Тихо. Он слышит твою боль.

На следующее утро в универе я чувствовал себя так, будто иду по минному полю. Тот короткий ночной разговор на кухне у зверька всё еще звенел в голове. Внутренний голос орал: «Тормози, Серый, пацаны не поймут», но ноги сами несли меня туда, где обычно зависал зверёк. В библиотеке стояла та самая давящая тишина, от которой у меня всегда начинала чесаться кожа. Я прошел мимо стеллажей, ловя на себе удивленные взгляды библиотекарши — я тут был редким гостем, обычно только по делу приходил. Нашёл я его в самом углу. Зверёк сидел, обложившись какими-то толстенными томами, и что-то сосредоточенно строчил в тетради. На нём была огромная серая толстовка, в которой он казался ещё меньше. Я подошел и просто встал рядом, тенью нависая над столом. Он вздрогнул, поднял голову, и в его глазах на мгновение мелькнуло привычное ожидание подвоха. Но, увидев моё лицо — помятое, но без агрессии — он расслабился и едва заметно улыбнулся. — Решил записаться в клуб любителей античной литературы? — тихо спросил он, откладывая ручку. — Ага, прям сплю и вижу, — я отодвинул стул и сел напротив, стараясь не слишком шуметь. — Чё ты тут гасишься опять. Тебя ж не трогают больше. Матвей кивнул на стопку книг. — Я не прячусь. Экономика. Статистика, если точнее. Тебе, кстати, тоже бы не помешало присесть за учебники, Серый. Сессия на носу, а у тебя по микроэкономике хвостов больше, чем у кицуне. Препод на тебя уже как на привидение смотрит. Я поморщился, потирая затылок. — Да нахер она мне сдалась, эта статистика... Тройку мне и так поставят. — Ну, да, — ответил зверёк, а потом пододвинул ко мне одну из раскрытых книг. — Смотри, тут всё не так страшно, можно и самому сдать, если вникнуть. Я посмотрел на графики, которые для меня выглядели как кардиограмма покойника, а потом на него. Зверёк пожал плечами, а потом вдруг предложил: — Могу помочь. Я усмехнулся, чувствуя, как напряжение в плечах окончательно исчезает. — По рукам, профессор. Мы просидели там часа два. Я тупил, он объяснял — спокойно, без подколов, терпеливо разжевывая мне каждую формулу. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне вообще-то пофиг на экономику. Мне просто было... спокойно сидеть вот так, в тишине, чувствуя, как его плечо иногда задевает мое, когда он показывает что-то в учебнике. С Матвеем оказалось намного интереснее проводить время, чем с моими кентами, с ним было о чём поговорить. Когда мы вышли из библиотеки, в коридорах уже вовсю гудела перемена. Желудок предательски заурчал — два часа цифр и графиков выжали из меня всё. — Слушай, если я сейчас что-нибудь не сожру, я начну бросаться на прохожих, — я поправил лямку рюкзака. — Пошли в столовку. Зверёк на ходу застегивал свой рюкзак, притормозил и как-то неопределенно кивнул в сторону лестницы: — Ну, иди. Я, наверное, попозже зайду. Или в автомате что-нибудь перехвачу. Я остановился и вопросительно выгнул бровь. — В смысле «иди»? Пошли, говорю. Заодно расскажешь, чё там в третьей главе было, а то у меня в башке каша. Он посмотрел на меня с легким прищуром, будто проверял — не стебусь ли я. Он же понимал, что «идти в столовую с Серым» — это не просто обед. Это как выйти на арену к львам, когда все привыкли, что ты их корм. — Ты уверен? — тихо спросил он. — Твои кенты потеряют аппетит, если я сяду рядом. — Пусть худеют, полезно будет, — отрезал я и, не дожидаясь ответа, зашагал к столовой. Двери распахнулись, обдав нас запахом выпечки и кофе с автоматов. Очередь была приличная. Мы встали в хвост. Я чувствовал, как по залу пополз шепоток. Сначала замолчали первокурсники у входа, потом звук начал затихать и за дальними столами. У окна, как всегда, сидела наша компания: Ден, Косой и еще пара ребят. Мокрый как раз что-то увлеченно рассказывал, размахивая вилкой, но, увидев нас, замер на полуслове. Зверёк заметно напрягся. Я видел, как он втянул голову в плечи, стараясь стать меньше. — Расслабься, — негромко бросил я ему, глядя прямо перед собой. — Бери поднос и выбирай чё хочешь. Я плачу. — С чего это вдруг? — удивился он. — За репетиторство. Считай, это аванс. Мы взяли хавчик. Я обвел взглядом зал. Свободных мест было полно, но я двинулся прямиком к «нашему» столу. Зверёк шел следом, и я буквально кожей чувствовал его нерешительность. Я с грохотом поставил поднос на край стола, прямо перед носом у Дена. — Здоров, бандиты. Подвиньтесь, места мало. Пацаны переглянулись. Косой кашлянул, недоверчиво косясь на Матвея, который стоял рядом со мной и, кажется, забыл, как дышать. — Здорово, Серый... — протянул Ден, медленно опуская вилку. — А этот... он чё тут забыл? Я спокойно сел, пододвинул стул для зверька и кивнул ему: — Садись. А потом поднял взгляд на Дена. Холодный такой взгляд, рабочий. — Матвей мне с экономикой помогает. У меня сессия на носу. Вопросы есть? Ден открыл было рот, посмотрел на мою невозмутимую рожу, потом на Матвея, который уже начал ковырять вилкой в тарелке, и просто пожал плечами. — Да не... вопросов нет. Весь обед прошел в странном, колючем молчании. Пацаны пытались обсуждать свои похождения, но постоянно сбивались, поглядывая на нас. Зверёк молчал, сосредоточенно ел, но я видел, как постепенно расслабляются его пальцы, сжимающие вилку. Он понял — я не дам его в обиду. Не здесь.

