purple rain

‎— Я всё время думаю, что пошло не так и когда. Ты ведь не против, если я немного вспомню прошлое? — Льюис шумно выдохнул, пытаясь собраться с мыслями, роящимися в голове назойливыми пчёлами. — Звучу как старый дед, признаюсь, только давай без твоих колких шуток. Ты ведь помнишь наш первый заезд в картинге? В одной команде. О Боги, как я тебе завидовал: твой отец чемпион, титулованный гонщик Формулы-1, а у меня за спиной только дерзость и желание показать себя. Честно, мне казалось, что такой, как ты, никогда не станет общаться с таким, как я. Но ты стал. И мы сблизились настолько, что, мне казалось, вот-вот и наши сердца сольются воедино. Нет, не сольются, скорее схлопнутся и весь мир об этом узнает. Взрывная волна пройдется от Италии до всех уголков мира. ‎Помню, как мы делили одни номера на двоих, разносили там все в щепки и тогда, в Греции, я понял, насколько я влюблен. Смущался, как маленькая школьница, тупил, путался в ногах, а ты оставался таким же: золотой мальчик, гордость семьи, вечно такой белоснежный и благородный. Никогда не будешь моим. Но ты опять сломал все мои ожидания. И Дино так орал на нас за тот погром, но мне было все равно — я был счастливее всех на земле. Ты ведь тоже? Я уверен, что тоже... ‎Льюису казалось, что если он замолчит, тревожная тишина, впервые ставшая такой громкой, просто раздавит их обоих. ‎— Там же, в Греции, когда мы, наконец, затихли, усевшись на полу среди перевернутых стульев и сорванных штор, воздух между нами внезапно стал каким-то наэлектризованным. Я помню, как тяжело ты дышал после нашей потасовки, как твоя белая футболка прилипла к ключицам. Я всё еще смеялся, пытаясь что-то сказать, но ты вдруг замолчал и посмотрел на меня так, будто видел впервые. ‎Это был ты. Всегда ты — тот, кто просчитывает каждый поворот, — и в тот раз ты тоже не сомневался. Ты просто подался вперед и коснулся своими пальцами моего подбородка, заставляя меня замолчать. Твой первый поцелуй был со вкусом адреналина и того самого страха, который мы обычно испытывали только перед стартом. Ты первый поцеловал меня, Нико. Так осторожно, словно я был не твоим напарником, а чем-то хрупким, что могло рассыпаться от одного неверного движения. ‎Я помню, как мои пальцы запутались в твоих светлых волосах, как я пытался притянуть тебя ближе, боясь, что это просто галлюцинация от усталости. Но ты был настоящим, с смешно покрасневшими от смущения ушами — они всегда краснеют, когда ты врёшь или смущаешься, я любил это. Тёплым, живым, пахнущим солнцем и тем самым отельным мылом. Тогда, в том разгромленном номере, ты разрушил не только мебель — ты разрушил всё моё представление о том, кем мы можем быть друг для друга. ‎ ‎Хэмилтон подошёл к окну, вглядываясь в темные улочки Монако. Куда-то, скорее даже за горизонт, где осталась их прекрасная история любви, которая всегда казалась ему идеальной. Казалась. Только сейчас Льюис начал осознавать, что она была настолько же нежна, сколько и нездорова. В постоянной гонке между собой они разрушали всё: кто быстрее добежит до пиццерии (в последний раз это был Нико, он проворнее), кто первый уничтожит этот круг Маргариты (конечно, Льюис), кто первый приедет в картинге (и тут победил Льюис), кто первый возьмёт за руку (Нико), кто поцелует (спасибо за это, Нико), кто первый оставит ярко алую отметку на разгорячённой шее (1:1, они так и не смогли понять). Соревнование прослеживалось везде. Но драки всегда заканчивались нежностью, заботой и страстью. Всегда? Ну, обычно. Обычно заканчивались. А потом почему-то перестали. ‎ ‎— Вот блять. Ты впервые молчишь так долго, обычно ты перебиваешь меня уже на первой минуте. Я думаю, я мог бы к этому привыкнуть. — Льюис хмыкнул, присаживаясь рядом, лишь мельком скользя взглядом по лицу своего собеседника. Нико выглядел жутко хмурым. — Мы всегда мечтали попасть в одну команду в Формуле-1. И ведь попали! И в какую прекрасную эру: машина хорошая, весь процесс налажен, мы можем спокойно ездить вместе. Почему-то никто не предупредил, что титул только один и разделить его на двоих нельзя. Возможно, это мне следовало бы уступить. Выбрать нас, ведь это все равно общая победа, но я был ослеплён, словил кураж, я знаю, что ты понимаешь о чем я. ‎Ты ведь всегда понимал, был рядом, был самым лучшим из всех, и меня это восхищало, пьянило, дурманило. А затем я с чего-то решил, что это высокомерие, двуличие, что это всё не имеет никакого смысла и только мешает моей карьере. Мне нравилось, как мы спорим, я считал это милой частью нашей жизни, ведь она всегда приводила к хорошему. А потом хорошего не стало, остались