептал Ван Ибо, глядя прямо в глаза. – Всегда. Чтобы ни случилось, я пойму. Просто прими это как факт. Потому что это так и есть. Что ты называешь глупостью, гэ? Что не понимаешь?       Сяо Чжань отвел взгляд, словно боялся, что, если задержится в этом прямом контакте, то… или проговорится или наоборот, не сможет что-то объяснить.       - Не знаю, Бо-ди, - он всё-таки вернулся, посмотрел на Ван Ибо с нежной, растерянной улыбкой. – Мне не плохо. И между нами… тоже. Мне кажется… - он запнулся, подбирая слова, - я становлюсь к тебе ближе. Странное такое чувство. Фиг знает, как объяснить. Я даже не уверен, связано ли это с моим, ну с этим состоянием, или нет… - он сжал пальцы, будто собирая внутри себя рассыпающиеся ощущения. - Но знаешь, мы ведь почти всегда рядом, а я… я всё равно по тебе скучаю. И как будто мне сейчас легче, лучше что ли… Не знаю, не объяснить.       - Но, баобэй, так жить нельзя, - Ван Ибо притянул его к себе, обнял, провел пальцами вдоль позвоночника, успокаивающе, нежно. – Так нельзя. И мне очень страшно. Мы должны выяснить, что с тобой. Потому что, ведь может быть… - он сделал паузу, собираясь с духом. - Просто умоляю тебя, пойдем к врачу.       Ван Ибо был готов к сопротивлению, к раздражению, к обиде, к вспышке – к чему угодно, но Сяо Чжань лишь кивнул.       - Хочешь, пойдем, если тебе так будет легче, - виновато улыбнулся он, слегка отстраняясь, словно давая Ван Ибо пространство для выдоха. И оно действительно было необходимым сейчас. – Если тебе так будет легче.       И добавил почти беспечно:       - Но я и так знаю, что я совершенно здоров.       Ван Ибо записал его на полную диагностику. Выбрал лучшую клинику, заплатил столько, сколько было нужно, не задавая вопросов. Оформил все бумаги так, чтобы ему разрешили быть рядом: и в палате, и на обследованиях, и в кабинетах врачей. Он не искал удобства – он покупал право не отходить.       Уже неделю, как Ван Ибо взял отпуск – работать в таком состоянии он просто не мог. Мысли рассыпались, внимание ускользало, каждое уведомление и письмо вызывали лишь раздражение. Мир за пределами больницы перестал быть реальным. На несколько дней клиника стала их временным домом, замкнутым, стерильным, чужим.       Палата, в которой их разместили, была совершенно безликой: белые стены, белый потолок, белые жалюзи на окне, сквозь которые свет просачивался рассеянно и мягко, будто его тут тоже фильтровали. Воздух был пропитан особым нежилым запахом – не просто больничным, а металлическим, тревожным, будто сами стены впитали в себя страхи сотен людей. Этот запах въедался в кожу, в одежду, смешивался с дыханием и Ван Ибо ловил себя на том, что даже во сне ощущает его, как напоминание: здесь ждут помощи, ищут ответы, но находят далеко не всегда.       Лампы светили ровно, как будто в этом пространстве не существовало ни вечера, ни утра, ни праздников, ни выходных. Аппараты, к которым Сяо Чжаня подключали, гудели уверенно, мерно, словно утверждая: всё под контролем, всё измеримо. Люди в белых халатах говорили спокойными, профессионально выверенными голосами, словно весь мир поддавался их логике и подчинялся их измерениям.       Сяо Чжань злился – Ван Ибо чувствовал это без слов. Злился не на него даже, а на саму ситуацию: на стены, на провода, на ожидание, на собственное тело, которое вдруг перестало быть объектом любви, а стало предметом пристального изучения. Но эта злость оставалась внутри. Ван Ибо видел, что он не позволяет ей прорываться наружу. Сяо Чжань лучисто улыбался медсестрам, благодарил врачей, подшучивал над гипертревожностью Ван Ибо, будто пытаясь сгладить острые углы, на которые они оба вдруг стали постоянно натыкаться. Ван Ибо видел, что он отчаянно пытается вернуть привычный мир, в котором всё можно решить лёгкой улыбкой и ласковым прикосновением.       - Ты так смотришь, будто я сейчас развалюсь на части и исчезну, - говорил он, усмехаясь. – Расслабься, Бо-гэ. Они же меня не пытают.       Ван Ибо улыбался в ответ, но внутри всё сжималось, потому что в любой момент, посреди разговора, посреди улыбки, в середине фразы, Сяо Чжань мог вдруг замолчать.       И… засыпал.       Засыпал прямо там: сидя в кресле очередного специалиста, с руками, сложенными на коленях, с вежливой полуулыбкой, когда готов был вот-вот ответить; лежа на кушетке, когда на его груди подрагивали разноцветные присоски датчиков, а по коже тянулись холодные тонкие провода; иногда - посреди врачебных расспросов, на вдохе. Он просто опускал веки, и голос напротив переставал существовать для него, растворялся в воздухе, не успевал долететь.       Ван Ибо каждый раз дергался, будто его ударяли током. Тянулся, звал, касался плеча. Будил… Иногда Сяо Чжань просыпался быстро, иногда – медленно, словно выбираясь из тьмы. Смотрел на него с тем самым лёгким, растерянным недоумением во взгляде – чистым, почти удивленным, не содержащим ни тени провала, ни намёка на тьму.       - Что?.. – спрашивал он тихо. – Я опять?..       И в этот момент Ван Ибо хотелось орать. И выть. Не на него – на саму реальность, которое вытворяла это с ними и не желала давать никаких ответов.       Зато тело Сяо Чжаня давало ответы на все вопросы, но они ни на цунь не приближали к отгадке. Сердце билось ровно, уверенно, без малейших сбоев. Давление держалось в идеальных пределах. Мозг на снимках выглядел безупречно – сложная, идеальная карта извилин, хвала Небу не знавшая ни тени беды. Графики ложились аккуратными линиями, цифры складывались в образ совершенно здорового человека.       Его организм говорил: со мной всё в порядке. А то, что происходило с ним на самом деле, то, что чувствовало любящее сердце, не оставляло ни следов, ни отпечатков. И по-прежнему не давало объяснений.       Врачам Ван Ибо не верил. Он обивал пороги кабинетов, возвращался туда, где уже поставили точку, где разговор считался оконченным, где папки с результатами были аккуратно сложены и убраны в ящики. Он ловил докторов в гулких коридорах, в дверях, у лифтов, цеплялся за секунды их внимания, как за спасательный круг.        - Вы же видели, - говорил он сначала тихо, постепенно распаляясь. – Видели же! Так почему вы говорите, что с ним всё нормально? Это же… ненормально! Он засыпает на ходу! Не реагирует. Не помнит. Это ведь не усталость. Не может быть усталостью. Ну что же вы за врачи?       В этих словах не было агрессии. Только отчаяние. Только просьба увидеть то, что видел он.       Доктора вздыхали. Кто-то с сочувствием, кто-то с усталой привычкой к чужим страхам. Они открывали двери своих кабинетов, рылись в шкафах и скупо раскладывали на столах медицинские карты. Пальцами водили по строчкам обследований и анализов, где каждая цифра, каждый график складывались в картину благополучия. И покачивали головами, как по выученному спокойно произносили:       - Вам не о чем волноваться. У вашего мужа здоровье – можно в космос запускать. Все анализы в норме. Никаких отклонений. С ним всё нормально.       Иногда добавляли, внимательно осматривая уже самого Ван Ибо:       - А вот у вас: переутомление, высокий уровень стресса, нездоровый цвет лица, излишняя худоба – проверьте пищеварительную систему. И успокойтесь. Вы так сами исчезнете быстрее, чем он.       Наверное, они так говорили, чтобы оказать поддержку, но Ван Ибо стучал кулаком по стене, чувствуя как боль несется по нервам и ловил себя на том, что ждёт других слов. Не бездушного «нормально», не ровного, безопасного «в пределах нормы», а таких, которые всё объяснят. Назовут. Дадут хоть какую-то форму этому кошмару. Позволят зацепиться за происходящее хоть кончиком смысла. Но слова медиков были гладкими, как зеркала: они не выдумывали, они отражали, и отражали только то, что можно было измерить, изучить. А то, от чего ныло сердце, от чего холодело внутри, от чего мир терял все свои краски, они отразить не могли.       Сяо Чжань улыбался, просыпаясь после очередного обследования, в котором тоже были показатели «вау». Смущенно извинялся, что опять уснул. Благодарил врачей, шутил, что, наверное, просто переутомился, а вот мужу да, надо срочно пройти все обследования. Медсестры хихикали, готовые сделать новую запись. Ван Ибо злился. Сяо Чжань злился тоже.       