***

Взаимоотношения вроде бы начали складываться нормально. Ну, насколько это вообще было возможно в моем случае. Но чем больше я узнавал зверька, тем сильнее меня к нему тянуло, и это, сука, был какой-то бред. Неправильно, странно, дико. А потом я окончательно расклеился. Ебучий конец ноября решил добить меня окончательно: за окном повалил первый снег, превращая город в серую кашу. Терпеть не могу зиму. Я лежал, зарывшись в одеяло, и гонял в голове всякую муть, пока тишину комнаты не разрезал звонок. На экране высветилось: «Зверёк». — Да? — ответил я, не открывая глаз. Голос звучал так, будто я наглотался наждачки. — Как чувствуешь себя? — раздался его спокойный, какой-то непривычно мягкий голос. — Хреново. Температура под сорок, кости ломит... Но я не в обиде. Это, походу, карма меня догнала за все мои грехи, — я тихо, надтреснуто рассмеялся, и этот смех тут же перешел в сухой кашель. — Дверь мне откроешь? — вдруг спросил он. Я аж глаза вытаращил. Сон и бред как рукой сняло. — Ты чё... ты пришел, что ли? — я охуел от такого движения. — Да. Стою у подъезда. Холодно тут так-то. — Бля, я щас... — прохрипел я, но уже вскакивал с кровати, путаясь в ногах. — Звони в домофон, открываю. Минуту спустя он стоял на пороге. Нос красный, волосы в снегу, а в руках — пухлый бумажный пакет. — Это еще чё? — я кивнул на пакет, пропуская его внутрь. — Фрукты. Витамины тебе сейчас нужнее, чем твои протеиновые батончики. — Матвей, ты реально придурок. Не нужно было ничего тащить, я бы сам как-нибудь... — Ой, да ладно, — он начал расстегивать куртку, сверкнув на меня глазами. — Вспомни свою «благотворительность». Считай, долг возвращаю. — Да это другая хуйня была — я закатил глаза, прислонившись к стене, потому что голову повело. — Я накосячил — я исправлял. А ты... Зверёк просто промолчал, не желая больше спорить, и эта его тишина обезоружила меня круче любого аргумента. Я позвал его в свою комнату. Там было душно, пахло лекарствами, но зверёк даже носом не повел. — Посмотрим что-нибудь? — предложил я, кивая на телек. Он пожал плечами: — Давай. Если тебе не слишком тяжело. Я всучил ему пульт: — Выбирай сам. А я щас... Поплелся на кухню. Руки немного дрожали, когда я мыл эти чертовы яблоки и резал их на дольки. Принес тарелку в комнату, когда он уже нашел какой-то фильм. Хуйня конечно, что-то с космосом связана, но похуй, может просвещусь. Звезды, бесконечность, вот это всё. Мы уселись на два мягких пуфика перед экраном. — Слушай, а они круче, чем у Андрюхи, — заметил Матвей, утопая в поролоне. — Забирай один себе, если хочешь, — ляпнул я, не подумав. Матвей от такой щедрости аж кусочком яблока поперхнулся. Я, испугавшись, подался вперед и пару раз чувствительно приложил его ладонью по спине, помогая откашляться. Мы оба неловко рассмеялись. — Не надо, Серый, я сам возьму, — улыбнулся он. Я пожал плечами, а потом включил фильм. Минут сорок мы сидели в тишине, только экран подмигивал нам синими вспышками туманностей. И вдруг зверёк заговорил. Тихо так, почти шепотом: — Серый... а ты никогда не думал, что мы на этой планете просто как пылинки? Всё это наше «важное» — ссоры, отношения, обиды, недопонимания... Проблемы, которые мы считаем огромными. Это же такая мелочь в масштабах вселенной. Я посмотрел на его профиль в полумраке. — Это тебя фильм на философию потянул? Не знаю... я о таком не думал. Ну а так... я думаю, что для пылинки ты слишком много места в моей голове занимаешь. — Я рассмеялся, а следом тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом. Я только сейчас догнал какую хуйню сказанул и тут же мысленно ёбнул себя по башке. «Серёга, ты тупой?! Завали ебало!» Матвей замер. Секунду он просто смотрел в экран, а потом едва слышно ответил: — Я тоже много думаю об этом... Остаток фильма мы досматривали молча. Я сидел как на иголках, проклиная себя за ту дичь, что выдал. К вечеру температура снова поползла вверх, перед глазами всё поплыло. Я выпил горсть каких-то колёс, а зверёк начал собираться домой. Уже выходя из квартиры, он обернулся в дверях: — Доброй ночи, Серёж. — Спокойной, Матвей... — ответил я ему уже совсем осипшим голосом. Это его «Серёж»... Звучало так правильно? Тогда почему у меня дыхание сбилось и мне стало некомфортно. Я закрыл за ним дверь, повернул замок и тупо остался стоять в прихожей, упершись лбом в холодное дерево. Сердце колотилось где-то в горле. Следующие две недели болезни превратилась в какой-то странный цифровой марафон. Мы не виделись, но телефон из рук я почти не выпускал. Это было похоже на зависимость: стоит экрану вспыхнуть уведомлением, и внутри что-то непроизвольно дергалось. Зверёк прислал фотку из аудитории — кусок тетради, исчерканный какими-то мелкими схемами, и край чьей-то лысины на переднем плане. Зверёк: «Экономика — это пытка. Препод вещает так, будто читает заклинание для вызова сатаны, а не лекцию. Никто ничего не понимает, все просто делают вид, что живы. Ты как, не сдох ещё?»

