Что может случится в клубе?

Фанфик ведётся от лица Джейн. Ещё раз повторю, от персонажей беру лишь внешность!

***

Ветер, пахнущий нагретым за день асфальтом, придорожной пылью и далеким запахом соснового бора, трепал мои волосы, которые я намеренно не убирала в хвост. Я сидела на пассажирском сидении старого «Форда» Макс, мое колено почти касалось рычага коробки передач. «Почти» — потому что я специально оставила между нами эти два сантиметра воздуха, наполненных напряжением. Вечерело. Небо над Хоукинсом из синего превратилось в расплавленное золото, а затем в глубокий индиго, куда одна за другой вкручивались тусклые звезды. Сама идея возникла спонтанно, как пузырь воздуха, всплывающий из темноты. Мы сидели на крыше ее гаража, пили теплую колу из банок и смотрели, как гаснет день. Говорили ни о чем: о надоевшей летней работе (я — в видеопрокате, она помогала механику), о музыке, о том, как задыхаешься в этом городе, где каждый квадратный метр тротуара протоптан с детства. — Слышала про «Индиану»? — спросила Макс, не глядя на меня, а смотря куда-то в сторону шоссе, уводящего из города. Слышала, конечно. Все в округе слышали. Заброшенный склад на выезде, который превратили в клуб. Молва рисовала его то пристанищем сатанистов, то местом, где продают наркотики из-под полы, то просто точкой, где тусуются те, кому за восемнадцать, или те, кто выглядит так, будто им могло бы быть за восемнадцать. Место без прошлого, без правил, просто бетонная коробка с музыкой. — Хочешь проверить? — ее вопрос повис в воздухе. Она наконец повернула голову. В последних лучах заката ее рыжие волосы горели, как медный провод под напряжением, а глаза, такие зеленые и насмешливые, смотрели на меня с вызовом. Вызовом и обещанием. Мое сердце сделало в груди что-то странное, утяжеленное и сладкое, как переспелый плод. — А нас пустят? — спросила я, пытаясь звучать скептично, хотя внутри уже все пело от «да». Макс усмехнулась, и эта усмешка растянула ее губы, обнажив острый клык. — Пустят, — сказала она просто, и в ее тоне была такая уверенность, что сомнения растворились. Она всегда была такой. Не спрашивала «можно ли», а решала, что «будет так». Час спустя я стояла перед зеркалом в своей комнате, ощущая, как дрожат кончики пальцев. Я выбрала то, что никогда бы не надела просто так: короткую черную юбку из искусственной кожи, которая едва прикрывала бедра, и простой черный топ на тонких бретельках. Моя кожа, обычно бледная, казалась в этом контрасте фарфоровой, почти сияющей. Я нанесла тушь ресницы, чуть больше, чем обычно, и темную помаду на губы, отчего мое отражение стало чужим, загадочным, взрослым. Я была Джейн, но сегодня вечером я была Оди — девушкой, родившейся в время загадывания желаний, и сегодня у меня было только одно. Когда я вышла на улицу, где уже ждала ее машина с работающим двигателем, Макс присвистнула — коротко, низко, по-волчьи. Она вышла из машины, облокотившись на дверцу. На ней были те самые черные джинсы, облегающие каждую линию ее длинных ног, словно вторая кожа, и черный топ, который не просто оставлял открытым живот, а был с глубоким вырезом на спине, который я увидела, когда она развернулась, чтобы открыть мне дверь. Ее рыжие волосы были собраны в высокий, нарочито небрежный хвост, от которого на загорелую шею спадали выбившиеся пряди. От нее пахло чем-то дерзким и горьковато-сладким — ее духами с нотками табака, кожи и чего-то неуловимого, чисто максовского. — Выглядишь… опасно, — сказала она, ее глаза медленно, как раскаленный мед, проползли по мне от макушки до открытых щиколоток. Этот взгляд был почти осязаемым прикосновением. — Ты тоже, — выдохнула я, садясь в машину, и наш взгляды встретились снова, и в этой тишине, под тарахтенье двигателя, что-то щелкнуло, встало на место. Дорога была темным туннелем, разрываемым лучами фар. Музыка из ее кассетника — что-то громкое, гитарное, бунтарское — заполняла салон, делая ненужными слова. Я смотрела на ее профиль: на сосредоточенное лицо, на руку, лежащую на рычаге КПП, на тонкие серебряные кольца на пальцах. Иногда