Ван Ибо опять бежал по больничным коридорам, снова стучался в кабинеты врачей, потерянно спрашивал:       - Вы же видели? Ведь я не сошел с ума?       - Видели, - разводя руками подтверждали врачи. – Но анализы в норме. Позаботьтесь о себе. С ума вы не сошли, но вы очень истощены. Ваши силы на грани. А с ним, доказательная медицина бессильна.       Домой они вернулись в ссоре.       - Я тебе говорил, что со мной все нормально, - прошипел Сяо Чжань потревоженной змеей и Ван Ибо физически ощутил, как между ними ложится что-то невидимое, тяжёлое. – Ты изводишься сам, и меня изводишь тоже. Ты смотришь на меня так, как будто я уже труп. А я здесь, Ибо. Я живой. Я рядом. Какой человек сможет так жить?       Он ушел на кухню, но тут же возвратился, подошёл почти вплотную, уперся пальцем в грудь, его глаза горели непокорным, злым огнем.       - Просто… не надо делать ничего. Слышишь? Ну сплю я и сплю. Кому от этого плохо?       - Мне, от этого плохо мне, - выдохнул Ван Ибо и, развернулся, хлопнул дверью спальни, будто мог этим отгородиться от собственной беспомощности.       Но Сяо Чжань не умел оставлять его одного. Уже через минуту дверь тихо приоткрылась, и он вошёл – осторожно, будто ступая по хрупкому льду. Подошёл, обнял со спины, прижался лбом к основанию шеи. В его прикосновениях не было ни упрёка, ни обиды, ни вины – только тревога, только желание вернуть то хрупкое равновесие, которое они только что потеряли.       - Ведь ты знаешь, как я тебя люблю, - прошептал Сяо Чжань ему в шею. – Ведь знаешь, что я только там, где ты. Ибо, ведь ты это знаешь?        - Знаю, - прошептал Ван Ибо, глядя на несущийся вечерний город. – И я люблю тебя, Чжань-гэ. Мне просто кажется, что я тебя теряю. Прости меня.       Он развернулся, встретился с Сяо Чжанем взглядом. И они долго молчали, глядя друг другу в глаза. Ван Ибо чувствовал, что в Сяо Чжане не было сопротивления, не было спора. Не было даже попытки защититься. Только непонимание – чистое, беспомощное. Он знал, что любимый страдает из-за него и ничего не мог с этим поделать.       Ван Ибо понимал, что этими вспышками он только пугает его. Понимал, что Сяо Чжань действительно не осознает происходящего, что для него нет этих провалов, нет исчезновений, нет той ужасающей пустоты, когда от любимого тела остается только оболочка. И поэтому любые попытки хоть что-то объяснить, скатывались в противостояние. Да и выглядели они обвинениями без вины.       Он всё чаще видел панику в глазах Сяо Чжаня, тупую, животную, безысходную. Видел, как он всё больше уходил в себя, как все чаще замирал, уставившись в одну точку, будто прислушивался к чему-то, чего не слышал больше никто. А на все попытки успокоить, как-то помочь он либо вспыхивал, словно защищаясь от невидимого давления, либо прижимался ближе, обнимал жарче и, как только что, шептал слова любви.       - Это ты меня прости, - в глазах Сяо Чжаня застыли слезы, и одна выкатилась и побежала по щеке. Ван Ибо слизнул её, потерся щекой об щеку, мягко улыбнулся, взял за талию.       - Давай потанцуем, баобэй.       Сяо Чжань сквозь слезы улыбнулся, уверенно кивнул.       - Подожди, я включу музыку, - Ван Ибо сделал движение в сторону, его взгляд метнулся к колонке. Но Сяо Чжань не отпустил. Его руки, останавливая, мягко легли на плечи Ван Ибо. Он на секунду прикрыл глаза, почувствовав их тепло, знакомую тяжесть.       - Не надо, - прошептал Сяо Чжань, мотнув головой и качнулась отросшая челка, открывая высокий чистый лоб. – Я хочу слышать только тебя. Только твоё дыхание. Твой голос. Стук твоего сердца. Чтобы, когда тьма снова накроет меня, последним, что я услышу, будешь ты.       Ван Ибо приглашающе протянул правую руку. И стало тихо. Шум города не проникал сквозь закрытые окна. Только на кухне тикали старые часы. Ван Ибо просто начал медленно покачиваться на месте, удерживая Сяо Чжаня в мягком, но крепком объятии. Ладонь его левой руки лежала на пояснице, пальцы правой переплелись с пальцами Сяо Чжаня и Ван Ибо прижал их к своей груди, прямо над сердцем.       Он повел, и Сяо Чжань послушно сделал шаг назад, потом вбок и вперед. Их тела раскачивались в такт внутреннему ритму, которые слышали только они, которые состоял из синхронности дыхания, из тока крови, бегущей с одной скоростью, и ритмов сердец, стучащих с одной частотой. Щека Ван Ибо касалась виска Сяо Чжаня, он чувствовал легкую дрожь в плечах, тепло его кожи и тонкий аромат свежескошенной травы, согретой солнечными лучами.       - Расслабься, - в ухо прошептал Ван Ибо, нежно касаясь мочки. – Я держу.       Сяо Чжань облегченно выдохнул, его голова опустилась Ван Ибо на плечо, тело, только что напряженно-скованное доверчиво обмякло, отдаваясь в объятия. Они двигались медленно, по маленькому кругу в центре комнаты. Бедро Ван Ибо чувствовало бедро Сяо Чжаня при каждом шаге – не навязчивый толчок, а едва уловимое напоминание, ещё одна точка контакта, позволяющая понимать, что другой – по-прежнему рядом и они чувствуют друг друга с тем же огнем. Пальцы Ван Ибо на его спине описали лёгкую дугу, скользнув чуть ниже, к основанию позвоночника, и замерли там, ощущая под тонкой тканью футболки каждый позвонок.       - Я всегда буду рядом, - тихо произнес Ван Ибо.       - Я знаю, - кивнул Сяо Чжань. – Спасибо тебе.       - Не говори так, - глухо попросил Ван Ибо. – Мне становится страшно.       - Мне тоже.       Ван Ибо притянул его еще ближе, так что между ними не осталось и сантиметра, они замерли , слившись в одно целое. Губы коснулись влажной от слез кожи на виске, затем спустились к уголку его глаза, смывая след соленой влаги. Движение бедер стало ещё медленнее, легкое, почти незаметное, почти гипнотическое покачивание, сродни покачиванию травинок на легком, летнем ветру. «Я здесь. Мы здесь. Пока мы движемся вместе – мы живы».       Сердце Сяо Чжаня, сначала бившееся часто и беспокойно постепенно успокаивалось, теплое дыхание трогало шею и это были единственные звуки, которые имели значение. А они танцевали и танцевали свой беззвучный, самый важный танец – танец против невидимого, неведомого врага. Танец за то, чтобы просто оставаться вместе в следующее мгновение.       ***       Хуже стало совсем скоро. Словно кто-то незримый, тайный, страшный почуял угрозу и стал всё чаще и чаще утаскивать Сяо Чжаня к себе. Он проваливался в сон так же внезапно. К ужасу Ван Ибо это были уже не секунды – время сна увеличивалось, да и добудиться стало совсем нелегко. Сяо Чжань пропадал на жесте, когда рука с карандашом не доходила до бумаги; на середине фразы, которая зависала на недосказанном: «я тебя…»; на шаге, когда его нога зависала над полом, а тело начинало клонится вперед. Как будто мысль, движение, реальность вдруг переставали быть для него обязательными и он просто выключался, падая в какую-то свою, непроглядную внутреннюю бездну. Ван Ибо подхватывал его на лету резким, выверенным движением, уже отработанным до автоматизма – одна рука под спину, другая под колени, и нёс на кровать, на диван, куда угодно, куда успевал, и сердце колотилось где-то в горле тугим, тяжелым молотом отчаяния: только бы тот не рухнул на холодную плитку кафеля, только бы не напоролся на угол стола.       Это секунду-две можно проспать стоя – тело ещё на каком-то животном уровне сможет удержать, как срубленное дерево еще секунду стоит вертикально, обманывая физические законы. А когда это часы, когда сознание тонет глубже, то мышцы уже ничего не держит. Тогда тело становится просто тяжелым, безвольным грузом, обреченным падать вниз, подчиняясь безжалостной силе тяжести. И Ван Ибо панически боялся пропустить момент катастрофы, принимая на свои руки вес своего рушащегося мира.       