Я:

«Живой. Почти.

Слушай, если он вызовет сатану — передавай привет, может, он мне зачет по дружбе поставит».

Зверёк: «Ха-ха. Он скорее тебя в ад заберет. Выздоравливай, Серый. Без твоего угрюмого лица в коридорах даже как-то слишком спокойно». Я отложил телефон и уставился в окно. Внутри снова подняла голову та самая колючая дрянь. «Чего ты лыбишься как дебил? — пронеслось в голове. — Переписываешься с пацаном, милуешься... Это же дичь полная. Что бы пацаны сказали? А дядя? Тебя бы опустили за это» На мгновение стало тошно от самого себя. Правила, впитанные годами как инстинкт выживания, сработали четко. «Так, стоп, — осадил сам себя. — Он просто крутой друг. Реально нормальный чел, с которым и поговорить есть о чём и поржать норм можно. Имею я право на нормального друга или нет?» Вроде полегчало. Но осадок остался. Через два дня мы зацепились языками за музыку. Выяснилось, что он не просто слушает Radiohead, а еще как-то по школе на барабанах играл его треки, мне кстати даже зашла одна песня. Зверёк: «Музыка — это как графика, только звуками. Если правильно расставить акценты, можно построить целый мир. Ты вот спарринг любишь за ритм, я знаю. Каждый удар — это такт».

Я:

«Ну ты и загнул, профессор. Но доля правды есть. Когда на спарринге, ты не думаешь, ты просто двигаешься в такт дыханию противника. Не знал, что ты на барабанах лабаешь. Покажешь как-нибудь?»

Зверёк: «Нет. Херня у меня получается».

Я:

«Харе гнать. Вот послушаю, и решу хуйня или нет»

Матвей не ответил, я не стал настаивать. И такие переписки были каждый день. Мы узнавали друг друга какими-то бешеными темпами. Зверёк: «Серый, спишь? Я тут перебираю мамины вещи, нашел старую фотографию, где мне пять лет. Я там в костюме огурца на утреннике. Как думаешь, это психологическая травма на всю жизнь?»

Я:

«Огурца? Ахаха, бля, скинь, я должен это видеть».

Зверёк: «Ни за что. Но если честно, я тогда рыдал, потому что хотел быть пиратом. А мне сказали, что пиратов в овощном салате не бывает»

Я:

«Сурово. А я на утренниках всегда был волком. Зубы скалил так, что дед мороз заикаться начинал. Походу, роль волка мне так и приклеилась».

Зверёк: «Ты не волк, Серый. Бля, аххха, нифига тавтология получилась. А вообще , ты скорее... большой пес, который рычит на прохожих, но на самом деле просто хочет, чтобы его почесали за ухом».

Я:

«Ой иди нахуй, философ хренов»

Я узнал, что он ненавидит оливки и обожает старые французские фильмы, а он выудил из меня признание, что я в детстве тайно хотел рисовать комиксы. А через несколько дней он вдруг спросил: Зверёк: «Так почему ты перестал? Рисовать. Это же круто — создавать свои миры».

Я:

«Дядя увидел мои наброски. Сказал, что мужик должен созидать кулаками, а не карандашом. Порвал альбом и на следующий день отвел к знакомому тренеру в зал. Я тогда неделю не разговаривал».

Зверёк: «Мне жаль... правда. Ооо, у меня в столе лежит пустой скетчбук и маркеры. Я их забросил, пытался научиться рисовать, не моё это. Если хочешь... могу отдать. Просто так».

Я:

«Не надо, Матвей. Руки уже не те, только бинты мотать умеют. Давай про другое. Почему ты оливки ненавидишь? Это же просто ягоды».

Зверёк: «Это ягоды из ада, Серый. Они на вкус как разочарование. Даже не пытайся меня переубедить». Но каждый раз, когда диалог становился слишком личным, у меня внутри срабатывал предохранитель: «Серый, это перебор. Мужики так не общаются». Я злился, кидал телефон на кровать, клялся себе, что завтра буду отвечать сухо и по делу. Но завтра наступало, Зверёк писал какую-нибудь очередную смешную херню, и я снова пропадал в чате на два часа. Потом писал сам.

Я:

«Слышь, а ты реально веришь в этот свой космос? Что мы там пылинки и всё такое?»

Зверёк: «Верю. Это успокаивает. Когда кажется, что всё рушится, я смотрю на звезды и понимаю, что вселенной миллиарды лет, и мои проблемы для неё — это миг. Это дает право на ошибку».

Я:

«Право на ошибку... Звучит как роскошный максимум. У меня в жизни такого права никогда не было. Либо ты победил, либо ты чмо. Третьего не дано».

Зверёк: «Дано, Серый. Всем дано такое право. Просто тебе никто не разрешал этого видеть. Ты имеешь право просто быть. Без побед и кубков».

Я:

«Ой бля, опять ты за своё. Вырубай эту хуйню. Я спать пошёл».