она переключала передачу, и ее костяшки касались моего колена. Случайно? Я не была уверена. С каждым разом это легкое касание оставляло на моей коже жгучую точку, которая медленно расползалась по всему телу. «Индиана» предстала перед нами внезапно: громада ржавого металла и бетона, из глубин которой доносился не столько звук музыки, сколько ее вибрация, низкочастотный гул, входящий в резонанс с грудной клеткой. Парковка была забита подержанными машинами и мотоциклами. Возле входа, освещенного мигающей неоновой вывеской, стояли несколько фигур, курили, смеялись. Макс выпрямила плечи, ее выражение лица стало отстраненным, почти надменным. Она взяла меня за руку — не за пальцы, а за запястье, твердым, владеющим жестом — и повела к двери. Ее прикосновение было прохладным, но от него по моей руке побежали мурашки. Вышибала, огромный мужчина с бородой и равнодушными глазами, бросил на нас беглый взгляд. Макс даже не замедлила шаг, просто кивнула ему, как старому знакомому, и протолкнула меня вперед, в открытую пасть клуба. И мы вошли. Звук обрушился на нас, как физическая стена. Это был не просто шум — это была плотная, почти жидкая субстанция из басов, гитарных рифов и синтезаторов. Воздух был густым, его можно было почти жевать: пар от тел, сигаретный дым, запах дешевого парфюма, пива и пота. Стробоскопы выхватывали из темноты обрывки лиц, движущихся тел, блеск потной кожи, отсветы в глазах. Мир сузился до этого танцпола-воронки, до пульсирующего сердца из бетона и неона. Макс, не выпуская моего запястья, повела меня к бару — длинной, липкой от пролитых напитков стойке. Она что-то крикнула бармену, ее голос был потерян в грохоте, но он кивнул. Через минуту перед нами стояли два пластиковых стаканчика с жидкостью цвета электрического сиропа. Мы взяли их, наши пальцы снова встретились. Она подняла свой стакан, глядя на меня поверх его края. Ее глаза в мигающем свете то были бездонными зелеными лужами, то становились черными, как уголь. — За свободу, Оди, — прокричала она. Или я просто прочитала это по губам? Неважно. Мы чокнулись. Напиток был сладким, приторным, с долгим, химическим и обжигающим послевкусием. Я сморщилась, но сделала большой глоток. Огонь разлился по животу, смягчая края реальности. Мы стояли у края танцпола, прижатые спинами к стене, наблюдали. Я чувствовала, как алкоголь делает свое дело: мышцы расслаблялись, внутренний голос, всегда такой осторожный, притих. Я повернулась к Макс, и наш взгляд зацепился. Она улыбнулась — не своей обычной дерзкой ухмылкой, а медленной, томной улыбкой, которая начиналась в уголках губ и доходила до глаз, заставляя их прищуриться. Она отпила из стакана, и я следила за движением ее горла, за каплей жидкости, сверкнувшей у нее на нижней губе, которую она лизнула кончиком языка. Потом она взяла меня за руку и потянула в толпу. Это не был танец в привычном смысле. Это было существование внутри звука. Мы не двигались в унисон, мы двигались вокруг друг друга, как две планеты на странной орбите. Музыка менялась, становилась быстрее, агрессивнее. Я закрыла глаза, позволив ритму раскачивать меня. Когда я открыла их, я увидела, что Макс смотрит прямо на меня. Ее тело двигалось с какой-то хищной, кошачьей грацией. Она приблизилась. Промежуток между нами сократился до сантиметров. Я чувствовала исходящее от нее тепло, запах ее кожи, смешанный с парфюмом и алкоголем. Ее рука легла мне на талию — не для того, чтобы вести, а просто чтобы коснуться. Большой палец провел по обнаженной коже между топом и юбкой. Это было мимолетное прикосновение, но от него по всему моему позвоночнику пробежала молния. Я не отстранилась. Наоборот, я сделала шаг ближе. Наши тела почти соприкоснулись. Я видела каждую веснушку на ее носу, каждую ресницу. Она наклонилась, ее губы оказались в сантиметре от моего уха. — Ты танцуешь, как будто бьешь кого-то, — прошептала она, и ее горячее дыхание обожгло мне шею. — А ты — как будто убегаешь, — ответила я, и мои губы почти коснулись ее мочки, украшенной гроздью серебряных сережек. Она засмеялась, и этот