Ван Ибо старался держаться, старался изо всех сил. Он понимал, что не должен показывать своего отчаяния, но разбудить Сяо Чжаня у него получалось все реже. Он тряс его за плечи, пытался посадить, но безвольное тело тут же падало обратно. Он кричал, звал, целовал, как в сказке, иногда орал, как помешанный, но Сяо Чжань тихо лежал, спокойно дышал, на лице не было и тени страха или беспокойства. Он спал , как младенец, минуты, часы, сутки. И когда он был там, ему не требовалось ничего. Все физиологические потребности отключались, он словно впадал в какую-то кому… а когда просыпался, то всегда обнимал, ощупывал Ван Ибо, будто проверяя, цел ли тот, не рассыпался ли на части. И смотрел нервно, тревожно. Или виновато улыбался и молчал, и это было невыносимо. Ван Ибо всё чаще вспыхивал, требовал хоть каких-то слов, чувств, хоть чего-то, за что можно было бы уцепиться. Но Сяо Чжань только медленно качал головой. Ему нечего было сказать. Ван Ибо прекрасно понимал, что своими истериками только пугает его. Понимал, что Сяо Чжань не осознавал того, что происходит, и поэтому любые расспросы были глупы и жестоки.       Физически они не отдалились друг от друга. Сяо Чжань по ночам так же кутался в объятия, цеплялся за них, как за спасательный круг. Они так же касались друг друга локтями за завтраком, тянулись, чтобы поймать взгляд друг друга. Но в их доме, в их пространстве появилось недосказанность и напряжение, густое, как смог, пропитавшее самые привычные вещи: забытую на столе чашку с недопитым чаем, незавинченный тюбик зубной пасты, упавший на пол, опять потерянное обручальное кольцо.       Нет, кроме кольца Ван Ибо было наплевать на всё, пожалуй. Его совершенно не парили эти мелочи: чашки, пасты, беспорядок, но… они всегда тревожили Сяо Чжаня, аккуратного до маниакальности, и теперь все это казалось причиной, следствием, всё это било по оголенным, звенящим от напряжения нервам. Било так больно, что казалось что из нитей, которые их связывали, будто кто-то сделал фитиль, и огонек всё бежал и бежал, приближая момент взрыва, треща и отбрасывая тени на стены их уютного дома.       Ван Ибо постоянно был рядом. Он отменил все личные встречи, сдвинул все сроки, поставил свою жизнь на паузу, исключил из жизни весь фоновый шум – оставив только его. Он не отпускал его ни на шаг, ходил тенью, но это не помогало. Каждый новый час бодрствования Сяо Чжаня стал не облегчением, а лишь передышкой, паузой, перед следующим провалом. И Ван Ибо не знал, как ему вырвать их из этого разрушающего адского круга.       Он понимал, что поступает неправильно, грубо, что его забота стала клеткой, но ему это казалось единственной возможностью защитить. Поэтому… готовить Сяо Чжаню он больше позволить не мог. Было страшно. И этот страх теперь жил у него под кожей, разливался с кровью по венам, проступал в голосе, застывал в глазах. Этот огромный нож в руках Сяо Чжаня, синие языки пламени, кипяток, обжигающая посуда – Ван Ибо теперь видел опасность буквально во всем. Он бы и в туалет с ним ходил, если бы тот не шипел на него разъяренной кошкой:       - Перестань. Не следи за мной. Это уже паранойя. Я не рассыплюсь, если засну на унитазе, - фыркал он, но Ван Ибо улавливал и гнев во взгляде и раздражение в голосе.       - Хотя бы не запирайся, - он обхватывал голову руками и тихо, беспомощно стонал.        И всё-таки от готовки Сяо Чжань отказался - Ван Ибо глубоко вздохнул и безжалостно продемонстрировал ему пару видео с ним самим в главной роли. Со спящим ним самим. И тем же ножом в руках. И нож падал почти на ногу, и Ван Ибо несся и отталкивал Сяо Чжаня от раны, и подхватывал на руки, и укладывал в кровать. Ван Ибо до боли сжимал кулаки, чувствуя, как колотится сердце. Он видел как краска медленно сползает с любимого лица, оставляя пепельную, восковую бледность.       Теперь они заказывали еду только в доставке и Сяо Чжань дулся, сидел, отвернувшись к окну, демонстративно отодвигая картонные контейнеры, но понял, что настаивать бесполезно, когда Ван Ибо просто взял и выбросил все ножи. Просто взял матерчатый шопер и свалил их все туда – от маленького фруктового до того самого, огромного ножа-топора, самого удобного для Сяо Чжаня. И они бряцали, издавая режущий уши звон.       Но еда из картонных контейнеров и выброшенные ножи не могли стать решением. Они были лишь баррикадой из ваты против невидимого врага, который атаковал не извне, а тихо пожирал Сяо Чжаня изнутри, день за днем воруя его у Ван Ибо. Воруя его у самого себя. И Ван Ибо вдруг понял: защищаться бесполезно – нужно наступать. Нужно искать того, кто знает, как сражаться с этим незваным гостем.       Так начался их личный ад, замаскированный под лечение.       Он просил, умолял, а потом уже просто приказывал Сяо Чжаню оставаться в кровати, пока его не будет.       - Лежи, не вставай. Читай, играй, рисуй, смотри телек. Только, пожалуйста, не вставай. Пообещай мне. Я вернусь через час-два. Просто лежи, баобэй.       Он заваливал Сяо Чжаня подушками, ставил рядом фрукты, воду, включал свет, распахивал шторы на окнах, будто свет мог удержать его от пропасти во тьму сновидений. И уходил, каждый раз чувствуя себя тюремщиком, сторожем клетки, в которой он запирал самое дорогое.       А сам бежал, и возвращался не с рецептами, а с людьми. Сначала это были врачи. Теперь традиционной медицины, которая черпала свои знания из глубины веков. Они приходили – молодые, пахнущие антисептиком и деньгами, и старики в тачжуанах, от который несло полынью и пылью. Первые втыкали в Сяо Чжаня серебряные иглы, вторые жгли на его животе полынные сигары, оставляя на нежной коже багровые метки, третьи поили зельями из кореньев и скорпионьих хвостов. Ван Ибо впитывал каждое их слово, как откровение, а их ритуалы казались высшей, древней мудростью.       Но не сработало и это – Сяо Чжань теперь спал почти всегда, а просыпаясь не понимал, где находится и что происходит. А Ван Ибо в эти короткие часы должен был хоть чем-то его накормить, напоить, умыть… Не дать телу от всего отказаться.       И граница допустимого рухнула. Он уже не верил врачам. Мотаясь по городу, как сумасшедший, он искал шаманов и магов, прорицателей и колдунов – тех, кто обещал чудо.       Теперь он стучался в двери квартир, пахнущих ладаном и кошачьей мочой, где старухи водили над фотографией Сяо Чжаня куриным яйцом, шепча о «порче». Приводил в дом мужчин в вышитых рубахах, которые рисовали на его спине сажей священные руны и кричали заклинания, от которых звенело в ушах. Однажды какая-то женщина в белом саване вытягивала «болезнь» трясущимися, тонкими, птичьими руками, и её лицо искажалось гримасой ужаса, будто она и вправду видела что-то. Там, там, там, - шипела она и тряслась, будто её ударяло током. – Выходи из него, выходи, - и падала на Сяо Чжаня в иступленном припадке.       И тут Ван Ибо вдруг осознал, что это благо, что Сяо Чжань спокойно спал, и даже ни один мускул на лице его не дрогнул, не сбилось дыхание. Увидел бы он то, что Ван Ибо делает, он бы просто не вынес этого. Иглоукалывание, полынные сигары, банки, горячие камни, заклинания, настои, собранная шаолиньскими монахами в дождливый день на горе Суншань роса – всё это сливалось в один кошмарный ритуал, который был всего лишь шумом. Полными слёз глазами он наблюдал, как на бледной коже Сяо Чжаня , рядом с аккуратными следами от игл, теперь появились синяки от «пробуждающих» щипков и красные полосы от шерстяных нитей. Тело любимого становилось картой его собственного отчаяния, испещренной отметинами всех тех, кто обещал помочь, но не смог.       Внезапно Ван Ибо осознал, что больше не видит выхода. Ощутил это всем своим изможденным телом – как будто из него выдернули последний стержень, что держал его в вертикали. Зачем он устраивает шум, если просто нужна тишина. Вся его ярость, суета, метания – были всего лишь криком в пустоту, который он принимал за действие.       Он лег с ним рядом, прижавшись лбом к его теплому плечу, вдохнул едва уловимый любимый запах, взял его прохладную, податливую руку в свою и закрыл глаза, чувствуя как тяжелеет тело, а сознание становится липким и вязким, как кисель.       - Прости меня, бао. Я не справляюсь, - прошептал он в звенящую тишину, нарушаемую лишь размеренным, монотонно-навязчивым тиканьем старых часов, которые Сяо Чжань зачем-то приволок из Чунцина в их первый медовый год. Последние несколько недель Ван Ибо только и жил, казалось под этот стук, отбивающий секунды их распада. Он въелся в кожу, он отдавался тупой болью в висках. Хотелось немедленно встать, пройти в кухню и сбросить, к чертовой материи, эти часы со стены, прекратить этот мерзкий звук, равнодушный и четкий.       