Вскоре я понял одну вещь: мне не просто «не скучно» с ним. Мне с ним нужно общаться. Это стало как воздух. Бороться с собой становилось всё труднее, потому что ту свободу, которую я чувствовал, мне не хотелось терять совсем. Спустя две с половиной недели, я наконец оклемался, и решил вернуться в зал. Зверёк увязался со мной, просил научить драться. Хуй знает, зачем ему это, но я не отказал. Подвальный зал встретил нас привычным гулом люминесцентных ламп и спертым запахом резины, магнезии и старого железа. Здесь всегда было прохладно, но сейчас мне казалось, что воздух вокруг нас наэлектризован до предела. Матвей выглядел в этой обстановке чужеродно: в своей мягкой футболке, со спутанными волосами, он был слишком «гражданским» для этого бетонного мешка. — Встань в стойку, — скомандовал я, затягивая на запястьях бинты. — Ноги на ширине плеч, левая чуть впереди. Не стой на всей стопе, перенеси вес на носки. Ты должен быть как пружина, а не как памятник. Матвей попытался повторить, но его ноги путались, а движения были дергаными. Он явно нервничал. — Руки! — я прикрикнул чуть громче, чем хотел, мы уже полтора часа занимались, но он всё ещё не понимал, прямо как я с экономикой. — Кулаки к подбородку. Локти прижми к ребрам, не растопыривай их, как крылья. Ты так все удары по корпусу соберешь. Он поднял руки, но запястья у него висели вяло, а локти всё равно так и норовили уйти в стороны. Я вздохнул, сбрасывая перчатки на пол. — Да кто ж так блок ставит... Подойди ближе. Я зашел ему за спину. Расстояние между нами сократилось до минимума. Я положил ладони ему на плечи, чувствуя под пальцами податливую ткань футболки и его напряженные мышцы. Матвей вздрогнул — коротко, всем телом, — но остался на месте. Я прижался грудью к его лопаткам, выравнивая его осанку своим телом. Он был таким тонким, почти невесомым по сравнению со мной. — Смотри, — я обхватил его предплечья своими руками, направляя их. — Локти прижимаешь плотно к туловищу. Защищай печень и селезенку. Вот так. А кулаки — вот здесь, у скул. Ты должен видеть противника между рук, но не открывать лицо. Я потянул его руки на себя, корректируя угол. В этот момент я чувствовал всё: как его грудная клетка расширяется при каждом вдохе, как быстро бьется его сердце где-то там, под моими руками. Мой подбородок почти касался его плеча. От Матвея пахло тем самым цитрусовым гелем и чем-то неуловимо сладким — этот запах в вонючем подвале казался каким-то запретным удовольствием. — Слишком низко руки держишь, Матвей, — прошептал я прямо ему в ухо, и мой голос прозвучал как-то подозрительно хрипло. — Вот так? — он медленно повернул голову к моему плечу, чтобы заглянуть мне в глаза. Наши лица оказались в паре сантиметров друг от друга. Его зрачки были расширены, отражая тусклый свет ламп, а губы — влажные и чуть приоткрытые — находились прямо напротив моих. Я видел каждую крошечную родинку на его ухе, чувствовал его теплое дыхание на своей щеке. На долю секунды мне захотелось не учить его, а сорваться… В голове что-то щелкнуло. Громко, страшно, будто лопнула натянутая струна. Меня перетряхнуло так, будто я голыми руками схватился за оголенный кабель под напряжением. Внутренний голос, пропитанный годами спаррингов, уличных драк и дядиных нотаций о том, каким должен быть «настоящий мужик», взвыл от ярости. Это было похоже на тошноту: липкий, грязный страх перед тем, что я только что почувствовал. Сознание мгновенно выстроило стену, обливая это внезапное влечение густым слоем ненависти. — Да. Примерно так, — выплюнул я, почти физически ощущая, как слова горчат на языке. Я резко оттолкнул его от себя. Матвей пошатнулся, не ожидая такого рывка, а я отскочил назад на два метра, будто он был зачумленным. Ладони, которые только что чувствовали его тепло, теперь чесались от желания вмазать — то ли ему, то ли себе в зеркало. — Всё, на сегодня хватит. Пошли домой, — гаркнул я, не глядя на него. Голос сорвался на рык. — Устал я. И ты... уже выдохся. Я рванул к скамейке, судорожно хватая свою сумку. Руки тряслись от избытка адреналина и злобы. Я чувствовал себя грязным, выпотрошенным. Мне хотелось немедленно оказаться как можно дальше от этого подвала, от этого запаха цитруса и от этого пацана, который одним своим взглядом вывернул мою «правильную» жизнь наизнанку. Я не слышал, что он там бормотал в ответ, — в ушах стоял гул крови. Я просто шел к выходу, чеканя каждый шаг по бетонному полу, и в голове набатом била одна мысль: «Больше никакой помощи. Никакой близости. Никакого зверька. Это просто бред. Я не такой. Я, сука, не такой». Но мысли были посланы мной же нахуй через пять дней игнора и бетонной стены, которую я снова выстроил, одним сообщением. Все эти пять дней я был образцовым психопатом: пахал в зале до темноты в глазах, почти не спал и огрызался со всеми так, что ко мне боялись подходить. Я убедил себя, что тот момент в зале — просто глюк, переутомление. А потом экран телефона мигнул. Зверёк: «Серый, ты там как? Мы тренировки будем продолжать?» Я смотрел на этот экран пять минут, не мигая. Пальцы сами потянулись к клавиатуре, хотя мозг орал: «Игнорь!». Все эти пять дней я честно пытался выкинуть его из головы, но хуй там плавал. Его голос, запах, тот случайный поворот головы — всё это засело под кожей, как заноза, которую не вытащить.

Я:

«Норм. Просто дел навалилось, не до этого было».

Зверёк: «Дел? Или ты всё-таки решил, что я слишком опасен для твоей репутации сурового бойца?»

