Их воспитала улица.

Возвращение родителей Феликса прошло под знаком обыденности, которая теперь казалась ему фальшивой и вымученной. Ли Юджин, его мать, с привычной энергией вносила в дом запахи готовки и звуки уборки, разгружая чемоданы и раздавая маленькие сувениры от тети. Ли Ха Джун, отец, солидный и немного отстраненный, погрузился в отчеты по работе, привезенные из командировки. Первые два дня блондин играл роль. Он улыбался, благодарил за подарки, коротко отвечал на вопросы об учебе, говорил, что все в порядке. Он старался изо всех сил, но это был тяжелый спектакль одного актера. Он вынес из квартиры все следы пребывания «гостей»: спрятал лишнюю аптечку, проветрил комнаты до хруста, вынес мусор с остатками их ужинов. Физически он устранил улики. Но вынести из себя чувство пустоты, оставшееся после ухода «братьев», так и не смог. Юджин, человек чуткий и внимательный по натуре, в суете первых дней не сразу уловила перемену. Но к третьему дню тишина, исходившая от сына, начала ее беспокоить. Раньше, вернувшись из школы, Феликс мог что-то болтать за ужином, делиться какими-то мелочами, пусть и не всем. Теперь он молча копался в тарелке, а взгляд был устремлен куда-то внутрь себя.  «Солнышко мое, что-то случилось?» — спросила она как-то вечером, поглаживая его по светлым волосам. «Нет, мам. Просто устал. Контрольные», — был автоматический, заученный ответ. Она обсудила это с мужем, когда парень закрылся в своей комнате. — Ха Джун, ты не находишь, — женщина повернулась к нему, прикрыв книгу, — Феликс какой-то… потухший? — Юджин, дорогая, ему семнадцать. — Отец, не отрываясь от планшета, пожал плечами. — Гормоны, учеба, давление перед поступлением. Все устают. Он же не жалуется. Наверное, просто вымотался. Да и погода осенняя, на всех действует. Доводы звучали разумно. Юджин кивнула, пытаясь убедить себя.  «Может, и правда, просто устал. Нужно будет приготовить ему что-нибудь, витамины купить» — метнулась мысль в голове.  Но позже той же ночью, пройдя мимо его комнаты, она увидела, что дверь приоткрыта. Свет был выключен, но какое-то внутреннее беспокойство заставило её открыть дверь больше. Феликс не спал. Он лежал на боку, отвернувшись к стене, укрытый одеялом с головой. Но по напряжённому контуру спины, по полной неподвижности было видно — он не спит. Он просто лежит и смотрит в темноту. Юджин замерла на пороге. Это было больше, чем усталость. Тихая, глубокая тоска, которая витала в комнате почти осязаемо. Её материнское сердце сжалось от острой, безотчетной тревоги. Она тихо вошла, присела на край его кровати и положила руку на его плечо через одеяло. — Ликс, — позвала она мягко. — Солнышко, ты не спишь. На что парень  вздрогнул, но не обернулся. — Спится плохо, — глухо ответил он. — Что-то болит? Он не ответил сразу. Потом, уже сквозь ткань одеяла, прозвучало: — Да. Болит. Это признание, такое простое и страшное, пронзило Юджин. — Где болит? — спросила она, уже гладя его по спине, как в детстве. — Везде, мам. Внутри. Я просто… очень устал. И мне больно. — Его голос сорвался на последнем слове, став тонким и беззащитным.  Женщина больше не выдержала. Она осторожно откинула одеяло с его головы, обняла его за плечи и притянула к себе. Он не сопротивлялся, просто повернулся и уткнулся лицом в её плечо, и тогда с ним случилось то, чего не было все эти дни — тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Он не кричал, не всхлипывал громко. Он просто плакал, беззвучно, но так отчаянно, будто из него вытекала вся накопленная боль, страх, чувство вины и то безысходное одиночество, которое он чувствовал с тех пор, как закрылась дверь. Юджин держала его, качая, как маленького, её собственные глаза наполнились слезами от беспомощности. Она не понимала, что произошло. Не знала, кто или что причинило её солнечному, сильному мальчику такую глубокую рану. Мысли метались: «Может, травля в школе?», «Несчастная любовь?», «Проблемы с друзьями?», «Но Феликс всегда был таким… устойчивым. У него же все было хорошо».  — Тише, тише, мой хороший, — шептала она, целуя его в висок. — Все будет хорошо. Я обещаю. Все наладится. — Не наладится, — прошептал он сквозь рыдания. Слова были мокрыми и неразборчивыми. — Ничего не наладится. Все рухнуло. — Так не бывает, солнышко, — настаивала она, хотя сама не была в этом уверена. — Ты у меня умный. Самый умный и добрый. Ты всегда найдешь выход. Всегда придумывал, как исправить, помнишь? Даже когда разбил папин старинный бинокль в десять лет, ты нашел, как его починить. Она говорила это не потому, что понимала ситуацию, а потому, что верила в него. Верила в его светлую голову и доброе сердце. И знала одно: сейчас расспрашивать, давить, требовать объяснений — бесполезно и жестоко. Он не готов говорить. Ему нужно было просто выпустить эту боль наружу, и он сделал это с ней. Это уже было доверием. — Я не знаю, что случилось, — тихо призналась она, продолжая гладить его по спине. — И не буду спрашивать, пока ты не захочешь рассказать. Но знай: что бы это ни было, я здесь. И мы как-нибудь с этим справимся. Хорошо? Феликс только сильнее вцепился в её халат, кивок был почти неощутим. Его рыдания потихоньку стихали, сменяясь глухими, прерывистыми всхлипами и полной, обессиливающей опустошенностью. Юджин сидела с ним так, пока он не уснул, измученный слезами. Она уложила его, поправила одеяло и долго смотрела на заплаканное, даже во сне напряженное лицо. Страх за него был острым и холодным. Но вместе с ним пришло и твердое решение. Она не будет лезть с расспросами. Но будет наблюдать. Будет рядом. И если этот  ужас, что сломал её сына, имеет лицо и имя — она его узнает. И сделает все, чтобы оградить от него Феликса. Даже если он сам этого не хочет. Потому что иногда «все будет хорошо» — это не надежда, а план действий, который еще предстоит составить. А пока что ее мальчик плакал, и мир, который она выстроила — безопасный, светлый, предсказуемый — дал трещину, в которую задувал холодный, чужой ветер.

***

Утро после той горькой ночи Феликс встретил с опухшими глазами и ощущением окончательной внутренней пустоты, будто все слезы вымыли из него не только боль, но и последние силы. Однако перед родителями, особенно перед матерью, чей взгляд теперь стал чуть более пристальным и мягким одновременно, он снова натянул привычную маску. «Я в порядке, мам. Просто плохо спал». В школе эта маска работала на автомате. Он улыбался на шутки одноклассников, кивал учителям, делал вид, что конспектирует лекцию. Он был Ли Феликсом — способным, немного тихим, но приятным в общении парнем. Никто, кроме, пожалуй, самой проницательной Юны, не видел, что его улыбка не достигает глаз, а взгляд постоянно скользит к окну, будто он ждет кого-то у школьного забора. Но там уже несколько дней подряд никого не было. Ни мотоцикла, ни знакомой высокой фигуры в расстегнутой куртке. После уроков они с Юной, как обычно, пошли через парк. Осенняя листва хрустела под ногами, окрашивая аллею в золото и багрянец. Они обсуждали предстоящие контрольные, и девушка осторожно, будто невзначай, коснулась темы. — А как там… твои… друзья? — спросила она, глядя прямо перед собой. — Как Хёнджин? Лицо блондина мгновенно изменилось. Вся искусственная легкость слетела, обнажив серую напряженность. — Не знаю, — ответил он коротко, сжав шлейку своего рюкзака. — После того дня, как ты была… они ушли. И всё. Больше я их не видел. — Вообще? — удивилась Юна.  — Вообще. На звонки не отвечают. На сообщения тоже. — Он говорил ровно, но в голосе звучала та самая, загнанная глубоко внутрь, безысходность, что вырывалась наружу ночью. — Я не знаю, где они. Не знаю даже, где искать. Они просто… испарились. Он чувствовал, как с каждым днем этой тишины в нем нарастает что-то тяжелое и липкое — страх, что с Хёнджином случилось что-то плохое из-за раны, или что они просто решили его вычеркнуть. Последняя мысль была самой горькой. Они уже подходили к выходу из парка, где аллея упиралась в шумную улицу. Юна замедлила шаг, её взгляд уловил что-то впереди. Она мягко, но настойчиво взяла Феликса за локоть. — Феликс, — сказала она тихо, но очень четко. — Обернись. Тон её голоса заставил его сердце на мгновение замерь. Он медленно, будто боясь спугнуть призрак, повернул голову. На скамейке у самой границы парка, под почти голыми ветвями старого клена, сидел Хван. Он сидел, откинувшись на спинку, его здоровая рука была закинута на верх скамьи. На нем была та самая темная куртка. Повязки под одеждой не было видно, но сам он казался каким-то другим. Более худым, уставшим. И абсолютно неподвижным. Его карие глаза, скрытые под челкой, были прикованы к Феликсу. В них не было привычной дерзкой искорки, не было усмешки. Лишь долгий, тяжелый, невыносимо напряженный взгляд. Блондин замер на месте, не в силах пошевелиться. Юна осторожно отпустила его локоть. — Иди, — прошептала она. — Я пойду домой. Позвони, если что. Она кивнула на прощание и быстро зашагала по тротуару, оставив их одних в этом пространстве между тишиной парка и грохотом города. Феликс сделал шаг. Потом еще один. Его ноги сами понеслись к скамейке. Он остановился в паре метров, не зная, что сказать или сделать. Почему он здесь? Почему сейчас? Почему после дней полного молчания? — Ты… — начал младший, и голос его предательски дрогнул. — Ты жив. Хван медленно кивнул. Его губы тронула слабая, едва уловимая гримаса, которую нельзя было назвать улыбкой. — Пока что. — Его голос был хриплым, будто он давно не говорил. — Минхо сказал… что ты пытался звонить. — Да, — односложно ответил Ликс, не в силах отвести взгляд. — Никто не отвечал. — Телефон… разбили в той же драке, — объяснил Хван, делая легкий жест здоровой рукой. — Новый взял только вчера. Номера восстанавливал. Он сказал это просто, как констатацию факта, но в этих словах была отговорка и, возможно, даже крошечное оправдание. — А где ты был? — вырвалось у Феликса, и в его голосе прозвучала та самая боль, что копилась все эти дни. — Где вы все были? Я даже на крыше проверял. Никого. Хван отвел взгляд, уставившись на пожухлую траву у своих ног. — Отлеживались. В другом месте. Безопаснее. — Он снова посмотрел на блондина, в глазах мелькнуло что-то сложное. — Не хотел… тащить к тебе снова всю эту историю. Твои родители вернулись. — Я не… я же не просил тебя исчезать! — голос снова сорвался, на этот раз от обиды. — Я просто хотел знать, что с тобой всё в порядке! Что ты не сдох где-нибудь в подвале от заражения! Хван резко поднял на него глаза, и в них на секунду вспыхнул тот самый, знакомый огонь. — Не сдох. Видишь же. — Он встал со скамейки, немного скованно, придерживая больное плечо. Этот простой жест показал, что до полного восстановления далеко. Он стоял теперь прямо перед Феликсом, близко, и его рост