Но усталость, густая и неодолимая, черной волной накрыла сознание. Он не спал нормально неделями, питался урывками, иногда вообще забывал о еде, а его нервы давно уже стали оголенными проводами, шипящими и искрящимися от любого прикосновения. Он был на пределе – на том самом краю, за которым начинается либо безумие, либо пустота. И он выбрал пустоту. Его сознание, больше не находившее выхода, его тело, истощившее все силы для борьбы, потонуло в беспросветном, чёрном сне.       А когда он проснулся – стены облизывало серое, предрассветное утро, беспрепятственно заползающее в комнату через незадернутые половинки гардин. Сяо Чжань все так же спокойно спал рядом. Его кожа была тёплой, дыхание замедленным, глубоким, спокойным. Он спал, как всегда сейчас – на спине, хотя раньше Ван Ибо вылавливал его, потому что тот так и норовил сбежать испуганным кроликом, или пинался, пихался, или оплетал собой, словно превращался в панду, или в тугую и сильную виноградную лозу. Непонятно. А сейчас – неподвижность, и руки плетями вдоль тела, и кисти расслаблены. Полное принятие - ни страха, ни сопротивления.       Ван Ибо прикоснулся губами к его груди – она так же плавно вздымалась в обычном, неизменном ритме, и это движение его тела, такое обычное вроде, на самом деле было единственной нитью, связывающей его с реальностью.       Всё как всегда. Но что-то изменилось. Ван Ибо долго лежал и вслушивался в тишину, тупо и невидяще вглядываясь в белый потолок, где не было ни намека на надежду. Его мозг, отупевший от безвыходности и усталости, вяло перебирал варианты: тише стало за окном? Перестал шуметь холодильник? Отключили отопление и в трубах больше не бежит вода? И вдруг понимание ударило его, простое и острое, как лезвие ножа. Часы в кухне больше не тикали. Не отмеряли секунды, не шли, не сопровождали жизнь своим незыблемым, неумолимым тактом. Они остановились.       Ван Ибо в панике вскочил. От осознания сердце рухнуло вниз и тут же заколотилось в висках, как будто этих сердец было несколько. Это показалось самым зловещим знаком, куда более страшным, чем любая отметка шамана, чем заклинание ведьмы, чем предсказание гадателя на костях. Он помнил, как Сяо Чжань любил эти часы. Как рассказывал, что влюбился в них сразу же, как увидел в пыльной витрине, затерянной в лабиринте чунцинских лестниц. Что почувствовал в них что-то необъяснимое – не просто красоту старого корпуса, не вечность механизма, а ясность, истину, простоту, словно в их тиканье был зашифрован какой-то забытый, но важный закон мироздания. А старик-антиквар, морщинистый и жёлтый, как печёный батат, просил за них совсем немного, махнул рукой сказав: «Забирай, сынок, видать, тебя они ждали».       Сяо Чжань вернулся домой сияющий и довольный, и Ван Ибо, смеясь над его восторгом и ворча, что дырявить новые стены – преступление, играл свою роль ворчливого реалиста, хотя сам уже давно заразился этой радостью. Он сверлил дырки, вколачивал дюбели и был счастлив. Так счастлив, как никогда. А Сяо Чжань смеялся, звонко и беззаботно, и зачем-то побежал в магазин за вином, дешёвым и сладким, потому что на хорошее тогда не хватило. И они потом пол ночи сидели на полу среди неразобранных коробок, прижавшись спинами к голой стене, и рассказывали друг другу страшные истории из детства, из фильмов. Ван Ибо мог только из детства. Про кровавое лицо, когда он в пять лет упал с велосипеда и свез физиономию так, что на правой стороне не осталось живого места, а в садике был выпускной, и мама то плакала, то злилась, и выговаривала: «как же ты теперь фотографироваться-то будешь...?»       Про фильмы Ван Ибо не мог – он такое не смотрел, боялся. Зато Сяо Чжань был мастер. Он мог так рассказывать про зомби или призраков, что по коже Ван Ибо бежали мурашки, и он невольно прижимался к нему ближе, и они смеялись уже над этим – над его страхами: ненастоящими, детскими, глупыми.       Эти часы были свидетелем всего. Их любви, когда они целовались, проходя мимо друг друга и забывая, зачем шли. Их жизни – утренней спешки, запаха кофе, глупых споров о том, кого лучше завести – кошку или собаку.       И… их кошмара.       Сна Сяо Чжаня и метаний Ван Ибо, его тихого плача от бессилия, их первых ссор, рожденных страхом.       Они отстукивали каждый их день, каждый смешок, каждый вздох облегчения, когда Сяо Чжань просыпался после своего забытия, каждый стон, отчаяния или страсти – уже и не разобрать, каждый разговор, от шепота до крика, каждое признание, сказанное и несказанное, каждую ссору, после которой мирились так крепко, что казалось, срастались костями.       А теперь они замолчали. Эта тишина была громче любого звука. Она была не отсутствием шума, а присутствием конца. Ван Ибо стоял посреди кухни, глядя на циферблат с замершими стрелками и чувствовал, как внутри него обрывается последняя нить, связывающая его с тем счастливым, наивным юнцом, который когда-то, вбивая в стену гвоздь, думал, что их счастье будет вечным.       Он рванул к часам. Что-то твердое выскочило из-под босой ноги, кольнув пятку и стукнулось о стену с тихим металлическим лязгом. Ван Ибо не обратил на это внимания – главным сейчас было не допустить, чтобы часы остановились. Это было равносильно тому, чтобы позволить остановиться самому времени, самой их истории. Резким движением он сорвал их со стены и стал вскрывать корпус. Тонкая резьба едва не хрустела под его пальцами, но боль была деятельной, живой. Ван Ибо нужен был механизм. Ему нужно было понять, разобрать на части, добраться до сути, исправить. Словно починив часы, он починит и всё остальное.       В этом была элементарная, неоспоримая логика: почини он часы и всё опять вернётся. И этот кошмар исчезнет, пропадет, испарится, будто его и не было. И Сяо Чжань опять будет смеяться, тем своим смехом, от которого щемит в груди и хочется взлететь, и опять будет оплетать всем собой, гибкими руками, длинными ногами держать так крепко, что и не выбраться, и не отпустить, и ёрзать на кровати, ворча во сне, и спинывать одеяло на пол, и с ловкостью шеф-повара орудовать своим острым тесаком, сверкая лезвием и улыбкой одновременно.       - Я его не выбросил, бао. Он в машине. Всё ждет тебя. Я жду тебя, возвращайся, - сдавленно шептал он, отвинчивая приржавевшие болтики и подбираясь к механизму.       Те наконец поддались и Ван Ибо уставился на крошечные шестеренки с такой надеждой, будто именно в них – между зубчиками, пружинками и тонкими латунными осями был спрятан ответ. Будто стоило лишь понять, как они должны двигаться, и всё остальное встанет на места тоже: Сяо Чжань перестанет исчезать.       Но механизм молчал. Шестеренки не шевелились. Маятник в стеклянном окошке застыл, будто устал отсчитывать время.       Ван Ибо трясущимися от нетерпения пальцами попытался сдвинуть заводную головку. Пружина внутри лишь издала сухой, безжизненный щелчок и вылетела из пазухи, ударившись о деревянную стенку корпуса. Этот короткий звук эхом резанул тишину.       Он подцепил пружину пальцами, слишком грубо, слишком торопливо. Попытался поставить её назад, помогая себе тонкой отверткой, но она не вставала как надо: не хватало правильного наклона, не хватало точности, не хватало, может быть, самого главного - понимания. Руки дрожали, металл упрямился и норовил выскочить из пальцев и Ван Ибо с досадой выдохнул, почти переворачивая корпус, чтобы заставить пружинку попасть в нужный паз. Отвертка неловко проскользнула и тогда, из отсека для механизма, из щели между задней стенкой и латунной рамой, что-то выскользнуло и спланировало ему на колени. На секунду он перевел взгляд и увидел свёрнутый в тугую трубочку пожелтевший от времени листок.       Ван Ибо, не придав находке значения, смахнул её на пол, приняв за обрывок старой упаковки или случайно застрявший мусор. Сейчас всё его внимание было приковано к застывшему механизму. Пружинка наконец встала на место, и в груди мелькнула короткая, робкая надежда. Он выдохнул и аккуратно повернул заводную головку – раз, другой. Она двигалась легко, послушно, как будто часы снова были готовы ожить. Но ничего не происходило. Сколько Ван Ибо ни прокручивал теперь уже без усилий двигающуюся головку, но на часы это не действовало: стрелки не дрогнули, маятник в окошке не качнулся. Они стояли. И в мёртвой тишине кухни больше не было слышно ни тиканья старых часов, ни нежного голоса Сяо Чжаня, наполняющего мир жизнью.       