Я:

«Не неси хуйни, Матвей.

Ты и опасность — это из разных вселенных».

Зверёк: «Ну-ну. Так когда продолжим?» Я сжал телефон так, что пластиковый корпус хрустнул. Внутри боролись два чувства: дикое желание увидеть его прямо сейчас и страх снова отпиздить его.

Я:

«Давай завтра в 20:00, подъедешь к залу».

На следующий вечер я пришел пораньше, чтобы успеть сбросить лишний пар на груше. Когда дверь скрипнула и вошел зверёк, я даже не обернулся, но по звуку шагов понял — это он. Он был в своей дурацкой шапке и с рюкзаком, набитым учебниками. — Ну что, тренер, сегодня будешь бить или только пугать? — он улыбнулся так обезоруживающе, что вся моя выстроенная за неделю стена рассыпалась в пыль. — Посмотрим на твое поведение, — буркнул я, стараясь скрыть ухмылку. — Бинтуйся давай. Эта тренировка прошла... по-другому. Напряжение, которое душило меня неделю назад, вдруг сменилось какой-то невероятной легкостью. Я перестал бояться касаться его. Я поправлял ему стойку, бил по лапам, которые он держал, и мы постоянно стебали друг друга. — Матвей, ты руки держишь, будто мух отгоняешь, а не удар принимаешь! — смеялся я, когда он в очередной раз зажмурился от моего замаха. — Я просто экономлю силы для решающего броска! — парировал он, задыхаясь от бега. А потом случилось невероятное. Я сделал ложный выпад, ожидая, что он снова дернется, но Матвей вдруг четко ушел в сторону и выставил блок так, что мой кулак просто соскользнул. Он устоял. — Опа... Нихера себе! — я замер, искренне офигев. — Ты видел? Ты сейчас реально технично закрылся! Зверёк просиял так, будто он только что выиграл чемпионат мира. — Я же говорил, что я небезнадежен! Просто учитель у меня... со странностями. Мы оба повалились на маты, переводя дух. Мы смеялись до колик, вспоминая, как он чуть не снес стойку с гантелями. Я смотрел на него — растрепанного, мокрого, абсолютно счастливого — и понимал, что всё это «правильное» и «мужицкое», к чему я стремился, не стоит и минуты такого смеха. Я действительно его учил. Не просто приемам, а как не бояться. И, кажется, в процессе он научил меня тому же самому. Короче эти два с половиной месяца окончательно доканали мою привычную систему координат. К концу декабря я уже не просто привык к зверьку — я в нем нуждался. Это было как невидимая нить, которую я сам себе накинул на шею: чем дальше я пытался отойти назад, к «пацанским понятиям» и холодному безразличию, тем сильнее она затягивалась. Мы уже знали друг друга так, как я не знал даже тех, с кем рос в одном дворе с песочницы. Пацаны знали меня как «Серого» — надежного, жесткого, того, кто не подведет в драке и промолчит, когда надо. Но никто из них не знал, что я ненавижу запах больниц, потому что он напоминает мне о смерти матери. Никто не знал, что я иногда смотрю на ночной город и чувствую себя песчинкой в этой пустоте. А зверёк знал. Он знал, в какой момент мне нужно подсунуть наушник с треками, чтобы я перестал скрежетать зубами от злости. Знал, что если я начинаю слишком часто поправлять бинты на руках во время наших занятий — значит, меня кроет и мне нужно просто помолчать. И я знал о нем всё: от его дурацкой привычки кусать губу, когда он не может решить задачу, до того, какую песню он пел в детском саду. Я ловил себя на мысли, что мои почти три месяца со зверьком стоят десяти лет жизни со всеми остальными. Это осознание ударило по мне в один из обычных вечеров, когда мы сидели у него. Я смотрел, как он возится с конспектами, подсвеченный настольной лампой, и вдруг понял: я привязался. Пиздец как привязался. Весь этот антураж — разбросанные ручки, запах бумаги и его сосредоточенный вид — стал для меня важнее, чем любая тренировка. — Слушай, Матвей, ты там не заснул над своими графиками? — я подался вперед, заглядывая ему через плечо. — Ты уже полчаса один и тот же лист мучаешь. Зверёк вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и устало потер переносицу. — Здесь ошибка в расчетах ВВП, Серёж. Если я её сейчас не найду, у меня вся курсовая полетит. Ты понимаешь, что от этой цифры зависит равновесие модели? Я усмехнулся, глядя на ровные ряды его почерка, который казался мне инопланетным шифром. — Равновесие модели, значит... А от того, что ты сейчас глаза сломаешь, равновесие в мире не нарушится? Забей. Ты же говорил, что мы пылинки. Какая разница, какой там ВВП у пылинок? Зверёк обернулся, вскинув бровь, и на его губах заиграла та самая сонная, мягкая улыбка. — Мои же аргументы против меня? Это удар ниже пояса, тренер. — Это тактика, — я протянул руку и слегка щелкнул его по тетради. — Давай сюда свой конспект. Рассказывай на пальцах, чё там у тебя не сходится. Я, конечно, в экономике как свинья в апельсинах, но вдруг свежий взгляд «сурового бойца» поможет? Он тихо рассмеялся, пододвигая тетрадь ближе к центру стола, чтобы я тоже видел. — Ладно, смотри... Вот здесь спрос превышает предложение, а цена не растет. Как думаешь, почему? Я посмотрел на график, потом на его пальцы, указывающие на точку пересечения линий, а затем — на него самого. — Потому что тот, кто предлагает, слишком дохуя хочет, чтобы его предложение приняли, — выдал я, сам не понимая, про экономику я сейчас или про что-то другое. Матвей замер на секунду, глядя на меня в упор. В свете лампы его глаза казались совсем зелёными. — Оригинальная трактовка, — тихо ответил он. — Но, кажется, ты прав. Слишком много давления мешает рынку. В комнате снова стало слишком тихо. Я смотрел на его профиль и чувствовал, как за это время он стал для меня самым понятным и одновременно самым неразгаданным человеком на свете. Внутри всё еще вспыхивало сопротивление. Голос дяди в голове ядовито шептал: «Что ты творишь, сучёныш? Ты же один из нас. Ты же сталь». Но глядя на Матвея, я понимал, что эта сталь давно начала плавиться. Я больше не мог отрицать очевидное: этот тихий, хрупкий пацан взломал мой код. Он стал единственным человеком, перед которым мне не нужно было носить маску «цепного пса». И это пугало меня до дрожи в коленях, но в то же время давало такое чувство свободы, которого я не знал никогда. Я понимал, что мы подошли к какой-то черте. Воздух между нами уже не был просто дружеским — он искрил, он был тяжелым от невысказанных слов и взглядов, которые мы оба боялись задержать слишком долго. Я знал, что долго так не