Отравленный плод

Угораздило же влюбиться в одного из любовников матери! И было бы полбеды, будь он французом; но он, как назло, англичанин. Конечно же, разумеется, могло ли случиться иначе? «Всё дело в бороде, — думает Карл. — Не столько даже в её наличии, хотя я успел привыкнуть, что мать предпочитает молодых и безбородых, сколько в том, что этот удивительный человек находит время сохранять её аккуратный вид». Удивительного человека зовут Джоном Тэлботом, и он английский маршал, однажды заглянувший в замок из любопытства и задержавшийся гораздо дольше, чем рассчитывал французский двор — да и, кажется, он сам. Люди шепчут: дело в матери Карла, Изабелле, — но в том, что она женщина, или в том, что она королева? Карл уверен: маршал Тэлбот достаточно умён и обаятелен, чтобы покорить обе её ипостаси. Будь Карл младше — наверное, полюбил бы его как отца, но сейчас сомнений нет: эта любовь отнюдь не сыновья. Маршал Тэлбот оказался достаточно умён и обаятелен, чтобы и его покорить. Конечно, вовсе не борода стала причиной влюблённости: пристального внимания — пожалуй, но разве достаточно одной лишь растительности на лице, чтобы разгорелись чувства? Причина — сам маршал Тэлбот: чарующе плавные движения, словно он намерен соблазнить не только королеву, но и весь двор; вкрадчивая улыбка того, кто знает себе цену и не разменивается по мелочам, но, раз уж эта улыбка тебе досталась, ты точно не мелочь; и… Они не говорят, если не считать положенного этикетом обмена любезностями: о чём говорить английскому маршалу и французскому дофину, который едва ли станет королём? Но Карл, создавший себе репутацию юноши задумчивого, излишне витающего в облаках, пропускающего фразы, даже напрямую к нему обращённые, — Карл беззастенчиво подслушивает разговоры маршала Тэлбота то с магистром де Ре, то с епископом Кошоном и поражается тому, насколько он, посвятивший жизнь войне, человек образованный, разбирающийся в литературе, музыке и изобразительном искусстве и, несомненно, тонко чувствующий. Может быть, всё это лишь маска: обаятельным и обходительным людям открываются многие дороги. Ну что же, значит, Карл пал нечаянной жертвой его ловкой игры. И, несмотря на терзания, этому рад.

***

Карл умеет держать язык за зубами и тщательно подбирать интонации (этому его научил епископ Кошон, хотя и не по своей воле, а как объект пристального наблюдения), и даже, кажется, ток крови ему покорен: по крайней мере, как бы ни колотилось сердце в присутствии маршала Тэлбота, он ни разу не выдаёт себя ни сбившимся дыханием, ни вспыхнувшими щеками, ни чересчур, неуместно тёплым голосом. Но потом, оказавшись в одиночестве в своих покоях, обессиленно ложится на кровать и чувствует, как, дрожа, расслабляются плечи, и кисти, и ноги до кончиков пальцев. С его дурной наследственностью не стоило бы так перенапрягаться — но как ещё не выдать чувств? Убегать, едва заслышав неизменно весёлый голос или эхом разносящиеся шаги? То-то будет потеха всему двору: дофин, бегающий от английского маршала! Прогнать его — и обострить отношения не только с матерью, но и с Англией? Да и чего стоит слово дофина в сравнении со словом королевы — которая едва ли захочет маршала отпускать? На исповедях Карл сознаётся в чём угодно, но только не в страсти, хранимой в сердце, и вовсе не из страха быть раскрытым: тайна исповеди надёжно смыкает чужие уста. Просто это — его отравленный плод, он не желает ни с кем делить яд в попытке облегчить ношу. И пусть никто не налагает на него соразмерную епитимью, уже многие недели Карл молится каждый день, прося даровать ему сил с честью пройти испытание и не потонуть в грехе сильнее, чем он уже потонул. Молитвы не слишком искренни, ведь отравленный плод насколько горек, настолько же и сладок; но Господь не спешит его упрекнуть. А потом снится сон, посланный то ли во искушение, то ли, наоборот, в предостережение. Во сне они с маршалом остаются наедине и впервые заговаривают, презрев условности этикета. Карл спрашивает об Англии, и маршал Тэлбот рассказывает о вересковых полях, охотничьих псах, кораблях, проплывших от Дувра до Кале; шутит, сам же смеётся, потом отводит с его лба завиток чёлки и коротко, по-отечески, целует. Но в следующих поцелуях отеческого меньше и меньше: в висок, в щёку, в уголок губ… Когда маршал Тэлбот легонько кусает нижнюю губу, Карл порывисто обнимает его за шею, и это не столько нежность, сколько попытка устоять на ногах, хотя, может быть, и нежность тоже, ведь так сложно не погладить кончиками пальцев его затылок… — Уединимся? — мурлычет он и целует в ухо, борода щекочет кожу, Карл ёжится и кивает, едва ли понимая, на что соглашается; и маршал Тэлбот, подхватив его на руки, уносит в свои покои. Там, завалив на кровать, он целует в шею, а ловкие пальцы расстёгивают мелкие пуговицы, снимают одежду слой за слоем, и Карл выдыхает возбуждённо ли, испуганно ли: — Маршал!.. — и слышит в ответ: — Можно просто Джон. …И просыпается — дрожащий, с постыдным жаром ниже пояса; и, рвано дыша, силится вспомнить: сон закончился позволением маршала звать по имени или было что-то ещё, о чём настолько не хочется знать, что оно не посмело застрять в памяти? И вот он, может быть, упрёк.

