Прости меня,Саша.

Проиграть в бою, к которому ты целенаправленно шел, игнорируя жизнь за пределами спортивного зала, — это как сорваться с последней ступени, уже взобравшись на крышу тридцатиэтажного здания. Секунда в прошлом — ты на грани своей самой грандиозной победы, статуса лучшей в своем деле. Миг в настоящем — и тебя отбрасывают на свалку как ненужный балласт. Позор для тренера, команды. И для тебя самой. Боль, разлившаяся пенящейся волной в душе, обволакивает каждую клеточку тела. Саша задыхается от невозможности заплакать. Ее руки судорожно трясутся, она не может ими управлять и несколько минут стоит как вкопанная, не в силах даже откинуть шлем и уже бесполезную саблю. В ушах звенит, и она слышит хруст собственного сердца — настолько четко, что кажется, будто прямо сейчас перед ее лицом кому-то разом переломали все кости. Ее бросает то в жар, то в холод, и это повторяется снова и снова, пока взволнованная Кира радостно не подбежит и не обнимет своего ненавистного учителя. Саша сердцем никак не реагирует на этот прилив нежности и благодарности. Безусловно, она гордится победой Киры, которая за короткое сближение двух девушек стала такой же желанной, как и ее собственная. К тому же новая «русская пантера» была наследием великой Покровской. Поэтому холодный ум выдавливает на лицо подобие кривой улыбки. Но боль в этом моменте поражает ее полностью, и гордиться искренне она будет потом — когда позор с ее растоптанного эго сойдет оползнем. Сейчас единственное, о чем она думает и что действительно вызывает эмоции, — ее испорченная карьера. Карьера, ради которой она поставила на кон всю свою жизнь: любовь, ценности, саму жизнь. Покровская знает: где-то в далекой России сейчас сидит ее Костя и с горечью готовит ободряющую речь, что-то вроде тошнотворного: «Главное — не победа, а участие». От таких мыслей становится еще хуже. Они — соль на рваную рану. Хочется сбежать от всех — Киры, тренера, камер, мужа. Она, используя остаток сил, терпит награждение, слова тренера, слезы счастья Киры. Она останется для всех холодной, плотно закрытой и полностью разбитой внутри. Все заканчивается. К ней лезут фотографы, журналисты, другие спортсменки. Сама Кира пытается пробиться сквозь толпу, чтобы еще раз кончиками пальцев дотронуться до учителя и передать ей свою искреннюю благодарность. Саша со сталью в голосе отгоняет от себя всех, желая наконец остаться в полном одиночестве и перебрать осколки своего сердца, как перебирают старые, испорченные временем фотографии. А ведь эти отброшенные прочь куски души и правда схожи со снимками: каждый из них отвечает за определенный фрагмент жизни, в котором она ничего не видела, лишь бы получить победу. Складывается чувство, что с закрытыми глазами она может увидеть каждый из них и детально детально  вспомнить свое прошлое. И сейчас она больше всего на свете хочет это сделать. В номере душно и громко. Телефон не переставая звонит. Саша выключает его и швыряет о стену; кажется, от него отлетают важные детали. Больше всего на свете она сейчас не хочет слышать привычно спокойный голос мужа и его «ты все равно молодец». Она срывает с себя одежду и заливается долгожданными слезами. Скатывается по стене и растекается по полу: потная, полуголая, сломанная. Она плачет не переставая, закусывает кожу, лишь бы соседи не услышали ее вой. Перебирает в голове свое прошлое, свои тренировки, свою цель, которая сейчас висит на шее у Киры. Кира. Боль, огонь и слезы. Саша судорожно пытается выбросить ее силуэт из головы и продолжить плакать над собой, пока глаза не выкатятся. Но не получается. Девушка прочно засела на подкорке и вытесняет приятно-колкие воспоминания. Кажется, в ее номер несколько раз стучали. Если бы Россия не находилась за тысячи километров отсюда, Покровская была бы уверена — Костя примчался утешить. Костя. От него тошнит еще хуже, чем от вкуса проигрыша. Его образ раздражает больше, чем вид ее медали на чужой шее. Она его не любит, и, кажется, не любила вовсе никогда. Она всегда питала к нему глубоко дружеские чувства и безмерно уважала его душу, характер и умение видеть в мире прекрасное. Но со временем это стало раздражать, дружба начала угасать, и единственное, что удерживало ее от заявления о разводе, — нехватка времени из-за тренировок, усталость и обычная привычка. Дверь она так никому и не открыла.