Прокуренный вагон

Илье хотелось трёх вещей: курить, подогрев в машине и заночевать с Даней в одной квартире — неважно, чьей, неважно, как. Но дудка кончилась, табачки в неоне пронеслись мимо, а на тачке в самом центре Москвы ездят только законченные шизы, и поэтому они торчали на скользкой Боровицкой. На тачке — это только к другому выходу Даниного театра, не тому, где блестящая золотистая принцесса посреди промёрзшего фонтана, а для нормальных людей, чтобы ловить его с цветами, смятого, выеденного спектаклем, в переднюю дверь. А так вот. Поезда-вагоны, и кто-то рядом стоящий накурил каким-то богомерзким донским чёрным. Даня ходил по Арбату весь сияющий, как жених, с удовольствием форсил своим ёбаным Домом актёра, своим ёбаным театром, своим ёбаным искусством. Кто-то озябший все время орал «Сансару» под расстроенную гитару, и Илье тоже хотелось поорать. Потому что смотреть на это было невозможно, а не смотреть — так вообще смотреть будет не на что. И целовал его Илья от этого зло, почти демонстративно, кусался отчаянно, чувствуя, как Даня осторожно разъерошивает ему волосы шерстяными перчаточными пальцами. Будто так можно было покрепче под кожу влезть, и Даня вдруг перестал бы замечать, что из талантов у Ильи — клоунничанье и ноги длинные, и не поймёт он никогда ничего. Принцесса смотрела на Илью насмешливо со своего высокого, как барный стул, трона: кого ты, Илюха, наебать пытаешься? Куда ты, Илюха, полез? Когда Даня держал его за руку, как влюблённый десятиклассник симпатичную девчонку, и объяснял увлечённо, чем система Станиславского отличатся от кого-то-там-ещё-помни-их, у Ильи внутри гадко сочилась болью какая-то непонятная язва — ну конечно, надо же повыёбываться, как будто Илье и так не тошно от того, что он здесь как собачья пятая нога ненужный и нездешний. Нельзя же нормально разговаривать, со скидкой на отсутствие мозгов и реального будущего у собеседника. Смотреть же нельзя, не сияя, как пять тыщ иллюминаций. А сейчас было холодно — едва ли не холоднее, чем на улице, потому что Даня вынул руку из руки, и надо было тащиться в свой пивной склеп, и почему-то две остановки вдруг начинали всухую проёбывать восьми. В дудке болтались противные остатки выжженного никотина, и Илье казалось уже, что донской курит он сам. Даня качнул мягко головой, вместо нормального «пока» сказал обычный свой какой-то нежный бред — типа «скоро встретимся», типа «позвони потом», только ещё хуже. Пальто его на плечах промялось и отсырело. Над головой светилась чудовищная лампа, и в её дрожащем свете казалось, что Даня тоже дрожит, и толкающаяся толпа вокруг — тоже. Поезд трясся, и Илья трясся — холодно было и паршиво, как с недосыпа или с похмелья, когда то ли пива выпить, то ли повеситься на люстре. В груди у него болталось не сердце — какая-то гадость, подтаявший кусок серого московского льда со вмёрзшей рябиновой веточкой. Хотелось курить. Хотелось убиться, напиться, взорваться, хотелось позвонить Дане прямо в метро под самым идиотским предлогом, потому что с ним в груди начинает трястись что-то вроде настоящего мясного сердца, а не скользкая хуета, хотелось сделать вид, что его никогда не выкинут на улицу. Хотелось самому быть настоящим. Механическая метрошная женщина напомнила Илье, что свою остановку он уже проехал и жизнерадостно катится куда-то в Алтуфьево. Илья вывалился из вагона, тупо залип глазами в «Нахимовский проспект-Севастопольская-Чертановская», ввалился в другой (какая-то бабка перекрестилась на его шубу) и достал телефон. — Аллё, Дань? Ты щас где? Я по-моему че-то у тебя на хате забыл, вместе доедем. Предлог был на троечку с натяжкой за красивые глаза и косарь под столом. Всем понятно, что бред бредовый. Даня всё равно ответил, аккуратно попадая в паузы механической женщины: «Я тебя жду». И вечное похмелье стало чуть менее паршивым.

***

Даня стоял почему-то снаружи, на лестнице, и за его спиной падал мягкий светящийся снег, непонятно откуда вообще взявшийся в прокисшей бесснежной Москве. Ждал, надо же. Торчал на ветру, дожидаясь, пока Илью наконец принесёт, будто у него, у Дани, не лицо с золотой метрошной мозаики, будто у него не сохнут дома полдесятка букетов. Илья прыгнул через ступеньку, повис тяжело на лацканах невыносимо интеллигентского пальто, размазал лицо в его лице. Доломал его поплывшую укладку озябшими до полного развала моторики пальцами. Даня аккуратно поймал Илью за пояс, чтобы не укатиться вместе обратно в метро и фыркнул почти в губы — коротко, смешливо. Будто не без малого час не виделись, а неделю минимум. — Ты зачем выбежал? Обоим теперь тройку-птицу тратить. — Похуй. Забей. Такси вызову. — Какие мы сегодня богатые. Даня спрятал Илюхины ледяные руки между своими, шерстяными. — Ты когда перчатки носить начнёшь, горе? Чуть тише и немножко весело: — И не целоваться на глазах у ментов. — Ты че, забыл святую заповедь? Би гей, ду крайм. Щас это вообще просто. — Если мы заночуем в участке, вытаскивать нас будет некому. У Толи нет адвоката. — Ну хоть в автозаке погреемся, за таксо платить не надо будет. В метро холодрыга — пиздец. В углу Даниного рта угрелась улыбка, новая какая-то, незнакомая. Наверное, страсть к идиотским разговорам передавалась через слюну, и их обоих теперь веселили всякие глупости (не сказать «всякая хуйня»). И на ресницах у Дани осели каплями растаявшие снежинки, будто он наревелся в метро за двоих, и жить так было совершенно невозможно, а не жить — вообще об стену убиться. — Пошли, диссидент. И Даня повёл Илью за оттаивающую руку из царства подземного в царство вывесочного неона и серой каши на асфальте, на которую падал невообразимый снег.