***

Если бы Господь не одобрял занятия магистра де Ре алхимией, Он давно вмешался бы, правда? А значит, если прибегнуть к помощи алхимии, чтобы облегчить свою ношу, ты не совершишь ничего против Божественной воли. Так размышляет Карл, спускаясь в лабораторию, где Жиль де Ре либо находится прямо сейчас, либо окажется через несколько минут. Отмечает машинально: от этой ступени откололся ещё кусочек, вот здесь на стене появилась трещина, в углу паук сплёл тонкую-тонкую паутину, если не помнить, как выглядел угол раньше, то и не заметишь. Он помнит: привычка запоминать все углы, ступени и камни осталась с детства, когда он, неприкаянный, впервые забрёл к страшному колдуну и, наученный сказками, был готов чуть что убегать. Но общество страшного колдуна было всё же лучше одиночества. Да и убегать не пришлось: страшный колдун Жиль де Ре ни разу не пытался его напугать — усаживал в угол, наказывал не вставать без разрешения и возвращался к экспериментам. Вставать Карлу и не хотелось, ведь из угла открывался прекрасный вид на колбы, полные дыма и разноцветных жидкостей, на бумаги с рисунками и таинственными значками (позже он узнал, что это были буквы и цифры) и на самого Жиля, то хмурящего лоб, то воодушевлённо смешивающего жидкости и порошки. В лабораторию Карлу запретила ходить мать — когда обнаружила, что ребёнок разговаривает только короткими фразами («Да чтоб тебя!», «А если так?», «Ну-ка, ну-ка», «Поглядим»), чертыханием и недовольным рычанием. Жиль рассказывал, они разругались так, что дело почти дошло до сбора вещей и возвращения в родной замок; но виноватым он себя до сих пор не считает: «Откуда мне было знать, что никто не занимается воспитанием и образованием юного дофина? Вопиющая дикость!» Как и в детстве, Карл кулаком стучит в дверь; и, как и в детстве, Жиль впускает его сам, и дело не в том, что дверь тяжёлая, — он просто хочет знать, кто пришёл. Ему-то Карл и открывается — конечно, не называя объекта, лишь озвучивая, как тяготят чувства, «даже сны начали сниться, ну, сами понимаете какого содержания». — Кто-то из фрейлин? — подмигивает Жиль. — Та, у которой длинные светлые косы, — кивает Карл. Он тщательно продумал ложь: выбрал самую симпатичную, к тому же все видели, какие смущённые взгляды она иногда бросает на Карла и какими улыбками Карл ей отвечает; и пусть улыбки были частью создания репутации, они пришлись как нельзя кстати. Впрочем, вряд ли Жиль помнит хоть что-то кроме кос. — Девчонка хороша, — соглашается Жиль, — трудно не влюбиться. Но вы же, наверное, не душу излить пришли? — Верно: мне нужно средство, которое пригасит чувства. Я, верите ли, думать ни о чём не могу, когда её вижу, а так ведь и до безумия недалеко. Да и вдруг кто узнает? Дофин, влюблённый во фрейлину, куда это годится? Но вся ложь и все надежды оказываются напрасны: пусть такое средство и существует, вручать его Карлу Жиль отказывается. Необходимые эксперименты ещё не проведены, последствия не изучены, рисковать будущим королём он не станет. — Мой вам совет: просто перетерпите. Да, поначалу невыносимо, но, когда у чувств нет будущего, со временем становится легче. «Сколько же оно может длиться, это начало? — мрачно думает Карл, поднимаясь к себе. — И где же он, конец?» …А маршал Тэлбот всё не спешит покидать замок, и Карл каждый вечер молит: Господи, закончи моё испытание, но только его, прошу, не прогоняй! И, засыпая, позволяет себе представить, как касается кончиками пальцев его аккуратно выбритой бороды.

***

Когда при дворе появляется девица Жанна, посланница Божья, Карл думает: может быть, вот он, конец испытания. Может быть, она освободит от англичан не только его страну, но и его сердце. И мысль эта насколько же сладка, настолько и горька.