Если я тебе больше не нужен

«Одинокие стрелы летели в моë нежное сердце,

И мне нечем согреться.

Мне больше нечем согреться».

Чуя моргнул, прогоняя наваждение, и стараясь вернуть внимание к нежному лепету пациентки. И именно в этот момент она замолчала, сжав в руках маленькую сумочку. – Прошу прощения, – Чуя неловко поерзал на стуле, стараясь не пересекаться с ней глазами. – Это я прошу прощения, – уголки тонких губ приподнялись, превращаясь в насмешливую и аккуратную улыбку, – Похоже я вас отвлекла. Чуя бросил задумчивый взгляд на знакомое, миловидное личико, а потом достал несколько листов из медицинской карты, бегло просматривая результаты анализов. – Как я и думал, случай не сложный. Типичные симптомы: слабость, головокружение, общая бледность, быстрая утомляемость. Низкий уровень гемоглобина, понижено количество эритроцитов, – Чуя сделал в карте несколько заметок и слегка нахмурился, пытаясь распознать свой же почерк годичной давности, – Обычная железодефицитная анемия, Софья. – Просто Соня, – в который раз за всё их знакомство мягко поправила девушка. – Соня, – повторил Чуя машинально. Он так и не привык к тому, как странно, а в некоторых случаях ещё и абсолютно нелогично, русские сокращают полные, красивые имена. Бедным Александрам, на его взгляд, досталось больше всех. – Это не срочно, не пугайтесь, но на всякий случай сделаем ещё микроскопию мазка крови. И стоит записаться к гинекологу, если вас беспокоит обильная менструация. Подождите пару минут, я подробно распишу план лечения. Чуя несколько раз сбивался, пока писал. Пальцы сдавливали ручку всё сильнее с каждой новой помаркой. Одна конкретная всеобъемлющая мысль давила своим весом все насущные и рутинные мысли, которые Чуя возвёл чуть-ли не в абсолют в последние несколько месяцев. Он чувствовал, как самовыстроенная эмоциональная защита с опасным треском ломается, как застоявшаяся, ядовитая тоска уже тянется, пробирается к самому стержню, на котором держится всё, что составляет всего Чую Накахару. Ощущается как конец, хотя Чуя знает, что это совсем не так. В момент принятия решения, голова странным образом опустела и как будто даже на уровне чувств стала холодной. Чуя протянул бумажку с рекомендациями и встретился с огромными, серыми глазами Сони. Она благодарно кивнула и слегка поклонилась, как будто бы в стиле японцев. Возможно, отдавала дань, его, Чуи, культуре. Хотя сам жест настолько подходил её характеру, что не казался неестественным, даже в сочетании с её славянской внешностью. В груди вдруг разлилась жгучая вина. Хотя в произошедшем виноват не он. А может и он? Неожиданно больно. Чуя почти отговорил себя мысленно, но когда Соня повернула ручку двери, изо рта вылетела мысленно отрепетированная за весь их недолгий приём фраза: – Твой жених изменяет тебе с моим парнем.

