your marginal deity

Краем уха слушая текст молитвы, которую зачитывала матушка, Рюноске сидел за столом, прижав друг к другу открытые ладони с ледяными пальцами. Стрелка на циферблате медленно перваливала за семь утра. Даже тиканье часов слушать было интереснее — Акутагава просто не понимал, зачем столько времени его жизни уходят на бесполезные слова в пустоту. Парень не был уверен, что тот, к кому они обращаются, вообще существует. Матушка всегда говорила, что он её слышит, она это «чувствует всем своим естеством», но такие громкие слова заставляли лишь закатывать глаза, снова и снова покорно складывая руки и нехотя бубня под нос молитвы — его никогда не учили, что можно жить как-то иначе. Первое января. Снежные хлопья медленно кружили по воздуху в свете фонаря, падая на плечи милого пальто Хигучи. Они таяли на шее, заставляя ёжиться — всё-таки стоило надеть шарф — и задувались холодным ветром под полы одежды. Акутагава с друзьями всей компанией выбрались из дома с утра пораньше, чтобы заглянуть в храм и помолиться за здоровье, удачу на экзаменах и прочую ерунду — ну и, конечно, загадать желание. Ичиё как-то смущённо косилась на него, держа в руках деревянную дощечку, на что Рюноске лишь отвёл взгляд — проще было делать вид, что он ничего не замечает, чем разбираться с девичьей ерундой. — Мы быстро! — блондинка машет рукой напоследок и вместе с остальными ребятами скрывается в храме. Каждый год повторялось одно и то же. Каждый год он оставался на улице, как побитая собака, пока его друзья веселились, загадывая свои желания и делясь секретами где-то там, в стенах обитания богов. Чужих богов. Рюноске никогда не мог происединиться к ним, потому что родители запрещали ему даже приближаться к синтоистским храмам и лишь постоянно ворчали на этом общем помешательстве «неверных». Акутагава не спорил. Не спорил, но не понимал, как же так вышло, что так много человек — почти вся страна! — глупые и ничего не понимающие идиоты, и только его семья точно знает, как нужно жить и в кого верить. — Почему вообще нужно в кого-то верить? — вопрос вырвался изо рта сам собой вместе с клубом горячего пара. Рюноске уже совсем продрог, обнимая себя двумя руками и, не зная, чем себя занять, огляделся вокруг. Красные колонны, украшенные праздничными фонариками, возвышались над землёй, слегка припорошенные снегом. Храмы всегда казались Рюноске чем-то по-возвышенному красивым — величественные столбы, укрытые изящной крышей, спрятанные резными ставнями от его глаз внутренности... Ему всегда было интересно, как же там внутри, но спрашивать у бывавших там он не рисковал — наверное просто боялся, что его интерес окажется слишком непринадлежащим их миру с фонариками и дощечками. Ему оставалось только догадываться, как пахнет там, за чуть приоткрытыми воротами, пока все, кого он знал, загадывают желания и молятся за собственное благополучие — кто знает, может именно потому, что за его здоровье ещё никто не замолвил словечко, его то и дело одолевают эти хрипы и кашли, часто заканчивающиеся кровавым месивом в ванной? Взгляд скользнул дальше, по деревьям и соседним зданиям, пока внезапно не остановился. Акутагава совершенно не ожидал, что в своём одиночестве будет... не один? На противоположной стороне улицы стояла фигура. Высокий шатен, кожу которого во всех не скрытых за одеждой местах, кроме лица, покрывали слои белоснежных бинтов... Но что-то в этой фигуре было странное. Неестественное. Казалось, он просто стоит, как и Рюноске, разглядывая окружение, но что-то в его взгляде, позе и наклоне головы выдавало в нём... что-то не принадлежащее. Не принадлежащее этому миру в целом. И только в тот момент, когда этот человек... О, нет. Это был не человек. В тот момент, когда их взгляды пересеклись, Акутагава понял, что это нечто иное. Это существо всего лишь взглянуло на него своими янтарными глазами, а Рюноске, кажется, разучился дышать. Всё его тело покрылось мелкими мурашками; звуки улицы приглушишись, уступая стуку пульса в ушах, а кислород вокруг исчез, словно превращаясь в тягучий мёд, заливающий лёгкие. Он не видел свечения, не видел нимба или крыльев, но, глядя на силуэт перед собой, был уверен, что перед ним ничто иное как Бог, в самом прямом и единственном понимании этого слова — даже время вокруг фигуры текло совсем иначе. И Акутагава понял. Наконец-то понял, о каком «естестве» говорила мать, ведь сейчас всё оно, целиком и полностью, было вырвано из его груди и безраздельно принадлежало только фигуре в бинтах на противоположной стороне улицы. Но это было чудовищное, переворачивающее всё с ног на голову озарение. Потому что то, что сейчас завладело всем его существом, было не Богом матери. Не тем, чьи имена он покорно бубнил с ледяными пальцами. И уж тем более — не тем, к кому в этот миг обращались за благополучием его друзья за красными воротами. Перед ним стоял другой Бог. Совершенно иной, незнакомый, не имеющий имени. — Рю! — звонкий девичий голос разрезал тишину. Впервые с того момента, как Акутагава увидел Его, он наконец-то сделал вдох, чувствуя, как кружится голова. — Что с тобой? Ты белый, как мел. — Я... Рюноске тут же метнул взгляд обратно, туда, где всего секунду назад стоял Он, но наткнулся лишь на пустую улицу и мерно спускающийся на землю снег. Оглядевшись, он не заметил даже края одежды, скрывающегося за углом, но тут же поморщился — конечно не заметил, Он же Бог. Он просто исчез. На выжидающий взволнованный взгляд девушки Рюноске не отвечает. Он лишь чувствует остатки мурашек на коже и чётко осознаёт: он не имеет ни малейшего права рассказывать кому-либо о случившемся. —...