Не сейчас, братик

      Над Берлином взошло солнце. — Вставай, mein Schatz, — прошептал Эрвин, склонившись к уху Леви. В зубах появилось приятное чувство доброты. Леви медленно просыпался, выходя из полудремы. — Привет. — Привет. Как ты? — Выспался. Леви перевернулся и посмотрел на маленькие часики. — Черт, — выругался себе под нос в такой уже привычной манере, что Эрвин усмехнулся. — Мы опаздываем. Он встал, даже не взглянув на своего мужчину, поспешил в ванную, почистил зубы, умыл лицо холодной водой, вернулся на таких же скоростях в спальню, быстро напялил на себя рубашку, черный пиджак, брюки и рабочие блестящие туфли, начистил их на всякий случай еще раз, причесался, побрызгал себя каким-то спреем и заправил постель со своей стороны. Предельно ровно. Как и всегда. — Я выйду первый, — сообщил Леви. — Хорошо. Удачи на работе. — Тебе тоже, — Леви выжал улыбку. Он ненавидел покидать Эрвина, словно каждый раз это была их последняя встреча. Если бы Леви мог узнать, когда их тайной истории придет конец, он сказал бы в этот день что-нибудь вроде "Я люблю и ценю тебя", потому что тогда это не имело бы никаких трагических последствий. Разница была в том, что Эрвин пожелал Леви удачного учительского будня, а Леви пожелал Эрвину удачного дня в ГЕСТАПО, тайной государственной полиции нацистской Германии, Третьего Рейха. Эрвин жал руку Гитлеру. Леви был через одну руку знаком с Гитлером. Леви вышел на Циммерштрассе, перешел на противоположную улицу, срезал по дворам и еще через два квартала на Вильгельмштрассе оказался у государственной школы, выходившей окнами на отель Кайзерхоф, где перебывали элитные нацисты со всех городов Германии. Герр Асмус, учитель немецкой литературы и языка, у которого был плотный замшевый пиджак и большой лоб (он хвалился, что очень много думает), поздоровался с Леви классическим приветствием нацистов. Леви повторил. Он еще не присоединился к НСДАП, потому что вход туда отныне был только для элиты, однако он знал, через какую связь он сможет подать заявку на вступление. Во-первых, у него был Эрвин, его добрый друг, а во-вторых, герр Асмус организовал что-то вроде совета образования при НСДАП, в который сам и вошел. Он был очень почитаем и его вскоре должны были перевести работать в частную школу. Леви поздоровался с одной рыжей учительницей и поднялся на второй этаж, желая поскорее избавиться от чужого общества, хотя его уже ждал такой же противный слой спиногрызов. Все зализанные и муштрованные родителями, все готовые почитать фюрера и проклинать еврейских рабочих. — Доброе утро, — Леви вошел в кабинет. В классе было жарко: весна в этот раз выдавалась совсем сумасшедшей, словно лето заскочило не в свой вагон. — Все готовы к уроку? И ученики ровным гамом ответили ему, что да, все готовы, герр Аккерман, а когда они подрастут, они будут презирать его за такую фамилию, а когда они вырастут еще, они пойдут в армию, потому что назревает война, и потому что арийское солнце когда-нибудь закончится, и придется сначала атаковать, а потом защищаться, а потом спасаться что есть мочи, а потом бояться костров, взрывов, хлопушек, фейерверков, и останется только бежать, бежать, БЕЖАТЬ! И безжалостно стонать, кричать, царапать стены, лезть из кожи, чтобы только поскорее унести свои ноги из Германии, этого рассадника нацизма, рассадника зла и смерти, садовника, который сеет раздор в Европе, и Леви знал всю правду, от Эрвина знал всю правду, потому что они были единственным островом друг для друга, островом посреди огромной и страшной пучины, которая только и умела что подчиняться приказам; они друг для друга стали настоящим оазисом доверия и искренней надежды, хотя верить тут было не во что; они стали опорой, глотком воды в засухе. Леви ненавидел пафос, но без пафоса иногда просто не мог описать их с Эрвином отношения. Он взглянул на детей, что сидели за партами, как будущие солдаты, и ему хотелось плакать, плакать от правды, от лжи, от безысходности и сплошной, невообразимой ненависти, которую сеял ужасный режим Гитлера, которую усиливали речи Геббельса, которую подписывали сотни ржавых арийских рук, которые возомнили себя героями человечества с секретной великой миссией, о которой скоро узнает весь мир. Леви смотрел на детей перед собой и видел их родителей, которые