протяну. И вот сегодня я сломался. Вечер начинался максимально привычно и шумно. Мы с Андрюхой завалились к зверьку с огромным пакетом чипсов и какой-то, быстро взятой с полки, газировкой. План был простой: посмотреть какой-нибудь тупой хоррор, поржать над скримерами и разойтись. — Слышь, Матвей, врубай уже чё-нибудь, — Андрюха по-хозяйски развалился на своем любимом пуфике. — Только не корейские драмы свои, умоляю. Мне нужно мясо, кровь и чтобы кто-нибудь тупил в темноте. — Да иди ты, — засмеялся Матвей, листая библиотеку фильмов. — Сейчас найду тебе «мясо». Я сидел на кровати, вытянув ноги, и чувствовал, как меня плавно отпускает напряжение тяжелого дня. — Главное, чтоб Андрюха не орал на весь подъезд, когда бабу из колодца увидит. —Лениво отозвался я. — Да иди ты нахуй, Серый! — Андрей кинул в меня горстью чипсов. Мы устроились. Зверёк сел на кровать рядом со мной — не слишком близко, но я всё равно чувствовал тепло его плеча. На экране замелькали титры, какая-то хижина в лесу, туман, всё по классике. Мы комментировали каждый шаг героев, ржали над тупыми диалогами. Атмосфера была самая пацанская, легкая. Но через время у Андрюхи в кармане взвыл телефон. Он глянул на экран, и его лицо моментально приняло то самое дебильно-влюбленное выражение. — Опа... пацаны, сорян. Алиса пишет. Она там ключ в замке сломала, паника, истерика, все дела. Мне надо лететь, а то она там сама дверь вынесет. — Ебашь уже, рыцарь хренов, — ухмыльнулся я. — Всё, бывайте! Матвей, перескажешь потом, чем закончилось! — Андрюха схватил куртку и вымелся из квартиры, оставив после себя внезапную, звенящую тишину. На экране кто-то истошно орал, убегая от маньяка, но звук будто стал тише. Мы остались вдвоем. Воздух в комнате в одно мгновение стал густым, как сироп. Зверёк не двигался, но я кожей ощутил, как его дыхание сбилось. Минут десять мы сидели в полной неподвижности. Но потом Матвей вздрогнул от скримера. Совсем немного, но теперь наши бедра соприкасались через джинсы. Это было как удар током. Тот самый зуд в груди, который я так старательно прятал, вспыхнул с такой силой, что в глазах потемнело. В комнате было темно, только всполохи от телевизора плясали на стенах. Я посмотрел на него боковым зрением. Зверёк смотрел в экран, но его пальцы нервно теребили край футболки. Я видел его шею, мягкую линию подбородка... И тут он повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В его глазах было столько всего — страх, надежда и то самое, от чего я бежал все это время. Мне показалось, что расстояние между нами сократилось до каких-то жалких сантиметров. Я вдруг остро почувствовал запах его шампуня, смешанный с запахом чая. Моё сердце ебашило в ребра так, что, казалось, его слышно на всю квартиру. В этот момент в моей голове будто сирена сработала. «Стоп! Блять, стоп! Что ты творишь, Серый?! Ты чё, реально?!». Перед глазами всплыло лицо дяди, пацаны, всё моё «правильное» прошлое. Паника накрыла меня ледяной волной. Я резко подскочил с кровати так, будто под ней взорвалась петарда. — Блять! — выкрикнул я слишком громко. Зверёк вздрогнул и отпрянул, на его лице отразился такой испуг и непонимание, что мне стало тошно. — Серый? Ты чего? Я заметался по комнате, хватая свою куртку. Руки тряслись, я не попадал в рукава. Нужно было бежать. Срочно. Пока я не сделал то, о чем потом буду жалеть или наоборот. — Короче... это... мне это... — я судорожно соображал, выдавая самую дебильную отмазку в истории человечества. — У меня там это... как его... утюг! Я утюг дома забыл выключить! Матвей замер с открытым ртом. — Какой утюг, Серый? — Обычный! Всё, я погнал! Созвонимся! Я вылетел из квартиры, не дожидаясь ответа. Бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и в голове пульсировало только одно: «Утюг, сука? Утюг?! Серый, ты конченый дебил!». Выскочил на ночной воздух, жадно хватая ртом холодный кислород. Сердце всё еще пыталось вырваться из груди. Я прислонился лбом к холодному металлу припаркованной машины и закрыл глаза. — Пиздец... — прошептал я в темноту. — Ну и пиздец ты, Серёга. Доехал до заброшки на каком-то автопилоте. Мозг просто отключился, оставив только одну пульсирующую мысль: «Ну ты и ссыкло, Серёжа». Я достал сигарету, зажигалка сработала только с пятого раза — руки тряслись, как у конченого нарика. — Утюг, блять... Серьёзно? — я закрыл лицо свободной рукой, чувствуя, как горят уши. — Утюг, сука! Ты бы ещё сказал, что тебе надо кошку покормить! Я затянулся так глубоко, что легкие обожгло. Внутри всё клокотало. С одной стороны — дикий, животный страх, который дядя вбивал в меня годами. Тот самый страх, который кричал: «Это неправильно! Это мерзость! Ты мужик или кто?!». А с другой... с другой было это ебаное тепло, которое я почувствовал, когда он посмотрел на меня. И это тепло было сильнее любого страха. Я чувствовал себя последней мразью. Видел же его лицо в тот момент. Он открылся, он доверился, он, сука, потянулся ко мне, а я… убежал, как ссыкло, наплетя какой-то бред про бытовую технику. Я его фактически снова ударил, только теперь не кулаком, а этой своей трусостью. Телефон в кармане звякнул. Я замер. Достал его, молясь, чтобы это был не он. Зверёк: «Надеюсь, квартира не сгорела. И утюг в порядке. Спокойной ночи, Серый». В этих словах не было злости. В них была такая тихая, горькая ирония, что меня прошибло до костей. Он всё понял. И всё равно написал это «Спокойной ночи», от которого в груди заныло так, будто мне туда битого стекла насыпали. — Сука... — выдохнул я вместе с дымом. Я просидел там почти всю ночь. Смотрел, как город медленно затухает, а потом снова начинает оживать в предрассветных сумерках. Я ненавидел себя. Ненавидел этот город. Ненавидел этот страх, который не давал мне просто быть собой. В какой-то момент я понял, что так больше нельзя. Нельзя играть в «горячо-холодно», пока кто-то из нас окончательно не перегорит. Нужно было либо обрывать всё на корню и возвращаться к жизни «мясника», либо… либо признать, что утюг тут вообще ни при чем. Я поднялся, разминая затекшие и замерзшие ноги, и посмотрел на небо. — Ладно, — прошептал. — Посмотрим, кто кого. Либо я этот страх придушу, либо он меня. Спустился вниз, сел в машину. В голове был один единственный план: в универе я с ним поговорю. Но надежды мои полетели коту под хвост.

