Под звездами

      Вернувшись на базу после очередной бойни — когда кости гудят, а в глазах всё ещё пляшут вспышки выстрелов — ты забираешься на крышу казарм. Просто, чтобы избавиться от проклятого гула приказов, криков, взрывов в голове и не задохнуться в собственной шкуре.       Прохладный ветер бьёт в лицо, будто пытается содрать с тебя весь этот день — вместе с кровью, потом и запахом пороха. Ты ложишься на спину. Звёзды над головой — чистые, холодные, безучастные. И в этом есть утешение: по крайней мере, они не требуют от тебя решений.       Внезапно тишину нарушает едва заметный шорох. Ты вздрагиваешь. Оборачиваешься. И видишь его. Гоуста       — Что ты здесь делаешь? — звучит до того, как мозг успевает обработать картинку.       — Могу задать тебе тот же вопрос, — отвечает лейтенант, уже садясь рядом. Руки в карманах. Глаза — в небо. Как будто всегда был здесь. Как будто знает, что ты сейчас думаешь о том, как легко было бы просто… исчезнуть.       — Взгрустнулось, — бросаешь ты, потому что «воспоминания жгут горло» звучит слишком по-детски. А ты — не ребёнок. Даже если внутри иногда так себя ощущаешь.       Мужчина кивает. Не смотрит. Но ты чувствуешь — он понимает.       — Я знаю этот взгляд, — говорит тихо. — Хочешь побыть одна или мне остаться?       — Останься.       Гоуст не отвечает словами. Просто пересаживается чуть выше, опирается спиной о стену. И наступает тишина — та самая, что не давит, а связывает. Как будто вы оба думаете об одном и том же.       — Знаешь, почему мне нравится смотреть на звёзды? — произносит он поднимая голову к небу. — Потому что где-то там, в этой чёртовой бесконечности, всегда есть кто-то, кто так же смотрит вверх и тоже думает: «чёрт, как же я устал». Мы не одни. Даже когда кажется, что это не так.       Ты смотришь на него. Потом на звёзды. Потом снова на него.       — Ты сейчас пытался мысли читать… или правда об этом думаешь?       Под маской почти слышна усмешка.       — Может, чуть-чуть попытался. А может, и правда задумывался.       И тогда — будто из самого дна — вырывается:       — А тогда, после штурма укрытия Макарова… ты так же смотрел на звёзды, пока лежал раненый в поле и вас пытались сжечь?       Гоуст замирает. Не дышит. Пальцы сжимаются в кулаки. Даже сквозь маску заметно напряжение.       — Значит, вот о чём ты задумалась… — голос — хриплый, будто из-под слоя пепла. — Я полагал, никто, кроме меня, уже не вспоминает тот день. Тем более — не переживает.       Пауза. Долгая. Больная.       — Нет. Тогда я видел только огонь. — Голос становится тише, будто боится разбудить призраков. — А звёзды… они появились позже. Когда Прайс и Ласвелл вытащили нас из той мясорубки.       Он поворачивается к тебе. Маска — как стена. Но взгляд — тяжёлый. Пытающийся понять: зачем ты это ворошишь?       — Мне жаль, что меня тогда там не было… — ты садишься, обхватывая руками колени, будто цепляясь за реальность.       Гоуст поджимает губы. Глаза — затуманиваются, но через мгновение снова смотрит прямо.       — Нет. Тебе нечего там было делать. — Кашляет, будто хочет сбить дрожь в голосе. — Это моя работа.       Ты морщишь нос. Глаза щиплет. Но не плачешь. Не сейчас.       — Всё равно. Я могла тебя защитить.       Он усмехается. На этот раз — почти тепло.       — Ах так? И как?       — Убила бы Шеппарда раньше.       — Уверена, что сумела бы?       — Да. Потому что там был ты.       — Так просто? Просто потому, что там был я? — Его взгляд становится мягким. Почти человеческим. Но только на миг, а после снова привычная сталь.       — Да. Разве я когда-то тебя подводила?       Тут Райли резко хватает тебя за плечо, притягивает — лицом к лицу. Голос тише, но жёстче брони:       — А если бы пришлось выбирать? Между мной и задачей? — Пальцы впиваются в куртку. — Ты уверена, что выбрала бы правильно?       — Да. И ты знаешь, что я выбрала бы, — отвечаешь в тон в той же жёсткостью.       Он смотрит. Не верит. Или боится поверить. Пальцы сжимаются сильнее. Уголки губ — дёргаются.       — И что же?       Молчание. Потом — ты шепчешь:       — Саймон…       Что-то внутри него ломается. Гоуст замирает. Смотрит. Ищет ответ в твоих глазах — не в словах, а в самом дне зрачков.       Потом — горький смешок. Коротко кивает.       — Ты, мать твою, невозможная…       Пальцы притягивают тебя ближе. Ты утыкаешься в его грудь — пот, сталь, запах дыма и чего-то родного. Он медленно выдыхает. Смотрит в небо. Потом — на тебя.       — Никогда не говори это снова… обещаешь?       — Не говорить, что твоя жизнь важнее любых заданий?       Мужчина кивает и глухо произносит:       — Да. Никогда.       Одной рукой прижимает тебя к себе. Другой — заправляет прядь за ухо. Легко. Почти робко.       — И почему только ты постоянно стремишься к самопожертвованию? — Говоришь ты, прильнув щекой к его плечу — будто ищешь опору, которую не просишь вслух.       Он задерживает дыхание. Пальцы замирают в твоих волосах.       — Потому что это единственное, что я умею делать правильно. — Голос сухой и слышно напряжение в каждом слове. — Но это не значит, что ты должна брать с меня пример.       — Господи, как же с тобой сложно… — Ты слегка бьёшь его кулаком в грудь.       Гоуст ловит твою руку. Прижимает к себе, улыбаясь под маской       — Ну, если бы я был простым, ты бы уже давно потеряла ко мне интерес. — Палец проводит по твоим костяшкам. — Но я рад, что ты всё ещё здесь.       Ты снова морщишь нос. На этот раз не помогает. Отворачиваешься к звёздам, чувствуя как на щеках появляются мокрые солёные дорожки.       — Только никогда так больше не делай… — голос дрогнул. — Не заставляй меня думать, что ты погиб.       Он мягко кладёт руку на твоё плечо. Выдох усталый.       — Хорошо… — говорит Райли. — Обещаю. Только… и ты обещай мне кое-что.       — Что?       Лейтенант наклоняется ближе, словно боится, что ты исчезнешь.       — Клянись. Никогда не пойдёшь ради меня под пули.       — Это нечестно…       — Всё честно. Потому что это единственное, о чём я прошу. Я не могу… не хочу потерять тебя, чёрт возьми. Клянись.       — Не могу. Если это будет единственный шанс тебя спасти — я сделаю это. Плевать на клятвы.       Он сжимает кулак. Смотрит. Глаза — тяжёлые как свинец.       — Чёрт побери, какая же ты упрямая… — Его голос тоже дрожит. Гоуст прикусывает губу под маской.— Ладно… обещай хоть, что никогда не пойдёшь под огонь первой. Хорошо?       — Хорошо.       Он выдыхает. Расслабляет хватку. Но в глазах — всё ещё тревога.       — Хорошо… хорошо…       И вдруг — притягивает тебя к себе. Обхватывает. Утыкается носом в макушку. Весь — будто тает.       — Ненавижу тебя.       — И я тебя, — шепчешь ты, прижимаясь.       Он тихо смеётся. Обнимает крепче.       — Дура.