под гнетом новой империи зла отдавали свои деньги на убийство евреев, на подавление любых других партий, на пропаганду, пропаганду, пропаганду. Леви смотрел на флаги Рейха и каждый раз видел страшную новую зарю Германии: он скучал по фиолетовой свободе, по розовому миру, по тихому восстановлению демократии, и запирался у себя в комнате, и читал последнюю литературу, которую не сожгли и не запретили нацисты, и хотел, чтобы ему просто дали покой, чтобы он не боялся за свои далечайшие еврейские корни, чтобы его фамилия не порицалась, чтобы он остался на работе, чтобы его с Эрвином ни за что не съела грядущая война. Все знали, что будет война. Все. Даже дети скоро это поймут. Леви начал урок алгебры. Фасад ГЕСТАПО жадно питался яркими лучами солнца. Две серые колонны возвышались над прохожими, а мрачные статуи высокомерно глядели вниз, сидя на каменных абаках. Эрвин огляделся по сторонам. В районе Кройцберг все как обычно: ходят подтянутые нацисты в черных длинных пиджаках, хотя это так по-английски, тут и там расстилаются перед ними невидимые красные дорожки из костей и крови, по которым они идут, разговаривая о компании Порше, о том, как оттуда прогнали Розенбергера, о том, что Гюнтер Квандт недавно отвечал на вопрос о молодой Магде Геббельс, которая еще совсем недавно была его прилежной женой; они трещат и трещат, и ведут себя так беззаботно, словно уже покорили весь мир, и теперь, припеваючи, они ждут, пока вся Земля и весь атмосферный купол неба склонятся перед их ногами в черных начищенных до блеска сапогах. Эта дорогая кожа пахнет издалека. Эрвин научился контролировать свое лицо, и запахи паршивого, подлого и отвратительного богатства более не вызывают у него кривляний. Если бы здания умели говорить, они бы уже давно сдали Эрвина, и его отправили бы в концентрационный лагерь, и он бы питался, как нищий, жил бы, как нищий, и забыл бы и Леви, и маму, и папу, и Майка, и всех-всех-всех друзей, потому что главный совет при пытках и страданиях: никогда не думать о прошлом, не жалеть и не надеяться. Эрвину продиктовал это папа. Папа знал, что Эрвин не сможет стать настоящим нацистом. Папа недавно умер от лейкемии. Эрвин стоял над его могилой, мама стояла над его могилой и плакала. Маме тоже недолго осталось. Палац, в котором работало ГЕСТАПО, уже давно знал все про Эрвина. Знал, что тот думает про режим, знал, что тот спит с мужчиной и любит этого самого мужчину. Рот здания был навсегда закрыт камнями, статуями, брандмауэрами и ринвами. Оно молчало. Молчало и взирало на Эрвина, на грешника, на предателя, на великую и прекрасную ошибку в системе. — Я знал скульптора, благодаря которому мы лицезреем эти чудесные статуи на колоннах, — внезапно проговорил кто-то справа, подошедший со стороны дома конференций СС. Эрвин резко повернулся. — А, герр Заммер! Я вас не заметил! — Вы всегда должны быть начеку, герр Смит. Всегда, — Заммер подло ухмыльнулся. — Верно подмечено. Точнее и не скажешь. — Этот скульптор не так давно погиб. — Почему? — Эрвину, на самом деле, было плевать на его судьбу. — Автокатастрофа. — Надеюсь, он водил не Фольксваген? — Ха-ха-ха! Скажете еще! Ни один немец в своем уме не разобьет любимую марку фюрера. Это просто невозможно. Я не слышал еще ни об одной аварии на Фольксвагене. Все берегут их, как зеницу ока. У вас наверняка тоже есть Фольксваген? — Нет, я предпочитаю ходить пешком, —признался Эрвин. — Хотя я жду грандиозный проект Ферри Порше. Я слышал, что они уже начали работать над спорткаром. — Уверен, машина будет сногсшибательная. Приберегите свои деньги, герр Смит! — Уже откладываю. — Вы слышали, что Розенбергера уволили с работы и оставили без гроша? — Да. Недавно говорил об этом с герром Лангом в клубе. Он лично знал Розенбергера и Антона Пиеха. — Удивительно. Надеюсь, с евреем он более не имеет ничего общего. — Насколько я знаю, он его презирает. Но не будем на этом зацикливаться. Тут и обсуждать нечего: евреев надо гнать. — Точнее, как говорится, и не скажешь! — воодушевленно подвел итог герр Заммер и сжал в руке свою кожаную крокодиловую сумку. — Ладненько, герр Смит. Мне пора. Дела в городе зовут. — Понимаю. Удачного вам дня, герр Заммер! — И вам не хворать, герр Смит! Эрвин финишировал их диалог приемлемой улыбкой и развернулся на