***

Весь следующий день превращается в один бесконечный, тягучий кошмар: я сканирую толпу, заглядываю в каждую аудиторию, но его нигде нет. Зверёк просто испарился. Телефон молчит, как в могиле. Мои сообщения висят в статусе «доставлено», но он даже не открывает их. — Да блять, что в твоей башке-то творится?! — шиплю, едва не ломая ручку на паре. Хотя, кого я обманываю? Сам всё испортил. Своей тупостью, своим этим дебильным утюгом. Сижу сейчас и тупо пялюсь в тетрадь, а в голове вертится одно и то же: «Я не пидор. Ну не могу быть пидором! Меня от одной мысли выворачивает». Но тут же всплывает лицо Матвея. И с ним всё было иначе. С ним было легко. Меня кроет так, что башка трещит, и эта неопределенность бесит больше, чем самый наглый противник на ринге. Три дня проходят в дикой войне внутри меня, но в конце меня накрывает по-новой. Захожу домой, и ловлю тишину, такую, что по ушам бьет. Нагнетает, сука. Все дни про него думаю. «Облажался по полной, Серый. Ты просто чемпион по проёбам». Сажусь на кухне, закуриваю, чувствуя, как дым обжигает легкие. Достаю телефон. Мне нужно с кем-то поговорить, иначе я бы просто взорву эту квартиру к хуям.

Я:

«Ты занят?»

Братка: «Для тебя — всегда свободен, герой. Чё случилось?»

Я:

«Хуево мне, Андрюх. Реально хуево. Я блять вообще нихуя не понимаю, ну понимаю, что дичь происходит».

Братка: «Да ладно, Серый, не томи. Я понял про что ты мне хочешь сказать;)»

Я:

«Я не знаю, как это назвать. Меня тянет к нему, понимаешь? И это не просто «попиздеть». Когда он рядом, меня как током шибает. Но я же не... ну ты понял. Я всю жизнь других за это чморил, а теперь сам...»

Братка: «Бля, Серый, выдыхай. Ты не «сам». Ты просто нашел человека, с которым тебе в кайф. Нахуй эти ярлыки? Тебе с ним хорошо? Хорошо. Он тебя понимает? Понимает. Остальное — шелуха. Не будь ты как твой дядя, не души в себе жизнь».

Я:

«Стрёмно мне, Андрюх.».

Братка: «Да хули тут стрематься. Серый... будь собой, а не тем, кем тебя учили быть. Тебя же поддерживают» Убираю телефон. Легче не становится. Наоборот, зуд в груди нарастает, превращаясь в какую-то дикую, вибрирующую тревогу. Встаю и, тупо, начаю мерить зал шагами. Туда-сюда. Туда-сюда. Сердце стучит где-то в горле, дыхание становится частым, прерывистым. Меня колотит. Руки трясутся так, будто я словил ломку. Это ощущается как то самое переломное состояние, когда старая кожа уже слезла, а новая ещё не выросла. Я безумно хочу его увидеть, хочу быть там, с ним, но одновременно меня парализует ужас перед тем, что это значит. Телефон на столе коротко вздрагивает. Я прыгаю к нему, едва не сбив стул. Зверёк: «Я на заброшке. Андрей рассказал , что ты любишь это место. Надеюсь, ты не против, что я здесь. Тут сегодня закат какой-то совсем нереальный...»

