ненавижу,ненавижу,ненавижу, ненавижу,ненавижу.

Я просыпаюсь в 5:47 утра — за тринадцать минут до того, как зазвонит будильник. Это не привычка. Это рефлекс, выбитый в плоть где-то между десятым и пятнадцатым годом жизни. Отец не терпит опозданий. Отец вообще мало что терпит, но опоздания он расценивает как личное оскорбление — словно ты украл у него кусочек того времени, которое он соизволил выделить на твоё существование. Я лежу ещё минуту, глядя в потолок своей комнаты. Высокие своды, лепнина в виде переплетённых морозных узоров, люстра из снежненского хрусталя, которая днём отбрасывает ледяные блики на тёмно-синие стены. Красиво. Дорого. Пусто. Мигрень сегодня началась ещё во сне — тупая, настойчивая боль за левым виском, как будто кто-то медленно вкручивает туда ржавый гвоздь. Я знаю, что это значит. Сны опять были *те самые*. Я не помню их толком — только обрывки: солнечный свет (слишком яркий, режущий), запах винограда (приторный, удушающий), чей-то смех (тёплый, но размытый, как акварель под дождём). И ощущение, что я что-то потерял. Что-то важное. Дотторе называет это «остаточным шумом». Мать — Арлекино — говорит, что это просто моя нервная система реагирует на стресс. Отец не говорит ничего, но смотрит так, будто видит насквозь, и я понимаю: он знает, что со мной что-то не так. Что я — бракованный инструмент, который иногда даёт сбои. Я встаю. Пол холодный — мрамор не прогревается даже от подпольного отопления. потом подхожу к окну. За стеклом — бесконечная снежная пустошь Снежной. Небо серое, низкое, давящее. Где-то там, за горизонтом, находится Мондштадт. Я никогда там не был. Но почему-то, когда я думаю об этом названии, у меня сжимается горло. --- **6:15. Ванная комната.** Вода в кране ледяная — я умываюсь ею, чтобы окончательно проснуться и заглушить мигрень. Смотрю на своё отражение в зеркале: бледная кожа, тёмно-синие волосы (мать говорит, что я пошёл в неё), звёздчатый зрачок правого глаза (это уже от отца — «метка Бездны», как он выразился однажды). Шрам над бровью — подарок от Скарамуччи, когда мне было четырнадцать и я ещё не научился уворачиваться от его истерик. Я привожу себя в порядок методично: бреюсь (хотя щетина почти не растёт), укладываю волосы (небрежно, но так, чтобы это выглядело *нарочито* небрежно), надеваю домашний костюм — тёмно-серые брюки, белая рубашка, жилет цвета воронова крыла. Никаких украшений, кроме перстня с печаткой Фатуи на безымянном пальце левой руки. Мать подарила его на шестнадцатилетие со словами: «Теперь ты не просто мой сын. Ты — часть машины». Я тогда поцеловал её руку и сказал «спасибо», хотя перстень весил на пальце как кандалы. --- **6:45. Завтрак в Малой столовой.** Наша семья не собирается за одним столом по утрам — это было бы слишком... *человечно*. У каждого свой график, своя территория, свои ритуалы. Малая столовая — это нейтральная зона для тех, кто живёт в восточном крыле дворца: я, Дилюк, иногда Аякс (если он в Снежной, а не на задании), редко — мать. Сегодня здесь только Дилюк. Он сидит у окна, перед ним — тарелка с овсянкой, чашка чёрного кофе и стопка донесений. Он читает их, даже не притронувшись к еде. Спина прямая, плечи развёрнуты, челюсть сжата. Мой брат выглядит так, будто всю ночь не спал, но никогда в этом не признается. — Доброе утро, — говорю я, проходя к буфету. Он поднимает глаза — тяжёлый, оценивающий взгляд, — потом кивает: — Утро. Вот и весь наш диалог. Мы не из тех, кто болтает за