Небо и мясо

      Воздух выбивается из лёгких и улыбка трогает обветренные губы и когда солнце, чуть оранжево-розовое, лениво выкатывается на горизонт и спустя несколько часов встаёт против луны на светлом небосводе, и при виде лесистых ближних гор и дальних снежных, лиловых и голубых в светлеющих сумерках, под которыми опускается густой утренний туман молочным морем, когда яркие звёзды, разбросанные неаккуратно, как раскиданные на столе маленькие бриллианты, сверкают серебром, выделяя Кассиопею, Сириус, Пояс Ориона над головой… Но когда ранним-ранним утром, в пять часов, в затемнённом отражении белых цеховых стёкол появляется тёмный силуэт Повара в проходе, ей резко хочется развернуться. Дыхание спирает, руки замирают, мышцы напрягаются сильнее, нежели от работы, — стыдно и страшно о таком даже думать, но и взгляд не отводит — забывает восхищённое сознание о правилах приличия. И чувствуется ей, как кровь в венах вскипает при каждом тяжёлом учащённом ударе сердца, — и к лучшему, что щёки всё ещё алые и руки трясутся ледяные от мороза, — грудь сдавливается от её образа, пронзительного взгляда, каждый раз ненароком задевающего её на секунду-другую мазками, — а она несчастный холст, скулит от боли, как будто от злости режут и рвут за неудачи, — её поджатых тонких губ и громкого голоса со строгим и решительным тоном, и улыбка спокойная и натянутая касается губ. Стыдно и страшно, но она с недавних пор поняла, что любит ту, которую дружелюбно и шутливо называют капралом.       И каждый раз, когда Повар уходит, она переводит взгляд на часы — действительно рано, но для чего?       Каждый день она стремится раньше срабатывания будильника встать, спешит одеться, собрать вещи и, отключив звонок и закрыв дверь, уйти на кухню столовой — так, хочется ей верить, правильно. Не смотрит подолгу на небо, не вдыхает воздух осторожно, как бы наслаждаясь начавшимся без солнца новым днём, она бежит, не оглядываясь и не замечая скрипа ступеней лестницы и скользкого покрова снега. Только громко топающие за ней псы останавливают её ненадолго. Она, оборачиваясь и смотря наверх — туда, где они трусливо жались друг к другу и переминались с лапы на лапу в нетерпении от ожидания или от холода, — ловит их внимательные и просящие взгляды милых тёмных глаз, кидает им пару заготовленных с вечера кусков хлеба и продолжает спускаться, чтобы успеть раньше других приступить к работе. Показать, что она пусть и неумелая, глупая, ребёнок для всей вахты, но готовая учиться, улучшать навыки. И надеется, что так вызовет у всех уважение. Мечтает, чтобы она её уважала.       Ещё сильнее она мечтает встретиться с ней в раздевалке — без пошлой лишней мысли увидеть оголённый участок тела, без жадной попытки поймать её взгляд, а с желанием просто узнать, во сколько приступает к работе та, которая уходит иногда и ближе к полуночи. Но как бы рано ни приходила, как бы быстро ни переодевалась, в горячем цеху к тому моменту поверхности электросковородок были раскалёнными и залитыми маслом, был открыт запотевший пароконвектомат, а она в искусственном свете, уже уставшая, пила кофе и разбиралась в записях бумаг, кричала другим, ночной смене, и заходила на мойку с душлаком.       Врёт самой себе, ночами стоя перед зеркалом в раздевалке душной душевой, что не она смотрит на ложбинку между грудей Повара, когда они пересекаются в раздевалке, а кто-то другой. Ведь она правильная, с хорошими воспитанием и манерами, не позволяющими непристойные мысли. Но непозволительные взгляды обводят бока и плечи, родинки, по спине поднимаются и натыкаются на серьги. Те всегда, сверкая золотым, отрезвляли — ей нельзя любить женщину, а Повар и вовсе их, кажется, не любит так, чтобы грех мог бы быть совершён лишь одной мыслью и одним ласковым чувством. У неё палец не забыл золотого кольца, а она маленькая дура, которая потерялась, если посмела что-то такое запретное испытывать к ней.       