снова давил, но уже не физически, а эмоционально. — Я пришел… сказать спасибо. И… извиниться. За тот вечер. За Минхо. — Тебе не за что извиняться, — пробормотал младший, опуская голову. — Есть, — настаивал тот тихо. — Ты помог. А мы… нагрубили и свалили. Не по-братски. Он сказал «по-братски», и от этого слова в груди что-то болезненно сжалось и одновременно потеплело. — Так что… — Хван сделал шаг назад, словно собираясь уходить. Этот жест был таким знакомым, пугающим. — Теперь ты знаешь, что я жив. Все в порядке. Не переживай. И снова этот уход. Этот вечный, проклятый уход. Феликс не выдержал. Он не мог снова просто наблюдать, как эта спина отворачивается от него. — Хван. Тот остановился, обернувшись лишь наполовину. — Приходи… приходи как раньше. Встречать. Или просто… — парень запнулся, ища слова, которые не звучали бы как мольба. — Или просто дай знать, что ты… что вы… в порядке. На крыше. Или где угодно. Хёнджин долго смотрел на него. Ветер слабо трепал темные волосы. В его взгляде шла внутренняя борьба, видимая только по легкому напряжению в скулах. — Не надо, Ликс. — Хрипло проговорил старший.  — Это мне решать, что мне надо! — почти крикнул блондин. — Перестань уже решать за меня! Джин замер. Его собственное дыхание стало чуть слышным в пространстве между ними. Он смотрел на этого блондина, который дрожал от эмоций, который не боялся кричать на него, который, казалось, готов был вцепиться и не отпускать, лишь бы он не исчез снова. И что-то в этой картине, в этой хрупкой, но невероятно упрямой силе, дрогнуло внутри него. То самое, что он так старательно пытался похоронить под грузом своей «заботы». Он не дал обещания. Не кивнул. Он просто очень тихо, так, что слова едва долетели на ветру, сказал: — Ладно. — И развернулся, чтобы уйти.  Феликс стоял и смотрел, как высокая фигура медленно удаляется, растворяясь в вечерних сумерках. Слово «ладно» висело в воздухе, не давая ни надежды, ни покоя. Оно было слишком зыбким и ненадежным. Чувство, что старший снова исчезнет, растворится в городской мгле, и возможно, на этот раз навсегда, сдавило горло сильнее страха. Внезапно, прежде чем разум успел взвесить все «но» и «что, если», ноги сами понесли его вперед. Он догнал Хёнджина быстрыми, почти беговыми шагами и, обойдя его, встал на пути, преграждая дорогу. — Хван, — выдохнул он, запыхавшись не от бега, а от нахлынувших эмоций. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Старший остановился, удивленно приподняв бровь. Ожидал ли он такого напора? Вряд ли. — О чем? — спросил осторожно, но без прежней отстраненности. — Не о… не о чувствах, не о том, — быстро начал Феликс, смахивая со лба непослушную прядь. Его мысли метались, выстраивая приоритеты. Все личные терзания, все невысказанное отошло на второй план перед одним простым, животным страхом. — О тебе. Твоя ключица? Плечо? Как там? Ты же еле стоял тогда! Ты точно ходил к врачу? Или хотя бы Минхо смотрел как следует? Плечо зашили? Что со швами? Он говорил быстро, почти тараторя, и его слова сыпались, как град: — А Минхо? Чонин? Они целы? У них там что, вообще есть где нормально спать и есть? Вы не… вы не голодали в своем «безопасном месте»? Хван слушал, и постепенно его настороженный взгляд стал меняться. В нем появилось что-то вроде изумления, а затем — глубокой, тяжелой нежности. Он видел, как забыты все обиды, вся горечь от их ухода и молчания. Феликс не упрекал, не требовал объяснений за исчезновение. Все, что его волновало сейчас — их физическое состояние. Эти три вопроса: «целы?», «не болит?», «сыты?». Такие простые. Те, которые