Ходячий дом

Утро распахнуло окна не просто светом, а россыпью звонких искр, и в этой стеклянной тревоге замаячил город, купающийся в зелени. Возможно, именно таким — обманчиво дивным, кажущимся вырезанным из сна, — предстал он перед взором новоявленных жильцов: Аннуан и её дочери Нури. Кто из них, прижимаясь лицом к холодному стеклу, не лелеяла с детства мечту о единственной стране у моря, где раскидистые пальмы тянут к небу пальчики ? О том крае, где солнце , отражается в воде , где ахнешь восторженно от близости неба что хочется коснутся лазурного света рукой, на миг почуствовав свободу. Реальность, увы, была иной и куда более прозаичной, чем любое пророчество. Стоило вернуться на один год назад, чтобы понять размеры этого обмана: до своего приезда в провинциальный, пропахший рыбой и забытый богами Толкино, Аннуан с маленькой Нури жили в столице, которая сама была далека от всякого блеска, как альбатрос далёк от курятника. Они ютились в бараках, где склочные соседи научились ненавидеть друг друга так же профессионально, как тонуть в собственной скуке. Удивительное самодурство этих людей сводилось к нелепым попыткам придать значимость своим унылым дням — например, пересчитывать трещины на потолке или объявлять войну за общую бельевую верёвку. Весь посёлок прижимался к огромному заводу, который прятался за каменным забором, похожим на спину доисторического ящера. А за забором этот монстр гудел, вздрагивал и, словно назло всему живому, процветал, выбрасывая в небо золу расползающей в воздухе невидимой волной. Жители, разумеется, были от этого не в восторге. Их редкие и слабые попытки урвать хоть какие-нибудь плюшки — или, говоря языком тех краёв, «требования компенсации» — проваливались в административную пустоту, как камни в колодец без дна. Аннуан, у которой воображение было серьёзным оружием, назвала этот райский уголок «Гадюшником номер три». Её соседка, самая отъявленная скандалистка барачного квартала, женщина с завышенной самооценкой и шаткой почвой под ногами, мать-одиночка с троими детьми, услышав однажды это имя, удивлённо вскинула свои крашеные брови и спросила: — Почему три? Пришлось объяснять, ибо дамочка была пытливой, как хорек. «Метёлкой» — за глаза называли её Аннуан с дочерью. И уж чего у неё было не отнять, так это хватки: её жизненная философия заключалась в принципе «рвать и метать». Она искренне считала себя тигрицей и любила повторять: «На дороге у меня не стой!» Аннуан воспринимала её выпады с той иронической печалью, которая свойственна людям, слишком много раз видевшим, как похвальба разбивается о быт. «Скорее всего, — думала Аннуан, глядя, как та вытряхивает ковёр в общий коридор, — по ней давно плачет та самая метла, на которой ведьмы летают по ночам в Гвадалахару». Имя «Метёлка» прижилось не от злобы, а как шифр, как невидимая этикетка: в разговорах между собой никто бы не понял, о ком идёт речь. Псевдонимы, как лишайники, сами липнут к некоторым особам, особенно если те долго стоят на месте. — Гадюшник три находится внутри первого и второго, — поясняла Аннуан, чувствуя себя картографом потерянных земель. — Страна, столица и вот этот наш маленький квартал. Ответ позабавил Метёлку куда больше, чем следовало. Она не питала симпатии к этому пятачку пространства, но её смех, который она выпускала на волю редко, но метко, раскатисто рассыпался по углам их узкого домика, заставляя дребезжать жестяную крышу. В том смехе было что-то человеческое, почти нежное, и именно за это — сама того не ведая — Метёлка и получала от жизни право оставаться в «Гадюшнике» так долго, как ей вздумается.