***

Смотрю на экран, и у меня темнеет в глазах. Напряжение скручивает внутренности в тугой узел. Я чувствую, как внутри меня что-то окончательно лопается, как плотина, которую больше нельзя удерживать. И тут, сука, меня осеняет. Пазл складывается так резко, что в голове аж звенит. Вот почему внутри всё зудело и ныло при каждом его упоминании, при каждом случайном взгляде. Вот откуда это непонятное, удушающее чувство тревоги, которое гнало меня из угла в угол с самой первой встречи. С этой единственной ясной мыслью я срываюсь с места. На ходу вбиваю наушники, включаю музыку — и строчки мгновенно заполняют череп, выбивая оттуда остатки сомнений.

«Девять и девять процентов

Давай попади в мое сердце

И пусть меня тянет опять в твою спальню

Но я не сунусь в эту дверцу»

Вылетаю на улицу, забиваю на машину. К черту ключи, к черту пробки — я бегу. Легкие обжигает ледяным воздухом, в боку колет, ещё и про куртку совсем забыл, но мне плевать. В голове пульсирует навязчивая идея, о которой я, оказывается, думал всё это время, просто трусливо пытался заглушить её своим «правильным» пацанским воспитанием.

«Мы это уже проходили

И что там дальше мне известно

Сначала все бабочки сдохнут,

потом мы спасаемся бегством

Ты нежными фразами, я грубыми фразами»

Продолжаю бежать ему навстречу, ноги путаются в сугробах, в голове то и дело вспыхивает лицо дядьки, но мне абсолютно насрать, кто и что скажет. Мне жизненно необходимо увидеть его прямо сейчас.

«Это не база ли, мы сами собой же и были наказаны

Ангелы плюнули грозами

И в этом пустом промежутке на полке между разбитыми вазами

Мы будем горящими розами, ты для меня была создана»

На крышу влетаю как угорелый, едва не падая. Зверёк вздрагивает, резко оборачивается. Я замираю, согнувшись пополам, упираюсь руками в колени и пытаюсь поймать кислород. — Серый? — голос Матвея дрожит, в нем слышится испуг вперемешку с надеждой. Я поднимаю руку, не давая ему договорить: — Ща, Матвей... подожди минуту, — хриплю я, пытаясь унять бешеный стук в ушах. Зверёк поднимается, делает пару шагов ко мне, но замирает,, сохраняя дистанцию. Наконец я выпрямляюсь. Делаю шаг навстречу, сокращая расстояние до ничтожного. Смотрю на него сверху вниз, вглядываясь в черты, которые теперь кажутся самыми важными в мире.

«Фразами к тебе

Нежными теперь

Как мне быть, скажи

Помоги мне

Помоги мне»

— Матвей, я походу всё понял. Понял, почему издевался, почему пытался сломать тебя, почему каждый раз, когда видел тебя, внутри поднимался этот ебаный зуд. Понял, почему возился с тобой тогда. Это не было ненавистью или чувством вины. Это было кое-что другое. И теперь я знаю, что именно. Ты нравишься мне. Пиздец как в душу запал, и больше я отрицать это не хочу.

«Кино отснято

В титрах нас не показали

Ты моя боль, моя надежда, и ты же мое наказание

Как мне тебя различить,

Среди толпы этих серых создания?»

Медленно кладу ладони ему на шею, чувствуя, как пульсирует жилка у него под кожей. Наклоняюсь к нему. Жду, что он оттолкнет меня, ударит, пошлет... но нет. Он просто стоит и смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде я читаю немое разрешение. Не теряя больше ни секунды, прикасаюсь к его губам. Они безумно теплые и мягкие, совсем не такие, как представлял в своих пьяных кошмарах. Он отвечает на поцелуй, мурашки по коже усиливаются, превращаясь в электрический разряд. Матвей на мгновение отстраняется, ведет ладонями по моему лицу, а затем кладет их мне на грудь, прямо над сердцем, которое готово пробить ребра. Я обнимаю его, притягивая к себе так сильно, чтобы между нами не осталось даже воздуха, и снова целую. Он, блять, просто нереально нежный сейчас. Мой совершенно дикий зверёк, внезапно окутывает меня домашним, уютным теплом.

«Я уплываю на время, даже не жди оправданий

Помоги разобраться в себе, я устал

Выхода нет и тебя не хватает

Все твои тайны раскрыты на карте»

И вот здесь меня окончательно прошибает: всю мою грёбаную жизнь я ждал именно его. Поэтому никогда не заводил отношений. Поэтому ни с кем не спал и никогда никого не целовал. Все эти годы я подсознательно ждал его губ, его объятий, его слов. Всю жизнь сердце искало его, а когда нашло — я испугался сам себя и чуть не потерял. Но теперь страха нет. Есть только он. Сейчас я целую его на этой пыльной крыше, под равнодушным небом, и именно в эту секунду я впервые по-настоящему свободен.

«Улетишь как ветер - я не успеваю

Пеленой теплой укрою нас в зиму

После верну тебя на твою спальню

Ты подожгла меня взглядом

Мой мир уже замер от твоих касаний.»