задают тем, кого считают своими. В потоке слов младшего, Джин увидел самое страшное и прекрасное одновременно: этот блондин, этот «святой мальчик» из другого мира, уже не просто интересовался. Он волновался. Искренне, до дрожи в голосе, переживал за их уличную шайку. За место, которое для самого старшего было и домом, и тюрьмой, и семьей. Феликс впустил их всех в свое сердце — не только самого Хёнджина, но и вспыльчивого Минхо, и напуганного, иногда безрассудного Чонина. А теперь это сердце болело за них всех. — Ликс, — тихо прервал его старший. Он поднял здоровую руку и осторожно, но твердо взял за плечо. — Тихо. Дыши. Блондин замолчал, его широко раскрытые глаза были полны слез и немого вопроса. Хван посмотрел ему прямо в глаза, взгляд был усталым, но абсолютно ясным. — Отвечаю по порядку. Ключица срастается. Болит, но терпимо. К врачу не ходил, но один знакомый… костоправ, что ли, посмотрел. Сказал, все нормально, если не дергаться. Швы снял Минхо, все чисто. Минхо цел. Чонин тоже. Спим мы в том же подвале, он сухой и не холодный. Еду — воровали из магазина, пока я не мог работать. Теперь могу подрабатывать кое-как. Голодными не останемся. Он говорил медленно, четко, давая каждому факту улечься в сознании, словно укладывая кирпичики в стену, чтобы та перестала шататься от страха. — Все в порядке, — повторил он, чуть сильнее сжав его плечо. — Мы выживаем. Как всегда. Затем его взгляд стал более пристальным, изучающим. Он скользнул по лицу младшего, заметив неестественную бледность, синеву под глазами и, главное, легкую красноту и припухлость век — несмываемые следы недавних слез. — А теперь мой вопрос, — голос стал еще тише, казался неслышным в шуме улицы. — Как ты, Ликс? Потому что «в порядке» — это явно не про тебя. Даже сейчас. Этот простой вопрос, заданный тем, кто сам только что стоял на краю, обрушил последние защиты. Феликс отвел взгляд, губы задрожали. Он пытался сглотнуть ком в горле, но безуспешно. — Я… — голос сломался. — Я просто… не знал. Где вы. Что с вами. Было страшно. Джин смотрел на него. В  темно-карих глазах что-то окончательно растаяло. Вся броня, все попытки оттолкнуть, все аргументы о «самоубийстве» рассыпались в прах перед этим простым, искренним «было страшно». Парень молча потянул младшего за собой, отводя с тротуара обратно в тень парка, под сень голых деревьев, подальше от чужих глаз. Он не обнимал, не говорил утешительных слов. Лишь молча стоял рядом, рука все еще лежала на плече, создавая точку опоры в мире, который для блондина в эти дни действительно превратился в пугающую, незнакомую пустыню.

***

Страх отступал, уступая место другому, более насущному желанию. Теперь, когда он знал, что Хван жив и более-менее цел, его разум требовал подтверждения для остальных. — Отведи меня к ним, — тихо, но настойчиво сказал он, глядя в глаза на против. — К Минхо и Чонину. Мне нужно… убедиться. — Ликс, не надо. — Хван нахмурился. — Там грязно, темно… — Мне нужно убедиться, что они в безопасности! — перебил его младший,. — Для моего спокойствия. Пожалуйста. Он не сказал, что скучает. Не сказал, что Чонин своим щенячьим видом и Минхо со своей молчаливой, тяжелой силой стали частью его внутреннего ландшафта. Он прикрылся «спокойствием», но Хван прочитал правду между строк. В глазах, которые на солнце отливали янтарем, была не просто тревога, а потребность увидеть. Убедиться, что его «братья» действительно в безопасности. Хван смотрел на него, и сопротивление таяло, как весенний снег. Он вздохнул, почти неслышно, и кивнул. — Ладно. Только… не ожидай ничего особенного.