И даже не поинтересовалась кто там. Когда сумерки спустились на чужую страну и в номере исчез свет, женщина судорожно открывает глаза и сразу же хватается за них. Они жутко болят, словно в них брызгали перцовым баллончиком. Она не поняла, как уснула. Спала ли вообще? В голове бесконечно прокручивались воспоминания о ведении боя: как бить, куда бить. Словно это ей еще раз когда-нибудь пригодится. Это был сон? Едкая шутка ее разума? Она горько смеется и решается выйти из номера. Проветриться. Ночь — ее никто не увидит в таком состоянии. Свежий воздух хоть чуточку успокоит. Добирается до крыши чудом, ведь впервые останавливается в этом отеле. Ее словно ведет невидимая красная нить к чему-то невероятно важному, и Саша первоначально даже не придает этому значения. Ну, идет и идет, главное, что никого рядом нет, кто бы мог напомнить о позорном проигрыше. Открытая площадка представляла собой сборище технических труб, наваленных коробок и непонятных построек; она явно не была предназначена для посетителей. Супер. Возможно, получится тут пробыть дольше и не рисковать потерять свое одиночество. Она медленно подходит к краю и бросает взгляд на расположенный внизу город, который все видит и слышит. Который до сих пор не спит и бурлит неугомонной жизнью, наполненной болью и радостью. Интересно, скольких разбитых спортсменов и других людей видел этот вид? Сколько слез развеял этот же ветер? В скольких стеклянных глазах отражался свет неизменных фонарей? Саша делает глубокий вдох, словно пытаясь перенять опыт прошлых людей, которые (она была уверена) точно так же стояли здесь поздно ночью, с опухшими глазами и разломанными мечтами. Она представляет на своем месте какого-нибудь малоизвестного актера, которому отказали в роли, или начинающую певицу, чей талант не оценили местные критики. Они ведь живут сейчас дальше, оставив весь травмирующий опыт тут, среди этих труб. Живут и радуются, несмотря на боль и отсутствие в моменте дальнейшего смысла. Несмотря на провал. Они продолжают жить, находят силы бороться дальше… Она еле заметно улыбается этой мысли, но легче ей не становится. Сердце все так же ноет, пока легкие наслаждаются свежестью ночи,а глаза любуются видом. — Здесь красиво, правда? Не зря Киру прозвали русской пантерой — вырывается из ночи, словно большая кошка из кустов. Саша напрягается и смахивает подступившие слезы, не отрываясь от вида города, словно он поможет ей. Младшая подходит все ближе, пока между ними не остается расстояние в вытянутую руку. — Ты следила за мной? — через плечо бросает старшая, постаравшись придать своему осипшему голосу уверенности. — Мм, наблюдала, — ее ответы вылетают без раздумий, словно каждый из них долго оттачивался перед зеркалом. Она заламывает руки за спину и выглядит непоколебимо: собранные волосы, губы тонкой полоской, устремленные вдаль глаза. Она молчит, выжидая ответа, и только раздирание ногтями пальцев выдает ее напряжение. — Зачем? — вновь вопрос через плечо. Она боится посмотреть на чужой силуэт, боится сорваться от подступившей боли. Понимает, что лучшим выходом будет собраться, проскользнуть через младшую и перечеркнуть всю их заразившуюся связь. Но сделать решающий шаг она не в силах. — Ты быстро ушла, а я хотела поговорить. Эти слова врезаются пулей в плоть Саши, они выдавливают слезы и силой заставляют повернуться. — Зачем? — весь ее слабый вид буквально кричал: «Отстань от меня, и без тебя тошно», и Кира словно читала это в чужих глазах. Она расправила руки вдоль тела и сократила расстояние так, что им было слышно дыхание друг друга. — Извиниться хотела, — вся ее сдержанность улетучивается при виде трясущихся губ. Она вблизи рассматривает лицо Саши, тяжело дышит и будто пытается выдавить из себя что-то очень неуместное, но крайне важное для них обеих. — Победа честная, — тяжело выдыхает Саша, и с глаз капают первые слезы. — Тебе не за что извиняться. — По счету — да. По справедливости — нет, — почти шепчет Кира и силой сдерживает себя, чтобы не собрать пальцами слезы со щек. — Если бы не ты, я бы эту Олимпиаду смотрела по телевизору. Их поза меняется: Кира делает шаг и становится спиной к панораме города, Саша вынуждена развернуться к ней. Сейчас между ними чуть большее расстояние, которое не мешает им чувствовать дыхание друг друга на собственной коже. — Если бы не я, ты