пятках. Его снова ждал угрюмый фасад ГЕСТАПО. Каждый день. Каждый день этот палац тьмы и тайны ждал, и знал правду, и приглушенно хохотал, но этот рокот каждый раз заглушали проезжие машины и говорливые секретарши на отгуле. Здание хохотало, потому что Эрвин для него был всего лишь входящей и выходящей пешкой, которую сотрет прожорливое время, и не останется от его внутреннего буйства ничего, кроме осколков воспоминаний в головах его двоюродных маленьких братьев. Рокот проносился под землей, где-то, где спрятаны сотни трупов, писем, рубашек и туфель. Сколько же трупов под землей Германии! И они все ревут, и стонут, и каждый день нацисты бродят и топчутся по черной земле, и дух их черный плывет над ними, отравляя и небо, и корни, и плоды; трупы кричат, плачут, боятся, потому что даже после смерти они не обретают желанный покой, потому что после смерти по ним ходят морозные чудовища, которые расстреляли и сложили их в кривую могилу - в матушку-Землю. Их жизни были ужасными, и они не исправились. Их мольбы забыли, но скелеты забирают все с собой. И сотни, тысячи, миллионы нацистов, похороненные там же, где и евреи, в одной земле, потому что под землей нет никаких видимых границ и правил, потому что под землей мы все - просто кожа, просто кости, просто органы и мускулы, и все наши звания, наши шинели и наши обереги не имеют для земли совершенно никакого значения, и всех нас приравнивает смерть, и нацисты, которые похоронены там же, где и евреи, будут после смерти торчать среди тех, кого они же и убили, и это бессонный, бесконечный цикл крови и смерти, ужаса и кошмара, тошнотворного рвения к ненависти, неизбежного движения в пропасть. Гитлер породил монстра, и этот монстр своими лапами внедрял в людей когтистые идеи, и поворачивал их головы к черному солнцу, и поднимал их правые руки к нему же, якобы просвещая, якобы наставляя на верный путь; и Эрвин был одним из тех, у кого забирали мысли, кого медленно усыпляли арии арийцев, и Леви был тем, кто скоро станет жертвой, кого скоро раскроют, на кого повесят мишень и кого пустят со слезами на глазах бежать в степь, и по которому выстрелят, и выстрелят еще раз, еще раз и еще раз, пока бездыханное тело не начнет послушно принимать каждую пулю, не издавать ни звука и лежать как по стойке, словно и после смерти оно смеет только потакать приказам. Режим не успокоится, пока каждый рот не откроется во славу Гитлера, пока каждый глаз не будет смотреть на Геббельса и считать его национальным героем, пока каждая рука элитного участника этого притворного движения не будет с удовольствием жать руку Геринга, пока каждая нога не будет все глубже закапывать и затаптывать и евреев, и славян, и всех-всех-всех, кто хоть на каплю отличен от великой арийской расы. Тогда режим на секунду вздохнет, а потом пойдет все разрушать, крушить, убивать своих же, повышать планки до невозможности, и потом тирания вымрет, и когда-нибудь наступит покой, придет настоящая весна, горькая, сладкая, пыльная, нежная, такая родная, такая хорошая. Весна излечит всех, уберет от них чудовище, прогонит его, чудище, именуемое в головах тех, кто хоть на каплю понимает, что происходит, Режимом смерти; и весна своими пыльными, усталыми губами прикажет чудищу скрыться в пещере и ждать другой час, и дать людям передохнуть, и дать вырасти поколениям, которые смогут вернуть Германии демократию. Откроются книги, откроются клубы, откроются партии и политики заговорят свободно, и не придется слушать бред агитаторов, и не придется ходить под жутким флагом, и петь те песни, которые говорят петь; не придется бояться, прятаться, скрываться, прятать свои корни, прятать корни своих волос; не придется заботиться о начищенных сапогах, придет свобода мысли, слова и внешнего вида - свобода проникнет в жилы, выгонит злую желчь, выльет ужасную ненависть, исправит все и расставит по своим местам. И воцарит возмездие, и тогда Режим смерти заворчит в своей пещере, но останется там, поджав хвост, потому что нет ничего красивее и сильнее настоящей Свободы, настоящего строя сердец, готовых за Свободу пожертвовать всем. Когда-нибудь так будет. Эрвин вздохнул, смотря на неф ГЕСТАПО. Вытер капельку пота с виска. Прошел дальше и приготовился целый день работать во имя фюрера. Не сейчас, братик. Не сейчас.