***

Путь до их подвала был недолгим, но для Феликса он казался вечностью. Они шли молча, плечом к плечу, и каждый шаг приближал блондина к чему-то, что он бессознательно искал все эти дни — к подтверждению, что этот мир, пусть опасный и грязный, все еще существует. Что его не вышвырнули, как что-то не нужное и мешающее. Хёнджин отодвинул тяжелую, скрипящую дверь в полуподвал. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то «домашним». В тусклом свете единственной лампочки Чонин, сидевший на матрасе и что-то ковырявший в телефоне, вздрогнул и поднял голову. Его глаза округлились. — Ликс?! — вырвалось у него, и через секунду он уже сорвался с места и налетел на Феликса, обвивая его в крепких объятиях. — Ты пришел! Я думал, ты нас возненавидел после той ссоры! Мне тебя не хватало! Парень, оглушенный такой бурной реакцией, машинально обнял его в ответ тихо смеясь, и что-то теплое, но щемящее растеклось по груди. Этот парень, этот «щенок», искренне радовался его приходу. Значит, хотя бы одному из этой компании он был еще нужен. Его взгляд метнулся в угол, где на ящиках сидел Минхо. Тот не вскочил. Он медленно поднял глаза, и его взгляд встретился с Феликсом. В нем не было ни радости Чонина, ни открытой неприязни. Мелькал сложный коктейль из усталости, вины, настороженности и чего-то еще, что блондин не мог определить. Хо просто коротко, почти неощутимо кивнул в его сторону, а затем отвел глаза, уставившись в пустоту перед собой. Было непонятно, рад ли он его видеть, зол или просто не знает, как реагировать. Казалось, он и сам в этом не разбирался. Хван, наблюдавший за этой сценой, сдвинул брови. Его взгляд задержался на лице друга, на этом странном, отчужденном выражении. Что-то внутри него насторожилось. — Чон, отпусти уже, задушишь, — буркнул старший, но беззлобно. — Покажи ему, что у нас тут не все так плохо, раз приперся проверять. — Затем он повернулся к Минхо. — Мин, пошли покурим.  Это не было просьбой. Это был приказ, замаскированный под предложение. Минхо молча поднялся и, не глядя ни на кого, последовал на улицу. Снаружи, в узком, грязном переулке, освещенном лишь далеким фонарем, было холодно. Хван прислонился к стене, достал пачку сигарет. Минхо сделал то же самое, но его движения были резкими, нервными. Они закурили молча, первые клубы дыма смешались с парой от дыхания в холодном воздухе. Потом Хёнджин, не отрывая взгляда от тусклого света в окне подвала, где остались Феликс и Чонин.  — Что с тобой, Мин? — голос звучал ровно и серьезно. — Что это за взгляд был? — Какой взгляд? — фыркнул парень, выпустив струйку дыма. — Обычный. — Не обычный, — парировал тот, поворачивая к нему голову. Его глаза в полутьме казались почти черными. — Ты на него смотрел, как на привидение. Или как на… не знаю. Не так, как смотрел раньше. Минхо помолчал, с силой затягиваясь. — Раньше он был просто соседским парнем. Забавным блондинчиком, который крутился вокруг тебя. А теперь… — он сделал паузу. — Теперь он здесь. В нашем дерьме. И знает про него больше, чем должен. И ты… тащишь его в него еще глубже. — Я его никуда не тащу, — резко сказал Хван, но в его голосе прозвучала оборонительная нотка. — Нет? А зачем он тогда тут? — Минхо жестом ткнул сигаретой в сторону подвала. — Чтобы успокоиться? Он не успокоится, Хёнджин, ты же знаешь. Чем больше он будет знать, тем больше будет волноваться. И тем хуже будет для него. И для тебя. — А что мне делать? — внезапно вырвалось у парня. — Гнать его? Я пробовал. Не получается. Или ты предлагаешь снова свалить, не оставив следа? — Я предлагаю подумать своей головой, а не тем, что ниже пояса! — огрызнулся Хо. — Я видел, как ты на него смотришь. И видел, как он на тебя. Это уже не детские игры. Это серьезно. И чем серьезнее, тем больнее будет всем. Особенно ему. Я не хочу… — он запнулся, сжимая сигарету так, что та сломалась. — Я не хочу потом вытаскивать тебя из очередной дыры, когда все это рухнет тебе на голову. Или того хуже — вытаскивать его. Хван молча смотрел на него. Он понимал. Каждое слово Минхо било в самую суть его страхов. Но сейчас, слушая их из уст лучшего друга, он осознавал и другое. Минхо боялся не только за Феликса. Он боялся за него. Боялся, что тот сломается, когда все пойдет под откос. — Я знаю, — наконец тихо сказал Хван.  — Но он уже здесь, Мин. В нашем дерьме, как ты сказал. И я… я не могу просто вытолкать его обратно в его чистый мир. Он сам лезет. Упрямый, черт возьми. Минхо тяжело вздохнул, выкинув окурок. — Тогда будь готов. Ко всему. Потому что если с ним что-то случится из-за нас… или из-за тебя… — он не договорил, но смысл был ясен. Вина будет невыносимой. — И скажи ему, чтобы не лез, куда не просят. Хотя бы попробуй.