только споры и вечная ругань. Ты начал меня раздражать. Ты был невыносим. Раньше мне нравилось, насколько ты собран во время брифингов, как усердно изучаешь телеметрию, как едешь лучшие круги. Мне нравилось, как твой голос звучит на других языках, пусть я даже их не понимал, а потом ты решил использовать это всё против меня. Я считал тебя помехой. А оказалось, что во мне все это время говорит собственный эгоизм и мешает-то именно он. Тогда в картинге, я думал, что можно быть соперниками и оставаться влюблёнными, оставаться близкими и быть лучшими друзьями друг для друга. Что вся эта история, про то, что соперничество и ненависть на трассе начинает просачиваться и во вне. Но лучи серебряных стрел начали давить. И я видел, как ты перестал улыбаться, как вздрагиваешь каждый раз, когда я вхожу в комнату, ты перестал делить со мной кровать, постоянно пропадал в бумагах и стратегиях. И внезапно я понял, что я делаю то же самое. Тогда, в Японии, я видел, как ты смотрел на меня, и насколько был холоден твой взгляд. Ты тогда бросил мне в лицо: «Ты любишь только себя, Льюис». Всего пять слов, но они ударили больнее, чем любой проигранный заезд. Я был взбешён, не понимал, почему ты не можешь просто порадоваться за того, кого любишь. Но теперь, глядя на тебя, я понимаю — я ведь и сам не мог. Наверное, надо было откинуть эго, амбиции и просто... поговорить. Мы ещё можем поговорить? ‎ ‎Британец замолчал, опустил взгляд на повреждённые от стресса кутикулы и ногти, которые он нещадно терзал и сейчас. Прежний Нико точно дал бы ему по рукам за такое, но, видно, не сейчас. ‎ ‎— Я всё жду, что ты скажешь: «Перестань, Льюис, это выглядит жалко». Ты всегда ненавидел слабость. Особенно мою. Наверное, поэтому в Испании я решил идти до конца. ‎В то утро в Барселоне солнце палило так нещадно, будто решило выжечь всё, что между нами осталось. Я видел тебя в моторхоуме перед стартом. Ты стоял ко мне спиной, застегивая комбинезон, и я на секунду замер, глядя на твои лопатки. Хотел подойти, коснуться, просто сказать... не знаю, что. Наверное, что те слова в Японии до сих пор садднят где-то под ребрами. Но ты не обернулся. Ты надел шлем, опустил визор, и между нами снова выросла эта стена из карбона и профессиональной вежливости. ‎Я помню старт. Помню, как адреналин ударил в виски, выбивая из головы все мысли, кроме одной: я должен быть первым. Любой ценой. Даже если цена — ты. ‎В третьем повороте я увидел щель. Крошечный просвет, в который я бросил машину, зная, что ты меня не ждешь. Я видел, как ты начал закрывать калитку. Я видел, что места нет. Мой палец лежал на кнопке обгона, и в голове пульсировало твое: «Ты любишь только себя, Льюис». ‎«Хорошо», — подумал я тогда. — «Смотри, как я себя люблю». ‎Я не нажал на тормоз. Я просто ждал, что ты, как всегда, просчитаешь риски и подвинешься. Ты ведь умный, Нико. Ты ведь всегда был тем, кто бережет нас. Но в тот день ты решил стоять до конца. ‎Звук удара был не таким, как я представлял. Не взрыв. Скорее глухой, тошнотворный скрежет, будто кто-то ломает кости гигантскому зверю. Меня швырнуло в сторону, мир перевернулся, превратившись в месиво из синего неба и серого гравия. А потом наступила тишина. Самая страшная тишина в моей жизни. ‎Я кричал в радио, Нико. Я орал твое имя так, что сорвал голос, надеясь услышать хоть одно твое едкое ругательство. Но в наушниках был только статический шум. Белый шум, за которым скрывалась пустота. ‎ ‎Льюис медленно поднялся с кресла. Его ноги казались налитыми свинцом. Он в последний раз посмотрел на неподвижный силуэт, скрытый за нагромождением аппаратуры, которую он старался не замечать всё это время. Мерное, механическое дыхание прибора ИВЛ больше не напоминало шум мотора. Оно напоминало приговор. ‎ ‎— Прости, что я так и не научился уступать, — прошептал Льюис, задержав руку на дверной ручке. Он помедлил, словно борясь с желанием вернуться и снова сесть в то неудобное кресло. — Мне правда жаль, Нико. За всё. За тот поворот, за Японию, за то, что мы стали друг другу чужими. Давай просто… поскорее приходи в себя, ладно? Нам ещё столько всего нужно обсудить. Нам нужно всё это проговорить до конца, без шлемов и без камер. Слышишь? Я буду ждать. ‎ ‎Льюис вышел в коридор, не оборачиваясь. Он ничего больше не видел и не слышал. Не слышал, как за его спиной дежурная медсестра испуганно вскрикнула, глядя на мониторы, и как в тишине госпиталя раздался длинный, непрерывный сигнал. ‎Он вышел на парковку, вдыхая ночной воздух Монако, который теперь казался ему лишённым кислорода. Льюис посмотрел на экран телефона. ‎ ‎Он умер в 22:13, а с ним умер и я.