завтраком. Я наливаю себе кофе (чёрный, три ложки сахара — мне нужна глюкоза, чтобы мозг работал), беру круассан и сажусь напротив. Открываю свой планшет — там уже ждут зашифрованные сообщения от агентов в Фонтейне, Сумеру, Мондштадте. Мондштадте. Опять это слово. Я морщусь, делаю глоток кофе. Слишком горячо. Обжигает язык. — Ты не спал? — спрашивает Дилюк вдруг, не отрываясь от бумаг. Я моргаю. — С чего ты взял? — У тебя тень под левым глазом. И ты трёшь висок. Чёртов Дилюк. Он всегда замечает детали. Я убираю руку, усмехаюсь: — Мигрень. Пустяки. — Сходи к Дотторе. — Нет, спасибо. Я ещё не готов к тому, чтобы он лез мне в мозг и вытаскивал оттуда «лишний шум». Дилюк наконец отрывается от донесений, смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом произносит тихо: — Если это снова те сны... Скажи отцу. Я смеюсь — коротко, резко. — Зачем? Чтобы он решил, что я ломаюсь? Что его «инвестиция» даёт сбои? — Кэйа... — Забудь, Люк. — Я встаю, оставив круассан нетронутым. — У меня встреча с матерью в восемь. Увидимся на тренировке. Он не отвечает, но я чувствую его взгляд на своей спине, когда выхожу из столовой. Дилюк беспокоится. Это было бы трогательно, если бы не было так... опасно. Беспокойство в этой семье — роскошь, которую мы не можем себе позволить. --- **8:00. Кабинет Арлекино.** Мать никогда не опаздывает. Когда я вхожу, она уже сидит за своим массивным письменным столом из эбенового дерева, перебирая документы длинными пальцами с острыми, лакированными ногтями цвета запёкшейся крови. На ней строгий костюм — белая блузка, чёрный пиджак с высоким воротником, брюки со стрелками. Волосы убраны в низкий пучок. На шее — тонкая цепочка с кулоном в виде перевёрнутого сердца. Она поднимает глаза, когда я закрываю дверь, и улыбается — едва заметно, одними уголками губ. — Кэйа. Садись. Я сажусь напротив, скрещиваю ноги, откидываюсь на спинку кресла. Изображаю непринуждённость, хотя моё сердце бьётся чуть быстрее. С матерью нужно быть начеку. Она не бьёт, не кричит — она *видит*. Каждую трещину, каждую слабость. — Ты выглядишь уставшим, — замечает она, откладывая ручку. — Просто мигрень. — Опять сны? Я не отвечаю сразу. Она ждёт, не мигая. У матери глаза как у хищной птицы — чёрные, блестящие, абсолютно бесстрастные, но в них всегда читается интерес. Она изучает меня, как энтомолог изучает бабочку, прибитую к планшету. — Да, — признаюсь я наконец. — Но ничего конкретного. Просто... образы. Она кивает, будто я подтвердил её гипотезу. — Дотторе предупреждал, что стирание памяти не всегда бывает стопроцентным. Подсознание сопротивляется. — Она делает паузу, потом добавляет мягче: — Но ты справляешься. Я вижу это. «Я вижу это». Слова, которые должны меня успокоить, но вместо этого они заставляют меня чувствовать себя прозрачным. Я улыбаюсь — привычно, обезоруживающе: — Конечно справляюсь. Вы же меня научили. Она смотрит на меня ещё мгновение, потом протягивает через стол запечатанный конверт. — Твоё задание на эту неделю. Фонтейн. Нужно выяснить, кто из судей Гидро Архонта готов принять наше предложение. Детали внутри. Я беру конверт, чувствуя его вес. Бумага плотная, дорогая. Печать — личная, с инициалами «А. Ф.» (Арлекино Фатуи). — Когда выезжать? — Послезавтра. Пьерро хочет видеть тебя сегодня вечером — брифинг по ситуации в Мондштадте. Мондштадт. Опять. Я стискиваю зубы, стараясь не выдать раздражения. — Что-то случилось? — Рыцари Ордо Фавониус усилили контроль над торговыми