На расстоянии тридцати лет

      В Кози Корнер горел тусклый желтый свет. Чек за электричество догорал свой последний день, на каждом столике шатались тонкие восковые свечки. Конец октября. Фанаты джаза, молодые журналисты и ученые, механики-фетишисты, танцоры и критики входили и выходили теперь только в пальто и шарфе, настолько в Вашингтоне стало по-противному холодно. Тим вошел без шарфа. Он слегка растерялся, в своей привычной манере робко огляделся по сторонам, как кораблик в тревожном поиске маяка. Его цель сидела за барной стойкой - Хоук. Без Хоука кораблик бесцелен и неуверен. С Хоуком он пересечет все волны, и, даже такой же расшатанный, еле живой, причалит к мысу. — Привет, — поздоровался Тим, сдержанно, как на приеме или в церкви. — Здравствуй, — ответил Хоук и сразу взял Тима за слабое обманчиво-теплым взглядом. Хоук всегда что-то искал. Тиму казалось, что он вынимал то хорошее, то плохое, то просто выводил из себя, словно проверяя юлу на скорость. — "Здравствуй" - и не пожмешь мне руку? — игриво спросил Тим, недовольно помотав головой. — Могу только пожать свой кошелек, — улыбнулся Хоук и скинул на бар купюру. Он вел себя так, словно во времена Великой депрессии нашел антибиотик для экономики. — Совсем необязательно, — фыркнул Тим. — Брось. Это меньшее, что я могу для тебя сделать. Снова взгляд мастера, который проверяет игрушку, или, если на то пошло, тренера, что смотрит своего спортсмена на ринге. Хоук, однако, не мастер и не тренер - он инвестор, тот, кто смотрит и на творца, и на продукт, достает бумажник и кидает купюру, чек, ассигнацию. Взгляд, который ищет. Ищет полезных, искореняет глупых простаков и обозначает умных конкурентов. Тим был вне категорий, сам себе казался и внушал особенность, некое отличие себя от остальных, от массы, которую Хоук читает и сканирует каждый день. Рыбка-клоун среди гуппи. Вот кем Тим хотел казаться, каким хотел сделаться перед этим ищущим взглядом и перед бедной купюрой. На деньги падал тусклый свет. Эти деньги - особенные? Они для рыбок гуппи или для него, смышленой, умной рыбки-клоуна? Тим заказал джин и тоник. Хоук просто хмыкнул. Для кого этот звук? Для какой части аквариума? — Если бы тебе нужно было выбрать один город, куда бы ты хотел поехать, то какой? — спросил Хоук. Все это время он сидел и смотрел на Тима, разглядывал его лицо, и непонятно откуда нарисовал этот вопрос. Тим, не уважая свое смущение, задумался. — Прямо сейчас? — уточнением он проявил бессмысленное внимание к мелочам. — Прямо сейчас говорят: выбирай билет, — осмысленное внимание к мелочам. — Стокгольм, — ответил Тим, поджимая губы. — Пускай это будет Стокгольм. — Шведская пестрая столица. Мне нравится. Я понимаю тебя. Тим широко улыбнулся. Выбор иллюзорных билетов на секунду показался ему важнее Бога. — Твоя очередь, — Тим постучал по стакану. — А, мы играем? — Да. Бросай кубик. Хоук сымитировал характерное движение и внимательно посмотрел на стол перед собой, как будто рядом с иллюзорным билетом в Стокгольм и аквариумом там лежали кости, и их грани как прозрачные рыбьи плавники наедались тусклым светом. — Два. В твою пользу, — Хоук умело поддержал игру. Ищущий взгляд исчез, теперь он был похож на флиртующего фокусника. — Почему в мою - два? — Ты четное число, — загадочно ответил Хоук. — Почему? — С тобой еще Бог и вера. Ты чище меня, Скиппи, а четные числа идеальнее и делятся ровно. Поэтому ты четный. — Аналитическая психология? – с иронией спросил Тим. — Хуже. Финансистка из Сената заигрывала со мной на конференции. Тим засмеялся. Хоук спокойно, очаровательно улыбался. Над улыбкой он снова кого-то или что-то искал, но шарм затмевал этот холод ищейки, оставлял только темный свет, чистую кожу, красивое нечетное число. — И все же. Твой город, — настоял Тим. Джин расслабил руки. Он заслужил этот отдых: весь день что-то с важным видом печатал для Маккарти. — Дублин, — изрек Хоук. Тим медленно кивнул. Он связывал теперь все, что знал о Дублине, с Хоуком. — Не ради пабов ты туда хочешь? — спросил Тим хитро склонив голову. — Ну, знаешь, каждый видит то, что хочет. Я например больше думал про архитектуру и лепреконов. Тим рассмеялся, подумал “Ублюдок”, и Хоук легко подхватил его смех. Снова это очаровательное и красивое, четное и нечетное число. На расстоянии тридцати лет Хоук все еще ублюдок, все еще с бумажником и по-прежнему нечетное число, но Тим изменился. Он тоже стал нечетным. Он понял, что нет с ним Бога, есть только любовь к Богу. Понял, что он не заперт в аквариуме, что он больше не рыбка-клоун, он вообще не рыбка. Он - тень на заднем сидении в кебе или, может, звук телефонного гудка; магнит из Вашингтона, округ Колумбия; запах медицинского спирта и белой подушки на койке. Грани стерлись. Они в пространстве, а у Хоука больше не ищущий взгляд, в нем исчез этот стыдный, четкий фокус. Если улыбка очаровательная, то глаза либо пустые, либо теплые, нежные, и теперь в этом нет обмана. Тим в его первый визит внезапно понял: изменился не Хоук. Поэтому говорить не хотелось. Хотелось, чтобы Хоук молчал, они бы тогда мирно, тихо наблюдали друг за другом, как двое немых под мостом, от холода совершенно друг перед другом безоружные, но у Хоука всегда что-то было: пустой арсенал - это не про него. Он никогда не сдастся ни в своем несчастьи, ни во лжи. Это пропасть, через которую он постоянно строит мост, не признавая, что на дне - не пучина, а чистое, просторное поле. На четвертый визит числа стали теплее. Тим умирал, но ему стало теплее. — Привет, — хрипло поздоровался Хоук. Тим не ответил. — Как ты? — Я медленно умираю, — устало усмехнулся Тим. — Не говори так. — "Пожалуйста"? — В тебе проснулся кинк на вежливость? — Всегда был, ты не замечал. — Ха-ха, хорошо. Хоук сел на соседнюю кровать. Он тяжело открыл свою сумку и с такой же тяжестью достал оттуда кожаную косметичку с монограммой HF. Тим медленно поднял бровь. — Как ты будешь себя чувствовать, если я поставлю ее сюда? — Хоук театрально стукнул пальцем по белой больничной тумбе. Тим смотрел с легкой сконфуженной улыбкой. — Странно. — Странно? И всего? — Хоук продолжил дебют в аматорском театре и разочарованно покачал головой. — Я считал тебя сентиментальным. Тим поплыл. — Ладно, — кивнул Хоук в манере строгого профессора, пошедшего на уступку ради любимых студентов. — Иногда приходится чувствовать себя странно. Тебе не привыкать, ты работал с Маккарти. В палату зашла темнокожая медсестра Линси. Она многозначительно посмотрела на мистера Фуллера и на мистера Лафлина, подошла к койке и закатала рукава. Принялась настраивать капельницу. — Я сейчас буду колоть, — известила, смотря на мистера Фуллера, сестра. Он послушно встал и вышел. На пустой койке осталась черная осенняя куртка. Тим захотел и там увидеть инициалы. Трубочка. Укол. HF. Хоук вернулся через сорок минут, пряча правую руку. — Я надеюсь, там доктор Пеппер, — Тим полулежал, расплавленный от укола, поэтому слова вышли сипло. — Да. Вишневый, — сказал Хоук и протянул ему открытку. Красивый город Стокгольм, снимок с лодки, видно набережную с закрытыми в черные скафандры трубами, домики-коробки с кучей окон и темно-синими, почти парижскими крышами. Где-то торчал флаг ЛГБТ, где-то Швеции; на белом судне одиноко стоял капитан в теплой куртке, задумчиво рассматривая воду. По еле заметным волнам растиралась та же самая картина, но размытая морским блюром. Желтые, бордовые, молочные и красные цвета стелились на поверхность, как в цирке зеркал, искаженные, но по своей сути такие же. Тим перевернул открытку. Сзади было написано: Дорогой Тим!