бы блестела еще лучше. — Я обезьянка, — еле заметно улыбается Кира. — Брось, — она хочет сказать про Гаврилова плохо. Сил нет. Вместо слов — тяжелый выдох. — Если тебе важно, извинения приняты. Могу уйти? — Дальше в номер изводить себя? — Сашу словно шпагой ударили по обнаженному телу. Ее глаза темнеют и наполняются кровью, от чего у Киры пробегает холодок по коже. Она тут же хочет извиниться, и ее губы уже застывают полуоткрытыми, как вдруг Покровская резко разворачивается и пытается убежать. Младшая срывается с места как ошпаренная, хватает чужую руку и силой разворачивает старшую. — Прости. Прости. Прости, — она непривычно тараторит. Мысли путаются. Руки трясутся. Она не хотела. Она больше всего не хотела сейчас ее обидеть. Она больше всего на свете не хотела сейчас видеть ее слезы. Если бы была такая возможность, Кира бы перечеркнула свою победу из истории, наплевав на собственное к ней стремление. Ей такая победа не нужна, даже если она была честной с точки зрения всех судей мира. — Прошу, услышь, — Саша молчит, и было видно, что все ее силы направлены на сдерживание внутренней боли, которая прорывается через кожу. Она буквально горит огнем, и Кира, наплевав на здравый смысл, хватает ладонями ее щеки и прижимается своим лбом к ее. — Знаешь, почему я поддавалась в начале? Знаешь, почему я терпела твои издевательства надо мной? Знаешь, почему сломя голову бежала к тебе? Знаешь, почему я пришла к тебе тогда, оборванная и пьяная? Всему виной ты. Гребанная Александра Покровская, выбившая из моей головы все спортивные стремления. Единственное, чего я хотела от спорта — тебя. Победить тебя, быть лучше тебя, стать частью тебя. Доказать тебе, что я лучше. Только тебе, Саша. Твоя гребаная обезьянка хотела, нет, она жаждала тебя. Только тебя, Саша, — последние слова были произнесены с невероятной силой, как будто их выдирали из глубины души. Кира бы продолжила, ей много чего хотелось сказать: про гляделки в душе, про зависимость от чужого образа. Но ее перебили. Грубым и бестактным поцелуем. Он был сильным и напористым. Зубы кусали мягкие, податливые губы до крови так, что ее привкус оставался железом на языке. Они цеплялись друг за друга руками в попытках устоять на ногах. Они чувствовали, как от пальцев остаются красные следы, но даже не пытались остановиться. Продолжали ласкать языком кожу вокруг рта, пытаясь таким образом передать душевное состояние. Они скулили от болезненных укусов, но не останавливались. Кира первая перешла на губы, продолжая этим жестом объяснять свое странное поведение. Ее руки с силой пантеры вжимали взрослое тело в свои молодые губы. Ее язык скользил по коже, проходя по несколько раз вверх и вниз, несколько раз доходил до рта и страстно вылизывал скопившиеся вновь слезы. Было слишком трудно удержать друг друга, и невозможно разорвать поцелуй. Словно если одна из них это сделает — они больше никогда не заговорят. Это была их возможность, их попытка рассказать друг другу то, до чего не доходили слова. Саша, находившаяся до этого на грани морального истощения, передавала в своих действиях необъяснимое желание властвовать над своей победительницей. Она резво брала инициативу в свои руки, благодаря бога за то, что Кира оказалась сильнее. Сжимала пальцами все, до чего могла дотронуться. И в момент, когда губы Киры вновь возвращались, чтобы пройтись языком по лицу старшей, Саша грубо оторвала ее от себя, хищно посмотрела в чужие глаза, полные мольбы продолжить начатое. — Не играй со мной, — голос, сбивчивый и хриплый от недавней истерики, но обретший былую сталь, залезал под кожу младшей и вынуждал ее стонать. — Я хотела этого сделать, когда ты бесцеремонно лапала мое тело. Там, в раздевалке. И всегда хотела после, ровно так же, как всю жизнь мечтала колесить по соревнованиям. Кира рвется продолжать, как рвется напасть на добычу хищная кошка, она рыскает глазами по чужому лицу и трусливо замирает при виде еще большего хищного взгляда, полного боли. Сейчас русская пантера — далеко не миловидная девушка с дредами, а свирепая блондинка. — Не веришь? Объясни тогда, зачем я пришла сюда и страстно кусаю твои губы, — она срывается и целует ее еще раз. Сильнее прежнего. Кира была прижата к хозяйственной пристройке, маленькой квадратной будке, грубым, резким движением. Из ее легких вырывался уже болезненный стон, но