досмерти замёрз! Вам не нужно столько здоровья, сколько вы там себе нажелали, — он откашливается в кулак и делает шаг. Но прежде чем скрыться за поворотом, в последний раз беспомощно оглядывается, в надежде увидеть мельтешение белых бинтов хотя бы краем глаза. Улица по-прежнему пуста. Возвращение домой не помогло. Сколько Рюноске ни пытался отвлечься на учёбу или другие дела, мысли снова и снова возвращались к тому существу, встреченному возле храма. Акутагава ел, учился, ложился и просыпался с одними и теми же вопросами в голове: кто Он? может ли он... встретится с Ним снова? Ежедневные молитвы стали настоящим адом, ведь сколько он ни пытался думать о нужном боге, мысли сами собой ускользали, обращаясь к фигуре в бинтах. Рюноске шептал пересохшими губами молитвы, просьбы и покаяния, впервые в своей жизни чувствуя, что они улетают не в пустоту. Что его слышат. Но как же он может молиться, если не знает, чьё имя должно быть у него на губах? — А где Рюноске? Время близилось к десяти вечера, а сын дома так и не появлялся, и Акутагава-старший, как его отец, конечно забеспокоился о ребёнке. Мать лишь покачала головой. — Он в библиотеке. Каждый день там засиживается с целыми горами книг. И все по религии, — она даже смахивает счастливую слезу. Их непутёвый ребёнок наконец-то взялся за ум и заинтересовался верой, от которой столько лет воротил нос... И Рюноске действительно словно стал одержим: каждую свободную минуту он проводил за книгами. Читал, делал заметки, изучал, искал. Только интересовался он совершенно не тем, о чём подумали его родители. Всё, чего желал Акутагава — хотя бы упоминание божества, обёрнутого бинтами. Хотя бы вскольз. Малейшее подтверждение, что Он существует... В этот день как на зло отключили электричество. Но Рюноске не торопился домой: он открыл очередную книгу, пробегаясь взглядом по содержанию, но кроме череды имён, которые видел впервые, интересного там не нашёл. Свеча отбрасывала безголовую тень на соседнюю стенку, у которой в стопке лежали бесконечные заметки: цвет волос, рост, телосложение — всё, что хоть немного напоминало Его. Акутагава читает очередной текст. «Маргинальное божество, дух пограничных состояний. В отличие от богов смерти, непосредственно забирающих жизнь, считается покровителем состояния «предельной готовности». Его явление связывают не с актом кончины, а с моментом, когда живое существо достигает пика своей экзистенциальной выразительности, стоя одной ногой по ту сторону бытия. Он не вызывает смерть — он является её знатоком и ценителем. Описывается как высокий молодой мужчина с каштановыми волосами и янтарно-карими глазами. Отличительный и практически единственный атрибут — белые бинты, покрывающие тело. Иногда изображается с лёгкой, отстранённой улыбкой. Бинты трактуются по-разному: как символ погребальных пелен, как признак собственных вечных ран или как метафора искусственной формы, сдерживающей внутреннюю пустоту. Согласно разрозненным свидетельствам, является спонтанно и без призыва.» А ниже цитата: (запись из дневника неизвестного врача, 1798 г.): «...сегодня видел странное. У постели Сато-сана, того, что умирает от гниения в лёгких, стояла... фигура. Высокий, в бинтах, как после страшного пожара. Не родственник, не священник. Стоял и смотрел. Не с состраданием, а... с интересом. Как на редкую бабочку под стеклом. Сато-сан, обычно метавшийся в жару, вдруг успокоился, встретился с ним взглядом и... улыбнулся. Этого я понять не могу. А утром его не стало. Сиделка сказала, что умер он с той же улыбкой. Назвала это «милостью божьей». Но я помню того «зрителя». Это была не милость. Это был отбор.» Взгляд Рюноске снова и снова бегал по строчкам. Высокий рост. Янтарные глаза. Бинты. Является к тем, кто близок к смерти. К горлу тут же подполз мерзкий кашель, сдержать который не удалось. Акутагава опустил взгляд на кровавый сгусток на ладони, а после метнул его обратно на страницы книги в поисках имени. Пульс застучал в ушах. Это имя сорвалось с губ не как признание, а как молитва. Ощущение принадлежности тут же окутало всё тело парня, а в затылке засвербило чёткое понимание: он не один. Он больше не чувствует себя потерянным в этом большом мире, полным людей, верящих в несуществующее. Он почувствовал, что единственный приблизился к истине. — Дазай Осаму. В полумраке библиотеки не было ни единого звука. Рюноске не услышал — почувствовал ухмылку за своей спиной. Кажется, его услышали.