путями. Пьерро считает, что пора напомнить им, кто здесь задаёт правила. — Она встаёт, обходит стол, останавливается рядом со мной. Кладёт руку мне на плечо — жест почти материнский, но пальцы сжимаются чуть сильнее, чем нужно. — Ты нужен мне целым, Кэйа. Не позволяй этим снам ослабить тебя. Я накрываю её руку своей, смотрю ей в глаза: — Не позволю. Она улыбается — на этот раз шире, почти тепло — и поправляет мой воротник. Потом наклоняется, едва заметно касается губами моего лба (это она делает редко, только когда мы одни), и шепчет: — Ты — мой лучший клинок, милый. Не забывай об этом. Когда я выхожу из её кабинета, у меня на лбу ещё остаётся ощущение её губ — холодное, как поцелуй змеи. --- **10:30. Тренировочный зал.** Здесь уже Дилюк и Аякс. Они дерутся — спарринг на мечах, без защитного снаряжения, в полную силу. Лязг стали, тяжёлое дыхание, запах пота. Аякс смеётся — громко, заразительно, — даже когда Дилюк чуть не проламывает ему рёбра рукоятью клеймора. — Эй, Люк, полегче! Я ещё вчера из Инадзумы вернулся, дай мне хоть день отдышаться! — Заткнись и защищайся, — рычит Дилюк, нанося серию ударов, от которых Аякс отступает к стене. Я сажусь на скамью у окна, скрещиваю руки на груди, наблюдаю. Это наша утренняя рутина — тренировки с десяти до двенадцати, потом душ, потом обед. Пьерро настаивает на физической форме: «Слабое тело — слабый разум». Дилюк относится к этому серьёзно, как к религии. Аякс — как к игре. Я — как к необходимости. Наконец Дилюк отступает, опускает меч. Аякс падает на пол, хохоча: — Бля, ты сегодня злой! Что случилось, не выспался? Дилюк вытирает лицо полотенцем, бросает короткий взгляд в мою сторону. Я понимаю: он думает о нашем разговоре за завтраком. — Просто много работы, — отвечает он сухо. Аякс поднимается, замечает меня, расплывается в улыбке: — Кэй! Наконец-то! Думал, ты весь день будешь прятаться у мамочки в кабинете. Я закатываю глаза: — Не все же могут позволить себе отращивать мозоли вместо мозгов, Аякс. Он хватается за сердце, изображая обиду: — Ранен! Смертельно! — Потом подмигивает. — Ну что, потренируешься со мной? Или боишься, что я испорчу тебе причёску? Я встаю, снимаю жилет, закатываю рукава рубашки. Достаю из ножен на поясе свой меч — лёгкий, одноручный, с клинком цвета морозной стали. — Давай, — говорю я спокойно. — Но если я сломаю тебе нос, не ной. Мы начинаем. Аякс дерётся инстинктивно, хаотично, как зверь — вся его техника построена на скорости и натиске. Я дерусь расчётливо, как учила мать: каждый удар — с целью, каждое движение — экономия энергии. Он напирает, я уклоняюсь. Он замахивается, я контратакую. Через пять минут он уже задыхается, а я даже не вспотел. — Чёрт... — выдыхает он, отступая. — Ты... как... скользкая... рыба... — Спасибо, очень лестно. Дилюк наблюдает за нами, прислонившись к стене. На его лице нет эмоций, но я знаю: он оценивает. Он всегда оценивает. Меня. Аякса. Всех вокруг. Он видит мир как поле боя, где каждый — либо союзник, либо угроза. Аякс делает ещё одну попытку, но я провожу подсечку, и он падает на спину. Я приставляю кончик меча к его горлу. — Мёртв, — констатирую я. Он хохочет, хлопает по полу ладонью: — Окей, окей, сдаюсь! Ты выиграл, ты самый крутой, я — дурак. Я убираю меч, протягиваю ему руку. Он хватается за неё, поднимается, притягивает меня к себе в братское объятие — резко, неожиданно. Я напрягаюсь (я не люблю, когда меня трогают без предупреждения), но не отталкиваю. — Ты в порядке? — шепчет