Преданные.

В тот злосчастный день, когда новости о греховности рук Гето, когда Сугуру навсегда покинул колледж, Годжо впервые ощутил, что упустил из виду все намёки. Словно слепец, он не узрел творящейся пред ним беды, упустил из виду то, как свет жизни обратился пустотой. Комната Сугуру ничуть не изменилась с тех пор, как он был там в последний раз, буквально неделю назад. Она даже пахла так же, словно застряла в том теплом, правильном, не испорченном времени. Кровать была идеально заправленной, на одеяле не было складок. Небольшой слой пыли осел на столе, на светильнике и неаккуратно брошенных в кучу тетрадях. Пятно от протёкшей ручки украшало участок рядом с лампой, даже сама виновница грязи всё ещё валялась там, словно в Гето не нашлось сил её выкинуть. Мусорная корзина была переполнена, рядом валялись окровавленные салфетки, у Сугуру стала часто идти кровь из носу. Грязные вещи не были раскиданы, вместо этого аккуратно сложены в корзину для белья.        Разве так выглядит комната человека, убившего целую деревню? Она не должна выглядеть так, нет, совсем нет. В комнате убийцы, Годжо уверен, должен быть план по убийству, ножи и куча трупов прошлых жертв. Она не должна выглядеть как комната обычного, немного загрязнувшего в мусоре, подростка. -Ты ведь не был таким. Тебя ведь заставили, да? Кто-то обманул тебя, да? -он вопрошал так, словно комната даст ему все ответы. Словно она расскажет, почему его любимый человек покинул его. Словно эта комната расскажет ему, откуда взялась столь кровожадная натура в Сугуру. Ведь не мог же его Сугуру, тот, что обнимался с ним на этой кровати, ещё неделю назад, позволяя Сатору рыться в мокрых волосах, сделать нечто столь жестокое. Теперь Годжо думает, что нужно было говорить слова любви больше. Что было не слишком правильным то, что Сугуру мог не мыться неделями, что сильно исхудал и что именно Годжо убирался в его комнате. Звук шагов шаркающий, неуверенно тянущий тело Сатору к корзине с грязным бельём, по сути, единственный звук сейчас. Руки выхватывают один из свитеров Сугуру, прижимают к груди. Свитер тёплый, он всё ещё пахнет тем самым, родным, немного грязным Сугуру, который ещё не ушел от него, перечеркнув все чувства, что соединяли их последние годы. Годжо падает на кровать, смяв идеально застеленное одеяло, сворачиваясь в позу эмбриона и прижимая к груди свитер так, словно это сам Гето. -Так ты себя чувствовал, когда я уезжал? Ты мог сказать. Мы бы справились. Ты мог сказать. -он ругается шепотом. На глаза что-то давит, но слёзы не идут. Где-то в глубине своей души, Сатору знает, что этот исход был на виду. Он маячил красной тряпкой, но Годжо смотрел лишь на Сугуру, державшего эту самую тряпку. Видел своего мужчину, своего невероятного, словно сам ангел, и не видел того, что, крылья его Сугуру уже давно вырваны с корнем. Годжо, подобно грязной и греховной любовнице, сжимал ткани свитера, до хруста тряпиц, до боли костяшек, до стёртых в кровь ногтей, словно пытаясь всосать его глубоко в свою душу, сделать частью себя. Словно вся сущность Сугуру была этим свитером, словно втянув в себя это, он мог удержать при себе его самую большую потерю, самую любимую боль, самый сладостный яд. Этот яд Сатору хочет принимать огромными дозами всю жизнь, хочет молить Сугуру кусать его губы, осыпать проклятиями каждый долгий день, но не уйти от от него. Не покинуть его, не оставить без их теплой связи. Сатору не любит Сугуру. Сугуру не любит Сатору. Это глупость, это пугающая ошибка, которую они сами себе придумали, которую сделали абсурдной зависимостью, которая стала их болезненной точкой. Язвой их тел. Сугуру убеждал себя в этом, сжимая сигарету на другом конце города. Смотря на голубоватый свет ночника, в дальней комнате дома, слабо видимой с балкона, там где спят его девочки. Свет такой же голубой, как