Пятнашки

      — Пятнашки! Пятнашки! — вопила Шив, одетая в милое белое платье, с завязанными волосами, на которых красовался такой же ослепительный бантик. — Пятнашки, пятнашки! — поддерживал Кендалл, в майке и шортах, кажущийся примерным счастливым мальчиком в лучах июльского солнца. Коннор наблюдал за ними из тени, делая вид, что читает Диккенса, хотя на самом деле осуждающе бороздил их взглядом, словно приговаривая к смерти за невинные детские развлечения. Что ж, это Коннор. Он почему-то рос страшным занудой. — Пятнашки! Ром, давай, пятнашки! Кто поведет? — спросила Шив, и, оставив этот вопрос в воздухе, понеслась в дом за повязкой. Роман почувствовал себя тенью развлечений, грустной и бесполезной тенью, которая не способна ни играть, ни веселиться. Кендалл озадаченно смотрел на него, но Роман не ответил ему простым, утешительным взглядом. Он сверлил глазами землю, ненавидя каждую секунду этого паршивого действа, предвкушая страх, грядущий на него со стороны дома: Шив, которая несет повязку, которая закроет ему глаза, завяжет самый важный элемент, и они с Кеном будут носиться вокруг, дразнить, смеяться, хлопать в ладоши, а Роман будет в темноте, один, отделенный, глупый, несуразный, униженный; он обязательно подойдет к балюстраде на террасе, стукнется об нее, упадет, и Кен и Шив начнут хохотать еще громче, и выйдет служанка, и посмотрит на то, как Роман неуверенно барахтается на траве, и тоже улыбнется, но совсем не по-доброму; и тогда Ром встанет, соберется, насупится, пройдет вперед медленно, выставив руки перед собой; но и это не поможет, потому что он споткнется, упадет на спину, начнет двигать руками, как это делают жуки, когда их нарочно переворачивают, а Роман знает, каково жукам, потому что они с Кеном, правды ради, постоянно такой чепухой занимаются. Только вот Роман ненавидел сам быть жуком. Это было унизительно. Шив появилась в дверях дома с черной повязкой, и, словно оптимистичный палач, почти вприпрыжку двинулась к Рому и Кену. — Кто водит? Чур не я! — Чур не я! — успел Кендалл, и Роман почти физически ощутил тошноту. — Я не хочу, — пробормотал он, опустив голову, смотря только на пальцы Шив, что сжимали черную повязку. — Что? — спросил Кен, наклонившись, пытаясь выискать взгляд Романа. — Я не хочу, — чуть громче, но при этом все равно как-то жалко повторил Роман, впиваясь ногтями в ладони. Он знал, что потом останутся следы. Он знал, что они и так там есть, ведь он постоянно это делает. — Ром! Не будь дураком! Я тебе завяжу! — и Шив залилась детским, но абсолютно жестоким смехом, который перманентным маркером нарисовался в звуковом отсеке памяти Романа. И она пошла завязывать. Роман сначала уклонился, потом еще раз, потом столкнулся с непонимающим взглядом сестры, а потом захотел убежать, ведь этот моментальный порыв пульсировал прямо в его коленных чашечках. Она еле-еле улыбнулась, поведя головой влево, словно не соображая до конца, что происходит, но при этом готовясь дать саркастический ответ на любую наглость. Эта же привычка останется с ней на всю жизнь. Из дома вышел Логан. Как-то сразу, по правде сказать, почти моментально ощущалось его тяжелое присутствие. Роман никогда не мог полностью расслабиться под надзором отца, и он знал, что также было и для Коннора, Кендалла и Шив. Логан не говорил. Просто смотрел. Роман тоже смотрел, и ноги у него подкашивались от неминуемого унижения. Шив завязала ему глаза. Раз - и мир вокруг исчез, окунувшись в его индивидуальную тьму. Он моментально стал сам для себя инвалидом. Услышав однажды сказку о слепце, которую ему и остальным рассказывала служанка, в нем навсегда укоренился страх ослепнуть. И каждый раз, когда они играли в пятнашки, он слеп. Шив и Кен разбежались кто куда, хлопая в ладоши и всячески призывая Романа, который стоял, словно глупенький китайский болванчик, и еле уловимо мотал головой, трясясь от наступающего приступа паники. Он снова со всей силы вжал ногти в ладони, закусил губу, зажмурился до белых точек, но ни одна физическая боль не помогла ему отвлечься от психологического ужаса. Даже будучи на время незрячим, он ощущал, как Логан с тяжестью глядит прямо на него, не обращая внимания ни на Кена, ни на Шив, которые скакали вокруг, как маленькие клоуны, и пытались разыграть Романа. Когда для них это все было актом незначительной комедии, для Романа это было пыткой из трагедии. Он сделал первый неуверенный шаг, и Шив расхохоталась, оглушительно хлопая в ладоши. Он сделал второй шаг, и Кен позвал его слева, а потом перебежал и позвал справа, и Роман чуть не упал просто от самого звука этого противного смеха. Он продолжал двигаться вперед, контролируя каждый шаг, пытаясь успокоиться и справиться со взглядом Логана. Шив и Кендалл, казалось бы, преследовали его, сопровождая свой хохот всякими колючими детскими словами и стишками. Потом они стали петь омерзительную песенку, и Роман резко повернулся на голос Шив, а она хлестко засмеялась, и он сделал пару шагов к ней, выставив руки вперед, а она поставила ему подножку, и он упал на спину, и вот он снова жук. Глаза начали болеть. Руки задрожали, и Роман понял, что просто не может подняться. Он не барахтался: лежал и сдерживал слезы. Не выдержав унижения, желая хотя бы видеть, что происходит, он резко стянул повязку. Солнце ослепило его, он инстинктивно зажмурился, и тут уже слезы потекли из глаз, и он заплакал, и сел на траву, и начал прятать лицо, и услышал, как Логан топает к нему по траве, и заплакал еще сильнее. Ему захотелось рвать, а еще захотелось, чтобы на месте глупого жука оказался кто-то другой, кто угодно, но только не он. — Ромулус, — прорычал отец над ухом. — Встань. Роман не шелохнулся. Слезы стекали в открытый от всхлипываний рот. — Ромулус, — настойчиво повторил отец. — Вставай и смотри на меня! Роман, чувствуя, как подло дрожит его подбородок, поднялся и посмотрел на отца. — Что это? — спросил отец. — Пап… — Я спрашиваю, что это? — Прости, — шептал Роман. — Прости, прости, прости. — Не смей извиняться! Смотри мне в глаза! Кто плачет, Ромулус? — Слабаки, — пробормотал Роман, снова опуская голову. — Смотри на меня! Кто плачет? — Слабаки… — Ты слабак, Ромулус? Роман молчал. Ему стало тепло: отец наконец-то обратил на него такое личное внимание. Ему стало холодно: это внимание теперь болело. — Ты слабак? — Нет, — буркнул Ром. — Ешь свои сопли, мальчик, — Логан взял его за затылок и с силой качнул вниз. — Ешь, пока тебе не станет от самого себя противно. Роман не смел двигаться. Он глотал слезы и сопли, потому что так сказал отец. Ему уже давно стало противно.