Всегда люби.

HF

Хоук нежно смотрел на друга. Друг смотрел на его открытку, а потом отложил ее на ту же тумбу, лицевой стороной с городом кверху. — Спасибо, — Тим прикрыл глаза, Хоук видел только часть черного затмения болезни, и вот как будто Тим снова здоровый, не на койке, а в их постели. — Правда, спасибо. Хоук не изменился. Изменились обстоятельства и изменился Тим, а потому взгляд над очаровательной, азартной улыбкой больше не ищущий, теперь он настоящий. Хоук смотрел, как тогда на крыше, под куполом, защищенный от чужих лиц и сознаний; смотрел, как в тот странный, страшный раз на Огненном острове; говорил с тишиной и эмпатией, с какой говорили только те, кто дарит открытки со Стокгольмом и подписью «Всегда люби». На расстоянии тридцати лет отсюда Хоук уходил, как только представлял себе, что слишком задержался; уходил с рассветом, с полными звездами или с худым полумесяцем. В Вашингтоне постоянно политическое движение, кампании, аресты, машины, концерты и поимки, поиски, суды и законы; в Вашингтоне, как и в блестящем высоком Нью-Йорке, свои порядки и своя скорость, свои шины Пирелли. Вашингтон несется, во ржи и во лжи, и за ним несутся остальные: Маккарти, Конн, Шайн, Коффлер и миллионы аналитиков, журналистов и полицейских. Весь Вашингтон держался на тех, кто нарушает порядок (коммунисты, фашисты, содомисты, косо смотрящие), тех, кто это доказывает и сливает (адвокаты, вшивые судьи и частные проплаченные детективы-самураи, сыщики, репортеры, корреспонденты, радио-ведущие) и тех, кто садит и бьет (полицейские). На расстоянии тридцати лет отсюда Хоук сбегал, уходил, исчезал. Теперь оставался, охранял, заботился. Он извинялся. Он извинился. Склонило в поздний вечер. По телевизору доигрывали последние новости: что-то про Милка, профсоюзы и копа Барни. — Хоук, — позвал Тим. — Да, Скиппи? — В какой город ты бы хотел поехать? — Дублин, — ответил он. — Наверное, это все еще Дублин.