глаза самой больной язвы его тела, самой большой опухоли его сердца. Самого грязного греха, самого лучшего противоядия, от которого Сугуру отказался. Его новый мир не принимает что-то подобное Сатору, подобное путеводной звезде, сияющей для всех вокруг. Всех, кроме Гето. И ни для кого, кроме него. Отрывать взор было больнее, чем смерть, уходить от Годжо было страшнее, чем умирать. Но остаться было невозможным. Остаться после содеянного, остаться со всеми чувствами, тяжелыми, липкими, выжигающими поля разума, было бы слишком неправильно. Осквернять что-то столь чистое, что-то близкое к Будде, что-то явно проживающее последнюю жизнь перед нирваной, пачкать своей грязной кармой, вынуждая снова перерождаться-нет, Гето не готов обречь Годжо на это. Сигаретный пепел опадает прямо на голую ногу, заставляя вздрогнуть, выкинуть никотиновую змею на улицу, беря другую, делая затяжной вдох, словно так он выжжет из сердца имя, сладкое на языке и горькое на губах. В кармане, тяжестью всего мира, осел телефон. Номер Годжо так и не был заблокирован, так и не был стёрт, словно в отчаянной надежде, что Сатору позвонит, переубедит. Рука нащупывает холодную раскладушку, новенькую, совсем недавно подаренную заботливыми руками. На ней брелочек, глупый, совершенно несносный и фатально безвкусный, половинка сердечка, яркая, розовая, с белым котом в нём. Яркий экранчик телефона слепит глаза, заставляя прищуриваться. Номер Сатору всё ещё подписан с сердечком. На другом конце города, голубые омуты смотрят на горящий звонком экран телефона, снимая его моментально. В щеку врезается любимый, самый красивый, купленный на ярмарке во время командировки, брелочек, с яркой половиной сердечка и черным котом в нём. Номер Сугуру всё ещё записан по особенному, на нём всё ещё особый рингтон. Две стороны города молчат, слушая в трубке дыхания друг друга, убеждаясь в живости. В реальности этого момента. -Почему? -Я люблю тебя. Так уж вышло, что Годжо задал вопрос лишь на секунду быстрее. Голос Сугуру подавляет. Признание наконец душит Годжо, пережимая горло, щипая и без того покрасневшие глаза. У Сугуру болит грудь, то место, где он уверен, находится опухоль, которую обязательно зовут Сатору. Неоперабельная, злокачественная опухоль, которая сейчас загнанно, забито дышит на другом конце провода. -Я тоже люблю тебя. Механический динамик ничуть не умаляет боли в голосе, совершенно не прячет, скорее оголяет, раздевает хрупкую плоть Сатору, открывая путь к кишкам и костям, в которые Сугуру собирается зарыться носом, хлюпая в кровавой кашице. Ведь Сугуру был единственным, кто мог касаться Годжо. -Я не вернусь. Сатору уверен, что слышит слезы, стекающие по щекам Сугуру. Уверен, что видит океан, в котором, на глубоком дне, запрятана любовь. Спрятана чистая и незапятнанная симпатия, юношески правильная, диковатая, откровенно нагая, словно инстинктивно возникшая, магнетическая, пошлая в своей откровенности. -Ты жесток. Слова бьют слишком сильно, настолько, что рука с сигаретой вздрагивает, останавливается, не дойдя до губ, вновь опускаясь вниз, к перегородке, словно потяжелев в сто крат. Ведь пред глазами его милый Сатору. Его нежный мужчина, смотрящий на него словно он центр вселенной, даже в мыслях сжавший его плечи с силой Атланта, просто чтобы удержать. -Я знаю. -Не уходи. -Не могу. Я люблю тебя. Прощай. Сугуру сбрасывает звонок, опустив голову ещё ниже, чем она была, роняя телефон в карман. Наконец направив номер Сатору в черный список, пытаясь стереть его сладкое имя из своего сердца. Словно это возможно. Сатору на другом конце города не звонит снова, хотя очень хочет. Слёзы пропитывают свитер Гето, заставляя заполнить помещение ароматом соли. Перед алтарём божества, они загадали одинаковое желание, на прошлый праздник Танабаты. Любить друг друга вечно. Теперь эта вечность сожрёт их.