смех был низким, вибрирующим, я почувствовала его грудью. Ее рука скользнула с моей талии на спину, притягивая меня еще ближе. Наши груди коснулись через тонкую ткань. Мои руки нашли ее плечи, потом сползли вниз, к основанию ее позвоночника, ощущая под пальцами теплую кожу в вырезе топа. Мы не целовались. Мы просто существовали в этом почти-объятии, двигаясь, дыша в унисон, пока вокруг нас бушевала толпа. Это был самый интимный флирт из всех возможных — разговор без слов, на языке прикосновений, взглядов и разделенного пространства. Наши стаканы опустели. Голова кружилась приятно, мир стал мягким и податливым. Макс снова жестом показала на бар, крикнув что-то, чего я не расслышала, но поняла: «Еще. Я принесу». Она отпустила меня, и ее прикосновение ушло, оставив после себя ощущение холода на коже. Я кивнула, прислонилась к колонне, чтобы не потерять равновесие, и смотрела, как ее рыжая голова прокладывает путь сквозь толпу. Она обернулась один раз, поймала мой взгляд и подмигнула. А потом растворилась в полумраке. Именно тогда, в эту минуту уязвимости и легкого головокружения, он появился. Парень. Он подошел сбоку, сначала я видела его только периферическим зрением. Темные, чуть вьющиеся волосы, добродушное лицо, простая темная футболка. — Эй, — он наклонился, чтобы быть услышанным. — Ты одна? Я помотала головой, пытаясь протрезветь взглядом. «Макс скоро вернется», — хотелось сказать, но слова запнулись где-то в горле. Я просто показала пальцем в сторону бара. — Я Майк, — представился он, улыбаясь. Улыбка была открытой, без подвоха. — Ты отлично танцуешь. Видел тебя раньше. Я снова покачала головой. «Нет, не видел», — подумала я смутно. Но алкоголь в крови был густым и сладким сиропом, замедляющим реакции. Он протянул руку. — Потанцуем? Пока твоя подруга… — он не закончил, но жест был ясен. Я колебалась. Взгляд метнулся в сторону бара — Макс не было видно. Мысль пронеслась туманной и искривленной: «А почему бы и нет? Это просто танец. Мы просто веселимся». И, возможно, где-то глубоко внутри шевельнулось маленькое, глупое чувство: желание увидеть, заметит ли она. Заметит ли и что сделает. Я положила свою руку в его. Его ладонь была теплой, широкой, чуть влажной от стакана. Он повел меня немного дальше, в самую гущу, где тела двигались плотной массой. Музыка здесь была другой, более медленной, ритмичной. Он начал двигаться, и я машинально последовала его ритму. Сначала было просто. Просто покачивание в такт. Но потом он стал приближаться. Его рука легла мне на талию — сначала почти учтиво, потом увереннее, властнее. Его тело оказалось слишком близко. Запах от него — дезодорант, пиво — был чужим, навязчивым. Я попыталась отодвинуться, но толпа сомкнулась, и он воспринял это движение как часть танца, притянул меня еще ближе. — Как тебя зовут? — крикнул он мне в ухо. — Оди, — ответила я автоматически, пытаясь заглянуть через его плечо. — Необычно. Мне нравится. Его рука с моей талии начала медленно, почти неуловимо скользить вниз, к изгибу бедра. Тревога, острая и липкая, пронзила алкогольный туман. Я попыталась убрать его руку, но мои движения были вялыми, заплетающимися. — Я… мне нужно к подруге, — пробормотала я, пытаясь вывернуться. Он что-то сказал в ответ, улыбка не сходила с его лица, но его глаза, казалось, смотрели уже не на мое лицо. Время стало рваным, фрагментарным. Вспышка света. Смех где-то рядом. Его рука на моем плече, пытающаяся притянуть мое лицо к его плечу. Я отклонилась, и мир накренился. Мне стало дурно от запаха, от близости, от осознания своей ошибки. Я хотела найти Макс, хотела, чтобы эта музыка, этот клуб, этот парень исчезли. И тогда это случилось. Не прикосновение. Не просьба. Железная петля на моем локте, сжимающаяся с такой силой, что кости затрещали. Боль, яркая и чистая, пронзила туман, заставив меня вскрикнуть. Меня резко развернули, с такой силой, что я чуть не упала, но та же хватка держала меня на ногах, как куклу. Я мельком увидела его, Майка, лицо, искаженное удивлением и досадой, но потом меня уже тащили, буквально волокли, прочь