Ван Ибо аккуратно поставил часы на стол и обхватил голову руками. Плечи опустились. Внутри было пусто и гулко, как в засохшем колодце. Взгляд сам собой скользнул вниз. На полу, возле его голой ступни, лежала свернутая трубочкой бумага. Он смотрел на неё несколько секунд, прежде чем в сознании оформилась мысль: а что, если это инструкция? Часы были старинные. У них непременно должен был быть какой-то секрет. Ведь когда-то мастера соревновались – в изяществе, в хитрости, в скрытых механизмах. Может быть, именно поэтому они и не поддавались обычным рукам.       Он наклонился, но пальцы качнулись, листок покатился, уткнулся в преграду порожка кухонного шкафа. Пришлось сделать шаг, и присесть – действовать нужно было осторожно, бумага на вид казалась очень хрупкой. Он аккуратно взял её и медленно поднял, словно боялся, что та рассыплется от одного лишь прикосновения. Вдруг сбоку что-то блеснуло. Совсем рядом лежало исчезнувшее обручальное кольцо, усыпанное россыпью сияющих бриллиантов. То кольцо, которое Сяо Чжань почти никогда не снимал.       - Небо! – едва слышно выдохнул Ван Ибо, на большее эмоций просто не осталось.        Он задумался как лучше поступить, сразу сбегать в спальню и надеть Сяо Чжаню кольцо на палец или всё-таки сначала закончить с часами. Всё это начало казаться звеньями одной цепи и разобраться с этим нужно было немедленно. Ведь инструкция… в любом случае это ключ. А если он отправится в спальню, то может нарушить что-то в последовательности этой цепи. Ван Ибо поднес кольцо к губам и аккуратно положил на стол. Затем медленно развернул листок, пригладив края, разложил перед собой и придавил телефоном, чтобы тот не пытался свернуться обратно.       Он был уверен, что сейчас увидит схему - стрелки, указания, чёткие шаги. Но строчки, в которые жадно впился взгляд были совсем другими.       Традиционные, устаревшие иероглифы тянулись вязко, не складываясь ни в последовательность, ни в схему. В них не было порядка. Не было нумерации. Не было ни «поверните», ни «нажмите», ни «совместите». В них не было даже магического заклинания, чтобы оживить чёртовы часы!       Потому что это была не инструкция.       На листе была записана то ли легенда, то ли сказка. Какая-то полная чушь.       Сердце раздраженно дернулось и заныло. Зачем было прятать это в часы, словно в тайник? Очевидно, бумагу скрывали от кого-то. От кого-то, кого и на свете-то давно нет.       Ван Ибо хотел смять её, отбросить в сторону и всё-таки вернуться к механизму - разобрать часы по косточкам, найти поломку, заставить их идти, даже если для этого придется отдать часть себя. Ван Ибо был готов на всё, лишь бы человек, лежащий в соседней комнате вернулся к нормальной жизни, вернулся к себе, вернулся к нему. Он уже протянул руку, но взгляд упал на странное словосочетание, больно кольнувшее сердце: призрак, ворующий сны…       Рука замерла в воздухе, а через мгновение тяжело рухнула, ударившись о ребро стола. Ван Ибо впился глазами в строчки.       В древние времена, когда люди ещё верили, что сон – это не тень жизни, а отдельный мир, в наших землях ходила легенда о Призраке, ворующем сны.       Он не имел истинного облика. Для каждого, к кому приходил, он являлся разным: то юношей с тёплой улыбкой, то женщиной с голосом дождя, то стариком с глазами, полными звезд. Он приходил не со злом – он приходил с обещанием. Там, где реальность ранила, он предлагал покой. Там, где было надломлено сердце, он давал иллюзию целостности.       Говорили, что в нашей деревне когда-то жила женщина, чья красота была подобна утреннему свету. Она любила и была любима. Но судьба, завистливая к счастью, отняла у нее всё: пожар унёс её дом, болезни забрали родных, а война – того, ради кого билось её сердце. Она перестала говорить. Перестала смеяться. Перестала желать.       И тогда пришёл Призрак.       Он явился ей во сне – мягким, светлым, похожим как две капли воды на того, кого она потеряла. Он не солгал. Он не сказал, что вернет умерших. Он лишь сказал: здесь не больно, здесь ты можешь быть целой.       Женщина заснула и больше не захотела просыпаться.       С каждым днем её сон становился глубже. Тело было тёплым, дыхание оставалось ровным. Люди боялись, звали монахов, врачей, колдунов, просили или разбудить или похоронить тело. Но и те, и другие говорили одно – женщина жива, а хоронить живого, навлечь проклятие на весь род до конца мира.       Так она и лежала одна в своем доме, который зарастал диким виноградом и мальвами, что были выше человеческого роста. Люди боялись, некоторые называли её колдуньей, некоторые – спящей красавицей, но той было все равно. Она спала и не ведала, что творится.       А война кончилась и из плена вернулся её любимый, которого все считали мертвым. Он зашел в свой дом, но вместо жены увидел лишь её оболочку, не реагирующую ни на тьму, ни на свет.       Как-то в нашу деревню зашел бродячий заклинатель, посмотрел на спящую красавицу и сказал безутешному мужу:       «Призрак не уводит силой. Он лишь открывает дверь. И тот, кто вошёл, остаётся по собственной воле. Если хочешь, я научу, как зайти в эту дверь».       Человек кивнул и через три дня, получив наставления от заклинателя, лёг рядом с ней.       Он закрыл глаза. Он отпустил имя. Отпустил страх. Отпустил память о себе.       Он опустошил сознание так, что в нём не осталось ни боли, ни желаний, ни образа любимой – только тишина. И в этой тишине шагнул туда, куда прежде входила лишь она.       Он увидел её – в мире, сотканном из света и покоя. Увидел Призрака, принявшего знакомый облик.       Он обратился не к ней. Он разговаривал с Призраком. Сказал не заклинание, не угрозу, не молитву.       Он сказал:       « Я не забираю у тебя её сон.       Я возвращаю ей мир, в котором мы живы вместе».       Призрак не умел бороться с тем, кто вошёл без страха и без формы. Он существовал лишь там, где был разлом. Там, где сердце искало бегства.       Когда человек взял свою женщину за руку, мир сна дрогнул.       Они оба проснулись и Призрак больше не приходил к женщине во сне.       С тех пор у нас говорили: Призрак ворует только те сны, в которых больше нет надежды. И лишь тот может войти за любимым, кто готов отказаться даже от самого себя.       - Так… - беззвучно выдохнул Ван Ибо, пьяный от понимания, которое обрушилось на него со всей своей очевидностью. Он потер кулаками глаза, даже не чувствуя, что по щекам бегут горячие слёзы.– Так… Вот в чём дело…       Тишина в комнате была такая, что, казалось, он слышал, как колотится сердце, способное раздвинуть дуги рёбер. Он взял в руки телефон, эту последнюю связь с внешним миром, не сумевшим ничем помочь. Пожелтевший листок, освобожденный от груза, с сухим шелестом тут же снова свернулся в трубочку, спрятав легенду о женщине, к которой явился призрак. Вот и ответ. Прямой, неопровержимый. Вот и указание, как поступать. Надо просто войти к нему в сон. Не вытаскивать. Не будить. Не лечить. Ведь там, где сейчас находился Сяо Чжань действовали совсем другие законы и все попытки Ван Ибо были абсолютно бесполезны. Надо просто быть там вместе с ним. Войти туда тоже. И как он не догадался раньше? Ведь решение лежало на поверхности: очевидное, естественное, простое.       Где ты, там и я…       Эта фраза, их личная клятва, обрела теперь сакральный, спасительный смысл.       Несколько секунд он держал холодный корпус телефона в руках и смотрел на него пустым, немигающим взглядом, будто прощаясь с миром, который оказался беспомощным перед его бедой. Затем зажал кнопку выключения - экран мигнул синим и погас, оставив после себя слепое, чёрное стекло. Обручальное кольцо Сяо Чжаня всё так же поблескивало в сером утреннем свете на краю стола. Ван Ибо взял его, сжал в кулак, согревая остывший металл теплом ладони и рванул в спальню, видя там для себя единственный путь.       