Она уже в мясо-рыбном цеху завязывает за спиной тугой узел фартука красивым бантом, потому что ей так нравится. Выбирает нож, пододвигает ближе к столу пару алюминиевых «сорокеток», пластмассовое ведёрко для отходов и, раздевая курицу от упаковки, отрубает им кончики крыльев, ножки, хвост, кожу шеи, режет вдоль по груди, разрубает пополам, а потом ещё на несколько частей и сбрасывает их. Ещё на первой тушке задыхается, вспотевает, но молчит и продолжает, отвернувшись от входа, чтобы никто ненароком не увидел, как сжимает челюсти, как хмурится, твёрдо держа нож, и губами шепчет ругательства. И надеется, что если за старание и упорство не похвалят, то хотя бы не будут благодаря им ругать. Хотя и хочется ей топнуть ногой раз-другой, надуть губы и сказать, что дальше продолжать не может — не мужчина после армии.       А потом, спустя несколько неожиданно быстро прошедших часов, встаёт солнце, и с первыми его лучами коридоры и цеха столовой оживают в ярком свете, утопают в гуле, матах и смехе, в звоне разбившейся посуды и топоте торопливых ног. И всегда, как только видит Повара, оглядывается в поисках циферблата, запоминает расположение стрелок судорожно, боясь забыть или ошибиться, запоминает всё, но только не её уставшее лицо, на которое боится даже взглянуть, глаза, взгляда которых она избегает. Лучше других понимает, что собственные чувства переходят всякие допустимые границы, что желания омрачаются дёгтем. Но сколько бы ни запрещала себе, твердя о воспитании, всё равно, сидя в свободные минуты на высокой банкетке в горячем цеху, она тихо и осторожно за сильными руками наблюдает, грызёт губы и думает, отводя взгляд в сторону в те моменты, когда Повар поднимает лицо и смотрит на нее, как будто догадываясь о неправильности интереса маленькой помощницы.       А маленькая помощница боится и любит, к собственному несчастию, ту, у которой за плечами длинная история, развод и трое детей, старший из которых — её ровесник.       Повар — самая обычная женщина, и после тяжёлого развода она продолжает вспоминать того, кого любила долгие годы, кому отдавала последнее время и доверяла хрупкие женские чувства. И нет в этой истории места для неё. Но даже так, со всеми тяготами, она смотрит на любимые ясные глаза, прижимает руки к груди, чтобы с выдохом отпустить напряжение и забыть обо всём, особенно о том, что самое высокое место в жизни Повара, которое она сможет занять, станет местом невестки. Местом, на которое, как ей кажется, так рассчитывает женщина, когда незатейливо говорит при ней о сыне с другими и нежно хватает за талию, отодвигая в сторону. А неопытное сердце, неправильно, как она думает, всё понимая, бьётся быстрей и, торопясь, отпечатывает, почти выжигает под рёбрами и на коже в памяти короткое прикосновение горячих рук.       После яркой и весёлой, но бесконечно длинной и трудной новогодней ночи, проведённой на ногах до последних сил и заполненной работой, наступившее рабочее утро следующего дня встретилось спокойнее, чем обычно, — сонно и устало, когда глаза пусты от всяких чувств. В этом скрывалась расслабляющая простота первого января, когда не гремят салюты в небе и голоса от запрещённого алкоголя, а мысли спокойнее, размереннее, только о сне в лицах других и цвете рассвета. То ли тот был как тушка курицы или какой иной птицы, то ли свинины, но всё время, сколько бы она ни сравнивала, небо было другим, светлым и чистым, с яркими цветами у горизонта и выше — тёмными, а мясо… Разве оно могло сравниться с небесным куполом, быть таким же?       