с танцпола. Я заплетающимися ногами пыталась поспеть, бормотала что-то вроде «отпусти» или «Макс?», но звук глотал мои слова. Я видела только ее спину в черном топике, напряженные плечи, рыжий хвост, метавшийся, как хлыст. Она шла, не оглядываясь, рассекая толпу, как ледокол. Люди расступались, видя выражение на ее лице, которое я могла лишь угадывать. Мы миновали бар, где бармен что-то крикнул нам вслед, промелькнула дверь, ведущая в более тихий коридор, где стояли таксофоны и висели потертые плакаты. И вот — деревянная дверь с потускневшей пиктограммой «женщина». Она ударила по ней плечом, втолкнула меня внутрь и тут же, не отпуская моего локтя, щелкнула замком. Звук падающей металлической защелки прозвучал гулко и окончательно, как приговор. Только тогда она отпустила меня. Я пошатнулась, отлетела назад и наткнулась спиной на холодный, мокрый край раковины. Боль в локте пульсировала, смешиваясь с тошнотой от алкоголя и адреналина. Я оперлась о фарфор, пытаясь отдышаться, и подняла глаза. И увидела ее. Макс стояла между мной и запертой дверью, заполняя собой все пространство маленькой, вонючей комнатки. Ее грудь тяжело вздымалась, раздувая тонкую ткань топа. Руки были сжаты в кулаки по бокам. Но хуже всего было ее лицо. Оно было лишено крови, бледное, как мрамор, за исключением двух ярких, нездоровых пятен на скулах, горевших, как раскаленные угли. А глаза… О, боже, ее глаза. Это были не глаза подруги, не глаза девушки, с которой я только что флиртовала. Это были глаза хищницы, загнанной в угол, глаза, полные такой первобытной, безумной ярости, что мое собственное дыхание перехватило. В них не было ничего знакомого — ни насмешки, ни дерзости, только черная, бездонная буря. Ее губы, подкрашенные темной помадой, были плотно сжаты в тонкую, белую от напряжения линию. Она просто смотрела на меня. Молча. И это молчание было громче любого крика в клубе. — Макс? — мой голос прозвучал чужо, хрипло, сдавленно. — Что… что случилось? Что не так? Она не ответила. Не моргнула. Она просто продолжала смотреть на меня этим испепеляющим взглядом, который, казалось, сдирал с меня кожу, обнажая каждый стыд, каждую глупость, каждую предательскую искорку чего-то, что я могла почувствовать, когда танцевала с тем парнем. Потом она сделала шаг. Один. Ее движение было плавным, тигриным, полным смертоносной грации. Потом еще шаг. Пространство между нами испарилось. Ее тело прижало меня к раковине так, что холодный фарфор врезался мне в поясницу, почти причиняя боль. Я чувствовала каждую линию ее тела через тонкую ткань нашей одежды. Ее дыхание, горячее и прерывистое, било мне в лицо. Она все еще молчала. Ее руки поднялись. Не для объятия. Пальцы, холодные от сжатия в кулаки, впились в тонкие бретельки моего топа. Пауза. Ее глаза заглянули в мои, ища что-то — сопротивление, страх, раскаяние. Но она нашла что-то другое. Что-то, отчего зрачки ее сузились еще больше. Резкий, решительный рывок вниз. Хлопок рвущейся ткани. Я услышала, как швы на плечах сдались с тихим треском. Холодный воздух туалета обжег мою обнаженную кожу. Топ повис у меня на запястьях, а потом она одним движением стянула его и швырнула в сторону. Он шлепнулся о мокрый пол. Я стояла перед ней в одной лишь юбке и бюстгальтере, дрожа не от холода, а от чего-то иного. И я не сопротивлялась. Во мне не было ни капли желания остановить ее. Напротив. Глубоко внизу, в самых темных, самых потаенных глубинах моего существа, что-то проснулось, потянулось и заурчало от удовлетворения. Оно жаждало этого. Жаждало этой ярости, этой потери контроля, этого дикого, необузданного проявления ее власти надо мной. Я любила ее такой. Любила до головокружения, до боли. Ревнивой. Пьяной. Абсолютно, животно разъяренной. Ее пальцы нашли молнию на моей юбке. Звук расстегивающейся молнии — резкий, металлический — прозвучал неприлично громко в маленькой комнатке. Она не стала ее стягивать. Она просто развела полы, и короткая кожаная юбка, предмет её ворчания («Ты в этом собираешься выходить на улицу, Оди?»), соскользнула с моих бедер и упала