Сяо Чжань спал. Дыхание его было ровным, медленным приливом и отливом, под который теперь нужно было подстроиться. Лицо его оставалось расслабленным и спокойным, будто он только что заснул после долгого, приятного дня, а не прятался в глухом забытьи уже больше суток, сбегая в тот мир, куда Ван Ибо не догадывался идти.       Он привычным жестом коснулся его груди – сердце билось тихо и ровно, взял потяжелевшую, безвольную кисть Сяо Чжаня в свою. Удивительно, но от долгой неподвижности его пальцы ничуть не отекли, остались изящными и хрупкими, какими и были, поэтому кольцо с легкостью проскользнуло по коже, чуть запнувшись о вторую фалангу, и село на своё место.       Наверное, нужно было как-то подготовиться, но что делать Ван Ибо не знал – никакого намека на это в старой легенде не было, лишь закрыть глаза, отпустить, сознание, отпустить страх, отпустить свое имя. Что же… Ван Ибо когда-то в молодости практиковал медитацию – это было не столько для духа, сколько для того, чтобы заглушить шум огромного мегаполиса в голове и замедлить работу бесконечно болтающего ума. И сейчас ему нужно было лишь успокоиться, сбросить с себя груз отчаяния, но и не обманываться надеждой. Состояние несуществования требовало полной тишины и пустоты, его нужно было очистить даже от мыслей. Ни «я хочу его вернуть», ни «я иду»… Не должно было остаться ничего.       Ван Ибо прекрасно понимал это, но войти в нужное состояние не получалось. Он долго лежал, растворяясь в тишине, в ритме чужого дыхания. Темнота под веками становилась гуще и тяжелей, превращаясь в пустое, необъятное пространство. Он осознавал, что уже почти не чувствует тела – оно становится естественной частью той самой пустоты. И вдруг из глубины, из крошечного уголка неосвободившегося сознания, вырвался и ударил по венам ледяной прилив паники. «А что, если не выйдет? Что, делать, если эта химера окажется бесполезной? А что, если выйдет, но мы оба застрянем там? Что, если ты не справишься? Ведь ты даже не знаешь, куда хочешь попасть и с кем придется бороться».       Его сознание, как пружина, которую пытались сжать до точки, с дикой силой рванулось назад, к тяжелому якорю собственного тела. Он физически дёрнулся, как от удара током. Глаза сами распахнулись. Он снова лежал в своей спальне, в сером свете наступивших сумерек. Сяо Чжань всё так же спал рядом. Его тяжелая, прохладная рука так же спокойно лежала вдоль тела. Ничего не изменилось. Абсолютно ничего.       Разочарование горькой, металлической волной подкатило к горлу. Он чуть не зарыдал от бессилия. Легенда врала. Или он был слишком слаб. Его собственная натура, его страхи, его неумение отпустить всё до конца встали перед ним непреодолимой стеной.       Он сжал зубы до хруста. Нет! Он не сдастся. Не после того, как нашёл эту единственную нить. Если не получается – надо пробовать снова и снова. Значит- недоотпустил, значит здесь всё еще что-то держит.       Вечер уже давно накрыл собой город. Ван Ибо встал, дошел до туалета, вернулся в кухню, выпил стакан воды. Взял в руки так и стоявшие часы, повесил их на место. А потом вернулся в спальню, лег рядом с Сяо Чжанем, прижавшись плечом к плечу, и снова закрыл глаза.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Ритм был уже не его, он подстроился под медленную волну дыхания Сяо Чжаня. Шум собственной крови в ушах гудел, как прибой, а потом начал стихать, отдаляться.       Он попытался вновь отпустить сознание, но сделать это было не так-то просто. Оно сопротивлялось, как отдельное существо, знающее, что его ждет забвение. Оно цеплялось за тысячу мелочей: за холодок подушки под шеей, за далекий шум города за окном – приглушенный гул, похожий на дыхание спящего гиганта, за низкое жужжание лифтов, спрятанных где-то в шахтах дома. Всё это было крючками, за которые оно цеплялось, чтобы не сорваться в бездну.       Но Ван Ибо был упрям. Он сжимал и разжимал пальцы один за другим, таким несложным приёмом обманывая собственный разум. И город уходил, его звуки тонули, словно в вате, забивался тишиной, густой и абсолютной, превращался в черноту, которая была изначальна, которая была до света, до звука, до него самого. Он методично, как сапёр, обезвреживающий мину, отключал ощущения. И скоро уже не чувствовал ни тяжести собственного тела, расплывшегося по матрасу, ни запахов, ни звуков, кроме ритма чужого сердца, который теперь стал пульсом вселенной.       Он создал внутри себя вакуум. Но эту пустоту, всё это освободившееся наконец пространство, как чёрная вода, хлынувшая в трюм, занял собой страх.       Страх был огромным, чёрным и живым. Он был плотным и весомым, существенным - его можно было трогать. Он сросся с телом, холодными щупальцами обвил позвоночник, впился в кровь и высасывал её постоянно, маленькими дозами заменяя её на свой горький яд.       Отпустить страх…       Это было всё равно, что отрезать от себя часть плоти. Он представил, как руками хватает своего монстра за скользкую, пульсирующую глотку и сбрасывает его с себя. Неподъёмного, вонючего, липкого. Когти страха впиваются в него, цепляясь за каждый мускул, за каждую мысль.       Раз: усилие, усилие, усилие. Напряглось каждое сухожилие, свело челюсть.       Два: борьба, борьба, борьба. Он тужился, как тяжелоатлет, берущий неподъемный вес, но страх не сдвинулся ни на миллиметр. И ничего не происходило. Чем больше Ван Ибо пытался, чем яростнее сопротивлялся, тем сильнее становился страх, раздуваясь от его усилий. Он словно питался его борьбой, его неудачей, его болью.       В груди что-то дрогнуло, от краха - не от победы и Ван Ибо вдруг понял, что нужно просто перестать с ним бороться. Позволить ему быть, признать его право на существование.       Три: он перестал его слушать – отключил внутренний слух, который ловил каждый его шепот об уязвимости, об отчаянии, о боли, о потере. Он позволил страху сидеть у себя на груди, но перестал чувствовать его вес. Он смотрел сквозь него, как сквозь грязное окно – видел очертания, но не различал деталей ужаса.       И в этом странном, вымученном принятии, лишенный своего главного топлива – сопротивления, тот вдруг затих. Не исчез. Не замолчал. Но стал расходиться. И в образовавшейся щели показался слабый, далекий свет.       Ван Ибо дернулся навстречу, но его сковали тяжелые путы. Да. Еще было рано. Нужно было отпустить своё имя.       Ван Ибо… Человек. Защитник. Муж. Любовник. Тот, кто не справился, тот от кого уходил единственный, кто был дорог, кто был необходим. А он? Он не сумел. Не смог удержать. Но и удерживать теперь было нечего. Теперь надо было просто идти туда, где был Он. Это было самым сложным и… самым простым. Потому что в этой черноте, в этой тишине, чувствуя в себе лишь пульсацию чужой крови, всё это казалось пылью. Осталось лишь одно ощущение – я есть. Ощущение, лишенное всяких определений. Просто точка в мириаде точек. Просто любовь, абсолютная, лишенная даже слова «любовь».       И тогда путы сбросились и свет стал приближаться. Он накатил сразу, повис перед ним тонким, качающимся бамбуковым мостом, нависшим над пропастью. И нужно было только сделать шаг с того берега, где было тело, боль, отчаяние, страх, на этот, где была лишь тишина и чужой, забытый ритм дыхания. Он не засыпал. Он растворялся, как капля чернил в бочке воды.       ***       Ван Ибо видит всё откуда-то сверху. Но он не уверен, где верх, где низ, потому что тут нет ни горизонта, ни земли, ни неба. Пространство бесконечно, и в то же время сжато до точки, словно он смотрит в телескоп и микроскоп одновременно. Тут нет ничего страшного. Нет появляющихся из темноты и скалящих пасти чудовищ, нет плавающих по воздуху рыб, нет собственных странных воспоминаний. Тут все закутано в мягкий полупрозрачный туман, умиротворяющий и приятный. Видно плохо, слегка очертания, проявляющиеся в беловатой дымке: угол их кухни, там где плита и часы на стене, край дивана, на котором лежит забытый блокнот с незаконченным рисунком, подголовник кровати с уголком подушки, открытая дверь на балкон, и за ней не город, а такой же полупрозрачный туман.       