вместо того чтобы отстраниться, она только сильнее вжалась в нее и начала руками сдирать одежду. Ей нравилась грубость Саши. Ее четкие движения и сковывающие кожу пальцы. Ее напористые поцелуи и сбившееся дыхание. И самое главное — ее власть. Под ней Кира чувствовала, как между ног разливается желание и сковывает низ живота. Ощущала, как готова была биться в агонии и плакать, лишь бы добиться еще одного поцелуя или касания по коже. Все ее тело горело и пульсировало, жаждая лишь одного, лишь одну. Ее несносный характер распластался красным ковром, по которому Покровская может ходить сколько хочет. Она так давно мечтала об этих поцелуях, этой грубости и об взгляде ее глаз, которые простреливают душу одним махом ресниц. Каждый раз, смотря на Сашу в зале, в темном салоне дорогой машины, в домашнем халате на голое тело, в голове Киры взрывались разрывающие коктейли Молотова. Она становилась злее от невозможности испытать на себе ее губы. Она становилась ранимее от возникшей привязанности. Так не было ни с кем и никогда. Каждый секс с мужчиной проходил вяло, скучно. Кира получала лишь физическое наслаждение и никакой эмоциональной привязанности, от чего интим превращался из акта высшего удовлетворения в банальное удовольствие потребностей. Даже с журналистом было весело, интересно, но никогда не желанно. Покровская резко отстраняется и заглядывает в глаза младшей, словно ища ответы на свои вопросы. Было видно: злость, возникшая от поражения, боролась с чем-то светлым и теплым, что заставило женщину приехать тогда к Кире и вытащить ее на Олимпиаду. Также было видно ее метания, и Егорова схватила это мгновенно, ее лицо переменилось: стало увереннее и серьезнее. — Пожалуйста, Саш, не думай ты сейчас об этом, — под «этим» она подразумевала разницу в возрасте. — Лучше продолжи вспоминать, как я забрала твою победу. Знает, куда бить. Получает свое. Молодое тело вжалось в Покровскую. Руки обвивали шею, пока чужие пальцы ласкали обнаженную кожу. Лучше всего было бы отправиться в номер и нормально лечь, а не терпеть боль в ногах, но ни одна из девушек не могла себе позволить такой роскоши, как разорвать нежные объятия, которые напоминали светлое небо после шторма. Они не переживали о том, что сюда может кто-то войти, думали только друг о друге. — Я так давно мечтала об этом, Саш, — шепчет Кира в чужое ухо, покусывая его мочку. — Каждую ночь с нашего знакомства, я говорить-то с тобой боялась, потому что могла выпалить чего не стоит. Саша подхватывает ее тело сильными руками и прислоняет к себе ее лицо. Ничего не говорит, только смотрит и нежно улыбается. — Я всю себя убила ради этой победы, — вновь о грустном начинает говорить Саша, но Киру это не смущает, она, наоборот, берет в руки чужие щеки и нежно целует. — Я не замечала этого, я ничего не замечала, — с глаз капают слезы. — Ничего страшного. Думаю, после этого заметила, — улыбается Кира и целует еще раз. — Ты овладела победительницей Олимпиады, что может быть лучше? Практически опустила на колени саму русскую пантеру. Саша еле заметно улыбнулась в ответ. Вся ее сила, власть улетучились с возвращением мыслей, этих ужасных, сковывающих мыслей, от которых тело предательски дрожало. Ей хотелось только вот так, как маленький ребенок, прижиматься к чужой коже и плакать, чтобы по спине нежно гладили. В чертах Киры постепенно начинали расплываться прежние сашины установки, и она перестает в ней видеть врага и ученицу. В них вырисовывается нечто новое, приятное и манящее. К ее губам хочется прикасаться снова и снова, плечи — сжимать в длительных объятиях, зарываясь в ее волосы, а в ее руки — вываливать всю ноющую боль наружу. Как только солнце поднимется над городом, все в их жизнях станет труднее. Саше придется кардинально перестраивать свою жизнь и учиться жить без гигантской части своего сердца. Все ее установки и ценности падут, оставляя после себя вмятины. Помимо всего этого, она будет вынуждена разбираться с чувствами к Кире, которые повлекут за собой еще большие изменения. Сама же Кира не сможет больше скрывать в себе вспыхнувшие чувства, она будет учиться с ними жить и управлять ими, превращая слабость в достоинство. Но это потом, это все будет как минимум через час. Сейчас они вправе ухватывать последние кусочки спокойствия и безмятежности, бесцельно целовать друг друга и мило улыбаться.