он мне на ухо так, чтобы Дилюк не услышал. Я замираю. — Почему ты спрашиваешь? — У тебя глаза... какие-то пустые сегодня. Как будто ты здесь, но на самом деле нет. Я отстраняюсь, смотрю ему в лицо. Аякс улыбается, но в его голубых глазах — искреннее беспокойство. Это его проблема. Он слишком много чувствует. Он до сих пор верит, что мы — настоящая семья, а не набор инструментов в руках Пьерро. — Всё нормально, Аякс, — говорю я ровно. — Просто устал. Он хмурится, явно не веря, но не давит. Вместо этого хлопает меня по плечу: — Ладно. Но если что — приходи. Можем сходить в город, выпить, поорать на кого-нибудь. Как в старые добрые времена. Старые добрые времена. Он имеет в виду тот год, когда ему было семнадцать, а мне пятнадцать, и он таскал меня в портовые таверны, чтобы «научить жить». Я напивался, он дрался, Дилюк приходил за нами, мрачный как туча, и тащил домой. Мать била нас обоих — Аякса розгами, меня словами. Это были... странные времена. Почти счастливые. Почти. --- **13:00. Обед в Большой столовой.** Это редкое событие — весь «клан» за одним столом. Обычно это происходит только по указанию Пьерро, когда он хочет напомнить нам, кто мы такие. Сегодня собрались почти все: отец во главе стола, мать по правую руку от него, я и Дилюк напротив неё, Аякс рядом со мной, Скарамучча — в дальнем конце (как всегда, демонстративно отстранённый), Синьора — напротив Скары (они сидят так, будто готовы перегрызть друг другу глотки), Дотторе — между Синьорой и Пьерро (он не ест, только пьёт вино и что-то записывает в блокнот), Панталоне — напротив Дотторе (перебирает чётки из золотых монет), Сандроне — рядом со Скарой (она вообще молчит, уставившись в тарелку, будто мы все — назойливые насекомые), Колумбина — в конце стола, напротив меня (её глаза закрыты, но я чувствую, что она *видит* меня), и Капитано — по левую руку от Пьерро (единственный, кто ест нормально, без театральности). Атмосфера — как перед грозой. Все молчат. Слышен только звон приборов и тиканье напольных часов. Наконец Пьерро откладывает вилку, вытирает губы салфеткой, произносит: — Кэйа. Дилюк. После обеда — ко мне в кабинет. Мы с Дилюком синхронно киваем. — Скарамучча, — продолжает отец, не глядя на него. — Твой отчёт по операции в Инадзуме запоздал на три дня. Скара сжимает вилку так, что костяшки пальцев белеют. — Были... осложнения. — Осложнения, — повторяет Пьерро, будто пробует слово на вкус. — Интересная формулировка для провала. Тишина становится звенящей. Скарамучча медленно поднимает глаза, смотрит на отца — взгляд, полный яда. — Я выполнил задачу. Цель ликвидирована. — С опозданием. И с жертвами среди наших агентов. — Если бы мне дали нормальную команду, а не этих бездарей... — Достаточно, — обрывает его Арлекино тихо, но властно. Она смотрит на Скару с холодным укором. — Ты не в таверне, чтобы оправдываться. Ты — Предвестник. Веди себя соответственно. Скара стискивает зубы, отворачивается. Я вижу, как дрожат его плечи — от ярости или обиды, не понять. Дотторе хихикает — тихо, противно, как скрежет ржавого лезвия по стеклу. — Может, стоит провести... *корректировку*? Скарамучча явно перегружен эмоциональным шумом. Скара вскакивает так резко, что стул падает. — Попробуй, сука, — шипит он, и его рука тянется к поясу, где висит кинжал. Капитано встаёт молча, кладёт тяжёлую ладонь на плечо Скары. Тот замирает, дышит часто, но не вырывается. Капитано смотрит на Пьерро: — Позвольте мне заняться его