Он слышит свой голос, хотя сам молчит. Звук очень странный, словно голос доносится откуда-то, и хоть он и тихий, но какой-то слишком большой. Словно вся вселенная состоит из его голоса, а других звуков в ней и нет. Этот голос будто сама вибрация бытия. «Свой» голос Ван Ибо слышит, только вот слов не разобрать.       Он движется сквозь туман, идёт, не чувствуя тела. Да и идёт ли он – понять невозможно. Он чувствует лишь намерение движения, вытянутое вперед светящимся лучом. Он пытается ухватиться за эти призрачные вещи, протягивает руку, которую видит, но не чувствует тоже. Но предметы - это всего лишь видения, или воспоминания, или сны - они не имеют веса и тела, и растворяются в воздухе, едва Ван Ибо пытается их коснуться.       И вдруг в этом пространстве появляется Сяо Чжань. Он совершенно спокоен. Ван Ибо ощущает его точно так же , как «свой» голос – огромным и бесконечным. Он не лежит. Не спит. Он присутствует. Он просто есть.       Ван Ибо ещё не понимает, где оказался. Он забыл, зачем он здесь. Он только чувствует, что ему радостно и совершенно не страшно. И не больно. И усилия не нужны. Но в сердце шевелится крошечная, упрямая боль. Она как заноза. Он не помнит об этой боли, но в то же время понимает, что из-за неё он здесь.       Со своего места, из точки, в которой он находится, он вдруг видит, что сам подходит к Сяо Чжаню. Он сам! В тех же самых домашних шортах, которые он носит всегда. С кулоном-косточкой на шее, которую Сяо Чжань подарил ему на их вторую годовщину. И это не отражение. Он не повторял движения.       Но ведь это не он. Ведь он не мог быть и здесь, и там!       А Сяо Чжань стоит и смотрит на двойника доверчиво и спокойно.       В сознании мутно всплывают остановившиеся часы и свернутый трубочкой листок с старой легендой про Призрака, ворующего сны.       - Чжань-гэ! – отчаянно кричит Ван Ибо, но голос тонет во вселенском голосе двойника и его невозможно перекричать. Хоть тот и молчит, но его голос заполняет все пространство. Даже не голос, какой-то странный вибрирующий шум.       Но двойник его слышит, смотрит с усмешкой, а потом отводит взгляд, подходит к Сяо Чжаню и протягивает руку.       - Пойдем, баобэй, - голос его спокоен, как стоячая вода.       Ван Ибо понимает, что сейчас различает слова. Голос перестаёт быть частью фона, становится отдельным. И да, двойник и говорит, как он: с теми же интонациями, с теми же паузами. С ужасом Ван Ибо осознает, что Сяо Чжань не понимает, не различает подмены.       - Стой! Стой, Чжань-гэ… - Ван Ибо бежит, у него даже появляются ноги, он даже как-то чувствует их, осознает движения, вот только расстояние между ними остается прежним, таким, которое движением не преодолеть. – Чжань-гэ, это призрак! Это не я! Не уходи с ним! – в каком-то исступлении кричит Ван Ибо и Сяо Чжань вдруг медленно поворачивается к нему, перестает быть вселенским великаном. Он смотрит непонимающе, щурится, трет глаза, будто видит сейчас Ван Ибо впервые. Будто он тут лишний, чужой.       - Ибо...? – недоверчиво спрашивает он. – Почему тебя два?       - Я один, Чжань-гэ. Один! Это призрак, двойник. Он просто принял мой образ. Не поддавайся ему, слышишь?       - Не поддаваться? – вступает двойник. - Ты думаешь, мне можно не поддаться? – и двойник смеется, почти как Ван Ибо – так же откидывает голову назад, так же почти задыхается на вдохе, вот только его смех или тише, или глуше – тембр какой-то другой.       Ван Ибо делает шаг, еще шаг и видит, что расстояние начинает сокращаться, что до Сяо Чжаня не так и далеко, что нужно сделать еще несколько шагов и он будет рядом. Но двойник оказывается быстрее. Он протягивает руку и Сяо Чжань покорно кладет свою ладонь в его.       - Нет! Чжань-гэ, не надо! – кричит он и с ужасом понимает, что Сяо Чжань не держится за него – это двойник его держит. Не руками – спокойствием, уверенностью, расслабленностью, штилем.       - Пойдем, баобэй. Не слушай его, - невозмутимо говорит тот.       - Ты – не настоящий, - прорывается Ван Ибо сквозь внезапно сгущающийся туман.       - Какая разница? – смеётся призрак. – Я тот, кто не боится, тот кто остается, а ты… ты неудачник. Ты всегда будешь бояться и сомневаться, суетиться и не успевать. Да и что ты изводишься то так? Здесь он не засыпает, - призрак протягивает руку и гладит Сяо Чжаня по лицу, нежно заглядывает в глаза, а Сяо Чжань смотрит на него как зачарованный, и только мягко улыбается, подставляя прикосновению щеку. - Здесь ему не больно, не страшно. Здесь ему ничего не угрожает. Разве ты не этого хотел? - двойник переводит взгляд на Ван Ибо – вопросительный, удивленный. - А знаешь, раз уж пришёл – оставайся тоже. Хочешь, я даже могу уйти, чтобы не составлять тебе конкуренцию, в которой ты проиграешь, – призрак противно хохочет – теперь Ван Ибо отчетливо слышит непохожесть его смеха. – Оставайся, будьте тут вместе. Тут так хорошо. Мой мир и есть настоящий, а всё, что по ту сторону – это химера, которую вы называется жизнью.       Мир становится податливым и мягким, даже дышится в нем как-то легко. Ван Ибо вдруг понимает, что стоит ему согласиться и всё мгновенно закончится, все сомнения уйдут, боль исчезнет, страх, наконец, перестанет своей тяжестью давить на грудь.       - Если твой мир настоящий, а наш – химера, то почему мы тут только вдвоём? Тебя я не считаю, ты призрак, а не человек. И ещё, если ты так легко готов от него отказаться, то зачем раз за разом воруешь его у меня?       Призрак отвечает не сразу. И в этой паузе Ван Ибо понимает главное – призрак состоит из пустоты, в нем нет ни любви, ни ненависти, ни боли. В нем нет души, а значит и бороться с ним просто не нужно. Ведь пустота – она и есть пустота, какую бы форму она ни принимала.       Ван Ибо собирает все усилия и рвётся вперед. Прыжок и он берет Сяо Чжаня за руку, тёплую и совершенно живую. Он переплетает их пальцы и чувствует на безымянном широкий ободок обручального кольца.       - Вернись, Чжань-гэ, - шепчет он, глядя в глаза Сяо Чжаню. – Вернись ко мне. Там иногда бывает страшно, бывает тяжело. Но там мир, там краски, там барабанит по крышам дождь и мяукают кошки, там в метро в час пик наступают на ноги и толкаются рюкзаками, там ты приготовишь крылышки в коле, а я сбегаю в магазин и куплю бутылку вина, и мы будем сидеть на кухне, слушать, как идут твои часы и беспрерывно целоваться. А потом я потяну тебя в спальню, а ты скажешь, что пока я не загружу посудомойку, никакой любви не случится, потому что твою любовь ещё надо заслужить.       Сяо Чжань моргает и вырывает свою руку из руки двойника.       Тот делает шаг вперед, вновь тянется к Сяо Чжаню. Ван Ибо с ужасом видит свою собственную ладонь с коротко остриженными ногтями и мозолями на пальцах. Но Сяо Чжань задумчиво смотрит на нее, не торопясь прикоснуться.       Двойник разочарованно качает головой и медленно переводит взгляд. Теперь он смотрит в глаза Ван Ибо. Чувство странное – кажется он смотрит в зеркало, разглядывает самого себя.       - Ты проиграешь, - уверенно говорит двойник.       Хотелось бы сказать, что нет. Хотелось бросить это слово как вызов, как оберег, как последнюю иллюзию силы. Хотелось солгать, обмануть двойника, обмануть мир, выторговать у него хоть каплю превосходства. Но больше ни Сяо Чжаня, ни себя обманывать не хочется. Усталость становится глубже страха. И честность вдруг стала единственным якорем, за который можно держаться. Пусть правда станет гибельной. Пусть она ранит, ломает, рвёт на части. Но она всё равно лучше иллюзии вечного покоя. Потому что вечный покой, жизнь без страха и тревог, без сомнений и боли – это не жизнь. Это стеклянный колпак. Это сон без пробуждения. Это мир, в котором не за что держаться.       Да и призрака вряд ли можно обмануть. Он всегда знает. Он и существует-то только потому, что знает всё о страхе, о слабости, о трещинах в человеческих сердцах. Он питается тем, что люди боятся потерять.       Ван Ибо будет также любить до дрожи. И так же до безумия бояться. Бояться, что с Сяо Чжанем что-то случится, что он разлюбит, что однажды устанет и захочет уйти, заболеет, что мир окажется сильнее их двоих. Да мало ли этих поводов для страхов у любящего сердца? Они везде. Иногда кажется, что только из них и состоит жизнь.       