к моим ногам, мягким шелестящим комком. Я стояла теперь лишь в кружевных черных трусиках и бюстгальтере, чувствуя, как холодный кафель под босыми ногами и ее пылающий взгляд создают невыносимый, восхитительный контраст. В зеркале за ее спиной мелькнуло наше отражение: ее фигура, напряженная, как лук со спущенной тетивой, и моя — отданная, обнаженная, с глазами, в которых страх давно сменился темным, бездонным ожиданием. Я видела, как в ее взгляде ярость начала мутировать, переплавляться во что-то еще более интенсивное, более голодное. Ее губы наконец разомкнулись, но не для слов. Она наклонилась, и ее рот обрушился на мое плечо не поцелуем, а укусом — влажным, жадным, безжалостным. Боль смешалась с таким острым удовольствием, что из моей груси вырвался стон, низкий и хриплый. Мои руки, которые до этого беспомощно висели по бокам, сами потянулись к ней. Они вцепились в ее рыжий хвост, нашли резинку и сорвали ее. Медные волны обрушились нам на плечи, на лица, создавая пахнущий ее шампунем и клубным дымом шатер, отгораживающий нас от всего мира. Я запустила пальцы в ее густые волосы, притягивая ее лицо к своей шее. — Ты… — ее голос был хриплым шепотом прямо в мою кожу, губы обжигали каждое слово. — Ты позволяла ему прикасаться к тебе. Танцевала с ним. Так близко. Я видела. Это были не вопросы. Это были обвинения, высеченные из камня и выдохнутые на мою ключицу. Она не ждала оправданий. Ее рука скользнула между моих ног, надавила на кружево трусиков ладонью. Давление было грубым, прямым. Я вздрогнула всем телом, закусив губу до крови. Между моих ног уже было мокро, предательски мокро, и она это чувствовала. — Макс… — простонала я, и мое тело выгнулось навстречу ее ладони. — Заткнись, — она прошипела, и в этом приказе не было злобы, лишь абсолютная, тотальная власть, от которой мои колени подкосились окончательно. — Ничего не говори. Затем, с силой, от которой у меня перехватило дыхание, она развернула меня. Мои ладони шлепнулись о холодный, слегка липкий кафель стены. Шероховатость поверхности была резким, оскорбительным контрастом пылающей коже моей груди и живота. Я слышала ее тяжелое, прерывистое дыхание у себя за спиной. Одной рукой она вцепилась в тонкое кружево моих трусиков. Резкий рывок — и хлопок рвущейся ткани. Кружево не оказало никакого сопротивления. Теперь я была полностью обнажена перед ней, прижатая к стене, беззащитная и дрожащая от предвкушения. — Я видела, как он смотрел на тебя, — ее шепот был горячим раскаленным железом в самое ухо, а ее пальцы уже скользили по моим внутренним бедрам, влажным, готовым, предательски открытым для нее. — Видела, как твое тело двигалось для него. Это была неправда. Или горькая полуправда, искаженная ревностью и алкоголем. Но я не стала спорить. Ее слова, грязные, похабные, полные ярости и желания, лились прямо мне в мозг, раскаляя его сильнее любого огня. — Ты вся мокрая, Оди, — прошептала она, и повернув меня обратно, её палец нашел мой клитор, уже набухший и невероятно чувствительный. Она провела по нему не кругами, а одним долгим, медленным, невыносимо грубым движением, от самого низа до верха. Волна удовольствия, настолько острая, что она граничила с болью, смыла последние остатки мыслей. Я застонала, мои ногти скребли по стене. — Это для него? — ее голос стал еще тише, еще опаснее. Палец снова скользнул, нажимая уже сильнее. — Или для меня? — Для тебя, — выдохнула я, и это была не ложь, а единственная истина, выжженная в этой вонючей комнатке — Всегда. Только для тебя. Тогда она вошла. Не одним пальцем, не с подготовкой. Сразу двумя. Резко, глубоко, до самого предела, заполняя меня с такой стремительной силой, что я закричала. Крик был полон боли, шока, и невероятного, всепоглощающего облегчения. Это было вторжение, завоевание, наказание и награда в одном движении. Она вырвала у меня этот крик, как вырывают с корнем зуб. Я бы упала, если бы не ее тело, вплотную прижатое ко мне, и ее рука, которая обхватила меня за талию, держа с железной, неумолимой силой. И сквозь боль, сквозь шок, я слабо улыбнулась. Это