Потом в жизни встречаются такие люди, после которых хочется избавиться от отрезка памяти. На вахте таких лиц почему-то очень много, и их слова иногда задевают на час, бывает — на день или даже на двое суток, после которых чувствуешь себя выжатым и опустошённым. А слова одной женщины погрузили её в тяжёлые мысли на целую неделю, к счастью, предпоследнюю, и совсем не отпускали, накатывались слезами и усталостью. Наступило время, когда приходилось в тёмные часы уходить на холодную остановку, полную людей и собак, снега, ветра и бесконечных слов. Грубые мужские голоса, их грубые лица и такие же шутки повсюду: под крышей, под фонарём, под небом и смогом сигарет. И женщины, огрубевшие, но всё ещё милые, сонные, но весёлые, даже если были недовольны стоявшими рядом изнеженными конторскими крысами, сидели на одной длинной лавке в стороне. В автобусе всё казалось: там, за окном, жуткие резкие тени отступали от золотого света фар, а высокие ели, как пики, чернели до восхода солнца, и только с ним становились похожими на лес, снежный и дикий.       Среди малознакомых и вовсе чужих лиц говорили о разном. Иногда о Поваре неприятно, почти гадко отзывались, так, что хотелось прямо спросить, в чём же дело, разве могут быть слова от длинных языков правдой. А потом и о себе услышала. Стоило женщине тёплым и нежным тоном сказать, как она тут же в голове поправила её с «Может, повар это не твоё», до «Может, поварское дело не для тебя», чтобы понять, что, возможно, она права. Возможно, даже единственная из всех, кто сказал ей правду в лицо, пусть и с ложно-приятной улыбкой. Ведь она, как бы ни старалась не обращать внимания, но всё равно продолжала мысленно говорить «блю-ю‌да», «свёкла», «курку-ума», ходить в театры в свободное время и при финансах, смотрела в новогоднюю ночь, уставшая и сонная, запись балета «Щелкунчик». В шкафу дома у неё лежали кашемир и шерсть, богемные юбки в пол и книги, которые не помещались больше никуда, и сама квартира была пустой, без мужа и детей, что отличало её сильнее всего остального от других.       Она отдалённо, неосознанно всегда понимала, что место, в котором она работает, не для неё, имея в виду работу вахтовым методом. И никогда и не задумывалась, что её выбор профессии был ошибочным до того, как ей не сказали. И больше всего на свете ей было грустно от мысли, что ничего, стирающего память, не изобрели, а иначе она бы тут же воспользовалась этим, не смотря ни на что, не задумываясь о последствиях. Ведь что хуже четырнадцатичасовой работы с мыслями тягучими, слишком тяжёлыми, слишком трудными? Она не курила, почти единственная, кто не курил, и даже если и материлась, то в мыслях или одними губами. Но в конце концов не выдержала, и когда почти все работники столовой ушли, она, заметив в окне яркую куртку у курилки, подумала попросить поделиться с ней одной сигаретой и завернула в тот проход, куда никогда не заходила, и только в первый раз открыла ту дверь, которую никогда не видела.       На улице был не мужчина, как она предполагала, и не кто-то из двух женщин, оставшихся в послеобеденные часы на кухне, а Повар, которая должна была уйти в общежитие для короткого сна и прийти только через час. Но она была на заднем дворе, стояла спиной к двери и смотрела на горы или, может, на небо. А обернувшись и увидев её печальный взгляд, тут же сказала: «Сладкая, для тебя сигарет нет», хотя та ничего и не успела сказать. Она подошла, зашла в будку и присела на придавленну решётку от яиц, которые лежали на лавочке. Было тихо, только Повар курила, а она смотрела то под ноги, то на зеркальные отражения окон до тех пор, пока та не продолжила: «Я за тебя вторую, а ты мне рассказывай». И сначала выступили слёзы в долгой тишине, пока всё внутри не закричало, а потом слова сами лавиной понеслись, окатывая всё и ломая, ломая в первую очередь её саму, её гордость, её робость, её молчаливость и последнюю оставшуюся толику уважения Повара, как она думала.       — Я слабая — не выдержала такой мелочи и загналась на пустом месте. Не знаю, туда ли привела меня судьба, должна ли я быть здесь или другие правы и я лишняя.       