Но ведь это не так.       Жизнь состоит из аромата кофе по утрам и торопливых поцелуев на светофоре. Из аромата готовящейся еды и дурацкой, жизнерадостной гифки, когда все задолбало и нет сил продолжать. Из поддерживающей улыбки и стона страсти. Из привычки тянуться к друг другу во сне. Из тысячи мелочей, которые не существуют в мире без риска.       А страх… да, он будет всегда, потому что любовь эгоистична. Потому что она не про покой. Не про равновесие. Не про отрешение. Любовь – это всегда про «мне важно», а не про «отпускаю». Она про «туда , куда ты, туда и я». И если за это надо платить извечно сидящим на груди монстром страха – значит это и есть цена любви.       - Я знаю, - отвечает Ван Ибо и прижимает Сяо Чжаня к себе. – Я буду проигрывать и выигрывать. Я буду любить и бояться. Потому что я настоящий. А ты – не я. Ты всего лишь Призрак, ворующий сны.       ***       Первым, что Ван Ибо услышал, был четкий и сухой ход часов – старых часов, которые Сяо Чжань давным-давно притащил из Чунцина. Тик-так. Тик-так. Звук врезался в тишину сна, выдергивая из его топкого тепла. Потом вернулся вес собственного тела, тяжесть век, сухость во рту, жар одеяла, объём воздуха, наполняющего лёгкие. Он снова был заперт в своем теле и от этого стало невыносимо страшно.       Он лежал, и почти не дышал, превратившись в сплошное осязание. Он понимал, что сможет почувствовать не открывая глаз. А если не получилось, то их нечего и открывать. Его рука, привычно сжимавшая во сне ладонь Сяо Чжаня, безвольную и тяжелую ладонь, теперь была пустой. Неужели он… один? Неужели он не справился и Сяо Чжань остался там?       Страх наползал черным, липким монстром. И тогда он почувствовал взгляд. Кто-то смотрел на него. Не в сторону, не сквозь, а прямо на него. Тяжелый, осознанный, живой взгляд, который будто касался кожи.       Ван Ибо медленно, преодолевая сопротивление век, открыл глаза. Сяо Чжань лежал на боку, опираясь на локоть. Он не спал. Он смотрел. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с тяжелой синевой под глазами и пересушенными, потрескавшимися губами. Он больше не выглядел тем неживым, идеальным красавцем с фарфоровой кожей и блестящими волосами, каким Ван Ибо так привык его видеть всё это кошмарное время. Теперь Сяо Чжань выглядел как человек, который долго не ел и не пил, и не двигался, и не вдыхал чистый воздух. А его глаза… Подернутые красной дымкой, сияющие от слез больше не были стеклянными, не были пустыми. В них дрожало что-то невыразимо сложное – усталость глубже океана, тихий ужас, ясность и… любовь.       Они молча смотрели друг на друга. Секунду. Две. Никто не смел пошевелиться, чтобы не разбить хрусталь этого мгновения. Первым выдохнул Сяо Чжань. Он нежно, почти невесомо коснулся пальцами тыльной стороны ладони Ван Ибо, лежавшей между ними на простыне. Не взял его руку в свою, а просто положил кончики пальцев на его костяшки, будто проверяя их на реальность.       - Он был так похож на тебя, - прошептал Сяо Чжань. Его голос не слушался, был хриплым, срывался. - Я перепутал. Я думал, что он – это ты. Все это время я думал, что это ты, поэтому там и оставался.       Слеза вырвалась из глаз и покатилась по впалой, бледной щеке, оставляя мокрую дорожку.       - Я знаю, - прошептал Ван Ибо, аккуратно касаясь щеки Сяо Чжаня и стирая эту одинокую слезу. – Я видел его. Я знаю…       - Он звал меня остаться, - горько выдохнул Сяо Чжань и слова, сбивчивые, непослушные, побежали из него неостановимым потоком. - У него было твоё лицо, Ибо. Твой голос. Твоя улыбка. Я… был уверен, что этот ты. Он был… спокойным или радостным, нежным или беззаботным – всегда таким, каким мне хотелось. Но он… не дышал. У него не билось сердце. Я понял это только тогда, когда появился ты. Я услышал твою боль. Понял её, она меня словно накрыла, и я испытал тот же страх, что испытывал ты. За мгновение, но я понял тогда, кто из вас настоящий. А ты, ты здесь, всё это время…       - Я испугался, Чжань-гэ. Я так за тебя испугался… - Ван Ибо не выдержал, сломал эту дистанцию в несколько сантиметров и притянул Сяо Чжаня к себе, для того чтобы кожей, рёбрами, своим колотящимся сердцем доказать: я здесь, я настоящий, я твой.       Сяо Чжань обвил его руками, впился пальцами в спину, спрятал лицо в изгибе шеи. И начал плакать, содрогаясь всем телом и будто выталкивая из себя ту чужеродную, ледяную пустоту, что поселилась в нём и так долго выдавала себя за безмятежный покой.       Ван Ибо что-то шептал – бессвязные слова утешения, обещания, его имя - и гладил по узкой спине, по волосам, прижимал к себе крепче, и они мочили слезами друг друга, потому что плакали вместе. Обо всём. О страхе, о беспомощности, об убегающем времени, о той тени, что едва не развела их навсегда по разным берегам.       Когда рыдания сменились тихими всхлипами, а затем и просто тяжелым, влажным дыханием, Ван Ибо отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Сяо Чжань поднял на него глаза: красные, опухшие, залитые слезами – самые прекрасные на свете глаза. В них больше не было ни паники, ни пустоты. Только усталость как после долгой дороги, и бесконечная, бездонная нежность.       - Я хочу есть, - пробормотал Сяо Чжань с виноватой улыбкой. – И пить. И в туалет, и мыться.       - Небо! Чжань-гэ, наконец-то, - простонал Ван Ибо и новая волна рыданий, теперь от сладкого, нелепого, всепоглощающего облегчения накатила на него. Он опять притянул его к себе, не в силах с ней справиться. – И есть, и пить! Конечно. Только… я так давно ничего не покупал, может что-то есть в холодильнике, я сейчас…       - Подожди, - Сяо Чжань теперь сам мягко попытался вывернуться из объятий, его ослабевшие, но упрямые ладони надавили Ван Ибо на грудь. - Но… ты же… не хочешь сказать, что не ел тоже? Ван Ибо, ты вообще человек?       - Человек. Однозначно, - решительно закивал головой он. - Я… ел что-то, наверное. Я не помню, как-то мне было не до себя. – Он улыбнулся, и эта улыбка была первой, по-настоящему живой с начала пережитого кошмара.       - Ты тощий стал, будто месяц не ел. Выглядишь, прямо сказать, не очень. А… сколько меня не было, а? Как долго ты жил в этом кошмаре? – вкрадчиво, явно боясь ответа, спросил Сяо Чжань.       Ван Ибо на мгновение закрыл глаза. Он навсегда теперь запомнит это число. И он не хотел бы, чтобы оно звучало. Пока оно было внутри, его можно было не принимать. Но Сяо Чжань хотел знать и имел на это полное право.       - Ну… два месяца двадцать семь дней, - тихо выдохнул он ему в висок, и цифра повисла в воздухе, такая обычная, но такая ужасающе бесконечная.       Сяо Чжань вздрогнул, как от удара.       - Два месяца двадцать семь дней … - эхом прошептал он.        – Ладно, хватит, - заторопился Ван Ибо, не давая Сяо Чжаню окунуться в ужас осознания. - Пойдем на кухню. Я пару дней назад заказывал какую-то доставку. Может не испортилось еще. Потом сядем в ванну. А потом в магазин поедем. И купим много-много еды, и вина, и цветов тебе купим, и будешь ты мне их рисовать.       Он встал, чуть пошатываясь от слабости и головокружения обошёл кровать и помог подняться Сяо Чжаню. Ноги у того не слушались, дрожали, будто забыли – каково это, держать вес тела. Едва он попытался шагнуть, как его повело в сторону, но Ван Ибо тут же, рефлекторно, подставил плечо и обхватил за спину, не давая упасть. Они стояли так несколько секунд, прижавшись друг к другу - два истощённых, дрожащих тела, держащих друг друга на плаву.       - О, у нас есть рис и свинина в кисло-сладком соусе. Даже вполне съедобная, судя по цифрам на упаковке, - первым делом Ван Ибо сунул голову в холодильник. Тот был почти пустым, лишь на стеклянной полке одиноко стояли две картонные коробочки доставки, да на дверце торчали несколько бутылок с холодным жасминовым чаем.       Старые часы почти неслышно отсчитывали время.       На кухонном столе лежал свернутый в трубочку пожелтевший листок, в котором была спрятана легенда о призраке, ворующем сны.       Он стал теперь памятью. Напоминанием о том, что мир без страха и боли, наверное, возможен. Но он никогда не будет настоящим.