было то, чего я хотела с того самого момента, как она увела меня с танцпола. Нуждалась в этом. В этой боли, в этом ощущении, что она хочет меня так сильно, что готова сломать. Я наклонила голову вперед, на ее плечо, и мои губы в слепом поиске нашли ее губы. Поцелуй не был нежным. Он был битвой. Он был укусом, разделением, поглощением. Наши зубы стучали, языки дрались, она отвечала мне с той же яростью, с какой ее пальцы завоевывали мое тело. Вкус был смесью ее помады, моего страха и нашего общего, дикого желания. Ее свободная рука скользнула вверх, под чашку моего бюстгальтера. Она не ласкала. Она сжимала мою грудь, мяла ее, щипала сосок до той самой тонкой грани, где острая боль вспыхивала ослепительной искрой чистого, нефильтрованного удовольствия. Я закричала снова, но в этот раз ее ладонь, та самая, что только что терзала мою грудь, накрыла мой рот, заглушая все стоны, все всхлипывания, все мольбы. Я могла дышать только через нос, коротко, судорожно, и каждый прерывистый вдох совпадал с толчком ее пальцев внутри меня. Она задавала ритм — неистовый, хаотичный, идеальный. Не музыки клуба, а музыки ее гнева и моей покорности. Каждый раз, когда ее ладонь ударяла о мою кожу, в тишине комнаты раздавался влажный, откровенный звук, который казался громче любой музыки. Я чувствовала, как нечто монументальное собирается в глубине моего живота, жаркое, тяжелое, неудержимое. Мои внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг ее пальцев, пытаясь удержать их, принять глубже. Она почувствовала это, ее движения стали еще более целеустремленными, еще более безжалостными. Она знала мое тело лучше, чем я сама. — Кончай, — прошипела она мне в ухо, и ее голос был полон той же дикой, ненасытной потребности, что и ее тело, пригвождающее меня к стене. — Кончай для меня. Сейчас же. Я приказываю. Это был приказ, который мое тело, моя душа, каждая клетка не могла ослушаться. Волна накатила не постепенно, а обрушилась, как цунами. Это был не оргазм, а катаклизм. Судорога, вырывающаяся из самого центра моего существа, сокрушающая все на своем пути. Я закричала в ее ладонь, мое тело выгнулось в немой арке, каждый мускул напрягся до предела, а потом обмякло, стало полностью бессильным, зависимым от ее рук, которые продолжали держать меня, пока конвульсии слабели, превращаясь в мелкую, непрекращающуюся дрожь. Мир померк, сузился до белого шума в ушах и ощущения ее кожи на моей спине. Только тогда, медленно, будто нехотя, она вынула пальцы. Ее рука отпустила мой рот, и я судорожно, жадно вдохнула воздух, пахнущий плесенью, дезинфекцией, ее духами и нами — нашим сексом, нашим гневом, нашим примирением. Она все еще держала меня. Потом ее руки разжались. Она посмотрела в мои глаза. Ее лицо было все еще бледным, но ярость в глазах угасла, сменившись чем-то другим — темным, бездонным удовлетворением, усталостью, и странной, почти хрупкой нежностью. Она не сказала ни слова. Просто притянула меня к себе, крепко, так крепко, как будто хотела вдавить в свое тело. И я уткнулась лицом в ее шею, в пахнущие дымом и шампунем рыжие волосы, чувствуя под губами бешеный, постепенно успокаивающийся стук ее пульса. Мои руки обвили ее за талию, цепляясь, как утопающая. Мы стояли так, обнявшись, среди хаоса нашей сброшенной одежды, на мокром, липком полу. Музыка снаружи все бушевала, доносились приглушенные голоса, смех, стук в дверь, который мы оба проигнорировали. Наш маленький разрушенный и заново созданный мир был ограничен этими четырьмя стенами, этим замком на двери. Мы не собирались выходить. Не сейчас. Возможно никогда. Все, что было до этого — флирт, танец, ревность, боль, невероятная разрядка — стерло границы. Здесь, в этом грязном туалете клуба «Индиана», пахнущем грехом и дешевым мылом, мы были не Джейн Хоппер и Макс Мэйфилд. Мы были просто Оди и Макс. Две пьяные, ревнивые, раненные и безумно влюбленные друг в друга девчонки, нашедшие свой собственный, искривленный и совершенный способ быть вместе. И в этот момент, в этом вонючем убежище, этого было больше, чем достаточно. Это было все.