подготовкой на следующую неделю. Я отвечаю за результат. Пьерро кивает — один раз, коротко. — Хорошо. Скарамучча, покинь стол. Скара хватает упавший стул, швыряет его в стену (дерево трескается), разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что дрожат люстры. Синьора фыркает: — Вечно устраивает сцены, как истеричная дева. Колумбина открывает глаза — впервые за обед, — смотрит на Синьору, улыбается: — А ты никогда не задумывалась, Розалин, почему он так себя ведёт? Может, потому что боится стать тобой? Синьора бледнеет, потом краснеет от ярости, но Пьерро поднимает руку: — Достаточно. Обед продолжается в гробовой тишине. Я смотрю в тарелку, механически жую, но ничего не чувствую на вкус. Рядом Дилюк сидит, как статуя — даже не моргает. Аякс пытается шутить с Панталоне о курсах валют, но тот отвечает односложно, явно не в настроении. А я чувствую взгляд Колумбины. Она смотрит на меня сквозь стол, сквозь стены, сквозь кожу. И шепчет — так, что слышу только я: *«Ты слышал шум ветра в виноградниках, милый?»* Моя вилка падает. Звон металла о фарфор — громкий, неприличный. Все смотрят на меня. — Извините, — говорю я, поднимая вилку. — Устал. Мать бросает на меня долгий взгляд, но не говорит ничего. Отец продолжает есть, будто ничего не произошло. А Колумбина улыбается. --- **15:00. Кабинет Пьерро.** Мы с Дилюком стоим перед его столом, как два солдата перед генералом. Он сидит в массивном кресле, перебирает документы, не глядя на нас. За его спиной — огромное окно, за которым метель. Наконец он поднимает глаза. — Мондштадт, — произносит он, и это слово падает в тишину, как топор. Я чувствую, как напрягается Дилюк рядом. — Орден усилил контроль, — продолжает Пьерро. — Наши торговые пути перекрыты. Агенты арестованы. Магистр Варка вернулся из экспедиции и начинает прощупывать наше влияние. — Он делает паузу, смотрит на меня. — Кэйа. Ты поедешь туда. Я моргаю. — Я? — Ты. Через две недели. После Фонтейна. Твоя задача — внедриться в Орден, завоевать доверие, найти слабое звено. Стандартная операция. Мондштадт. Город ветра и свободы. Город, который я вижу во снах. — Один? — спрашиваю я. — Дилюк поедет с тобой. Как поддержка, на случай, если потребуется силовое решение. Дилюк кивает: — Понял. Пьерро встаёт, подходит к нам. Останавливается передо мной, кладёт руку мне на плечо — тяжёлую, холодную. — Я верю в тебя, Кэйа. Ты — мой лучший лжец. Покажи им, что значит играть против Фатуи. «Лучший лжец». Комплимент, от которого хочется вскрыть себе вены. Я улыбаюсь — обаятельно, покорно: — Не подведу, отец. Он смотрит мне в глаза долго, будто ищет трещины. Потом отпускает, возвращается к столу. — Свободны. Мы выходим. В коридоре Дилюк останавливается, смотрит на меня: — Ты в порядке? Я смеюсь — тихо, безумно. — Конечно. Почему все сегодня спрашивают меня об этом? Он хмурится, открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже иду прочь. Мне нужно остаться одному. --- **22:00. Моя комната.** Я лежу на кровати, глядя в потолок. Мигрень не проходит — теперь она пульсирует в такт сердцебиению. Я закрываю глаза, и сны накрывают меня, как лавина. Солнце. Виноградники. Смех. Рука, гладящая меня по волосам. Голос — мужской, хриплый, тёплый: *«Ты — мой сын, Кэйа. Запомни это».* Я просыпаюсь в холодном поту, хватаю ртом воздух. Это был не сон. Это была память. Я встаю, подхожу к окну, смотрю на метель. И шепчу в пустоту: — Кто я? Ответа нет. Только ветер воет за стеклом, как голодный зверь.