Она чувствовала, как каждый звук во дворе — потрескивание снега под их ногами, шорох ветра между стен, далёкий стук металлической двери — будто усиливал её стыд. Слова вырвались сами, и, когда последнее дрогнувшее «я лишняя» прозвучало, она испугалась тишины, которая повисла между ними.       Повар медленно встряхнула пепел, выдохнула дым в сторону гор, как будто давая себе время. Потом тихо сказала:       — Мелочи? — она обернулась. — Это не мелочи, сладкая. Это ты устала. Ты маленькая ещё, а жизнь у тебя уже взрослая.       Она подошла ближе, но не торопясь. Маленькая помощница подняла глаза — и впервые увидела в лице капрала не строгость, не усталость, а то мягкое, что пряталось за слоями напряжённых смен, бесконечных дней, выкриков.       — Здесь никому не бывает легко, — продолжила Повар. — Даже тем, кто всю жизнь на кухне стоит. И ты не лишняя. Просто не туда пришла — бывает. Но это не повод себя ломать. — Протянула руку — не чтобы погладить, не прижать, ничего лишнего, просто коснулась пальцами локтя, скрытого за пуховиком. Едва-едва, до её боли в груди. — У тебя есть голова… И сердце. Они не про эту работу. Это не плохо. Это просто ты… Лишняя? — Капрал усмехнулась, но без злости. — Знаешь, здесь все лишние. От жизни, от семей, от себя самих бегут сюда. Ты просто другая. Ты как… — она задумалась, ища сравнение, — как вот этот первый снег, что ещё чистый. Его тут же затаптывают, смешивают с грязью. Но пока он падает — красивый ведь, да? Бесполезный, а красивый. Мой сын, дурак, такие фотографии любит делать — небо, снег… А я ему всегда говорю: «Красоту на хлеб не намажешь». Смеётся всё. Дурак. Может, он и прав, — секундная пауза, её заияжка и выдох, и слова. — Не старайся стать здесь своей. Сохрани то, из-за чего тебе тут тяжело. Оно тебе где-нибудь ещё пригодится.       И эти слова будто рассекли воздух надвое — тёплый и холодный — два разных мира, от прикосновений к которым пальцы дрожат сильнее, чем от мороза, а внутри поднимается что-то стыдное, похожее на рыдание. Но она сглотнула — здесь плакать нельзя; закрыла ладонями глаза — стыдно находиться с мокрыми глазами перед той, кто сам, казалось, никогда не позволял себе расклеиться. Она всхлипнула. Повар постояла рядом, дала ей выдохнуть боль, не торопя, не заставляя объяснять.       Женщина стояла рядом, курила и смотрела на эту вздрагивающую спину, на пальцы, вцепившиеся в колени. Такие, как эта девочка, здесь не задерживаются. Либо ломаются, либо сбегают. У неё самой когда-то была такая же тонкая, негнущаяся спина, пока жизнь не заставила её гнуться, но не ломать себя и не позволять это делать с собой другим. И, может, в этом был смысл — не дать сломаться ещё одной. Не ради неё, а ради того самого огонька, который она когда-то недоглядела в другом — в том, кто ушёл, или в себе самой.       — Поплачь, — тихо сказала она. — Ничего страшного. Я рядом.       И только когда всхлипы стали тише, добавила:       — Слушай. Если хочешь — доработаешь вахту и уйдёшь. А если захочешь остаться — я научу, потому что вижу: ты стараешься.       Она подняла на неё зарёванные глаза — и впервые не испугалась её голоса.       Женщина улыбнулась — мягко, устало, но так тепло, что мороз будто отступил на шаг.       — И сигареты тебе не нужны, — сказала она. — От них голова дурная становится. А у тебя она хорошая. Не порть.       Она бросила окурок, затушила его носком ботинка.       — Пойдём уже, пора к ужину готовиться, — и они шли рядом. Повар курила вторую сигарету «за неё», а у неё впервые за много дней сердце билось спокойнее. Она видела яркую рабочую робу, спину, и была счастлива, как бывает после долгой метели, когда выходишь утром и видишь светлое небо и горы вдалеке. И это мысль — пусть маленькая, робкая — согрела сильнее любого горячего цеха.