***

Входная дверь с мягким щелчком закрылась. Чую встретила темнота. Он устало приложился лбом к холодному металлу, отмечая мысленно, что верхняя одежда и обувь Дазая на месте, а значит он дома. Изредка тот встречал его, состроив обиженную моську, словно домашний кот, но только если был в хорошем настроении. В последнее время у обоих настроения не было вовсе. Но они старались вести себя как прежде. Чуя утомлённо закряхтел, снимая зимнюю обувь и избавляясь от слоёв тёплой одежды. Свет не включил, продолжая копаться во тьме. У них так принято. Зашторенные тёмно-зеленой тканью окна не пропускали последние лучики заходящего солнца, которое уже активно сдавало позиции и уступало место потёмкам зимнего, раннего вечера. Взгляд прошёлся по всей квартире студии. У раковины куча грязных чашек. Ещё один утомлённый вздох. Чуя никогда не понимал почему нельзя раз за разом заваривать паршивый кофе три в одном в одной и той же чашке. Стул за компьютерным столом был даже не виден под толстыми слоями одежды, которые сваливали туда оба, но убирал этот беспорядок почему-то только Чуя. Контрольное закатывание глаз. А вот мусор был вынесен, готовая еда убрана в холодильник, а курица размораживалась, как Чуя и просил. Вот это уже радует. Взгляд нежно прошёлся по знакомой фигуре, развалившейся на диване в жутко неудобной позе. На коленях открытый ноутбук, который останавливает от падения только безвольная рука, уже плохо справляющаяся со своей задачей. Заснул за работой, ничего нового. Как странно сейчас смотреть на Дазая спящего. Расслабленное лицо выглядело так умиротворённо и спокойно, словно перед Чуей ребёнок. Точеные черты лица разгладились и бледное лицо почти светилось во мраке. Сухие губы приоткрыты, а тонкие ресницы слегка подрагивают. Что же ему там снится? Чую уже не в первый раз охватывало отчаянное желание залезть Дазаю в голову, рассортировать там всё по полочкам и узнать наконец ответы. Ну или хотя бы один. С вереницей вопросов, которые возникнут после разбираться будет уже легче. Но Чуя стоит на месте, словно статуя. Разрушить покой сейчас кажется фатальной ошибкой. Потому что он физически не умеет злиться на Дазая, когда тот спит. Не может грубо дёрнуть его за растрёпанные волосы и спросить насколько глубоко заглатывает Достоевский. Не может швырнуть в него чемодан и сказать: «Проваливай». Также как не может грубо встряхнуть за плечи и умолять рассказать что, чёрт возьми, происходит у них в отношениях в последнее время. Не тогда, когда этот придурок спит. У него ведь и так бессонница. Вместо этого Чуя глубоко выдыхает и наклоняется. Длинный локон, выбивающийся из хвоста и касающийся щеки Дазая, наверняка немного щекочет. Чуя осторожно поворачивает голову Дазая чуть правее, не затрагивая тонкую кожу, а потом снимает с кончика носа немного съехавшие в сторону очки для компьютера. Когда тот задолбал ныть, что из-за постоянной работы за ноутбуком у него жутко устают глаза, Чуя буквально чуть-ли не за шкирку потащил его в салон оптики, и они подобрали их вместе. Дазай до сих пор не перестаёт ворчать почти каждый раз, когда приходится их надевать. Ему, видите ли, не нравится, что он выглядит в них как-то тупо. Правда после заверения Чуи, что он и без очков выглядит весьма тупо, бубнеж на время прекратился. Чуя болезненно улыбается. Сейчас прошлое кажется каким-то выдуманным. Закрывает ноутбук и ловит себя на мысли, что даже сейчас старательно избегал физического контакта с Дазаем, позволяя себе касаться его только глазами, не дотрагиваясь до лица. Сейчас близость любого рода ощущается неестественно. И Чуя даже не знает скучает ли он по этой близости теперь. Наверное, да. Также как, он хоть немного скучает по своей сумасшедшей, истеричной матери, которая лишила его детства и с чьей смертью закончился его самый трудный период в жизни. Где-то глубоко внутри скорее всего похоронено хотя бы семечко его любви к ней. Она же мама. Вот так и с Осаму теперь. И осознавать эту неутешительную параллель просто невыносимо. Чуя снова вздыхает. Пора заняться размороженной курицей. Он любил готовить, этот процесс отвлекал от навязчивых мыслей, минимизировал эмоциональный ущерб в трудные времена. Да и в принципе Чуя всегда обращался с едой крайне бережно. Временами голодное детство научило осознавать истинную ценность того, что лежит в холодильнике или запряталось на самой верхней полке маленькой кухоньки. По привычке, приобретенной ещё в детстве, когда Чуя готовил, то думал только о еде, а когда повадок маленького дикаря поубавилось, ещё и о сервировке. Какое-то время он даже думал заниматься готовкой профессионально, но… На телефон пришло уведомление, и улучшив момент, когда всё уже было почти готово и скрежетало в горячем масле на плите, Чуя наспех сполоснул руки и с трудом разблокировал влажными пальцами экран. Незнакомый номер.

«Встретимся в кафе «Кафедра» в паре кварталов от больницы в субботу. 13:00.

Соня»

Чуя почти застонал. Он рассказал всё Соне только потому что не хотел страдать в одиночестве и почти сразу пожалел об этом. Её застывшие в неверии серые глаза, кажется, навечно отпечатались теперь в подсознании Накахары. Они помолчали вглядываясь друг в друга, а потом она развернулась и вышла, аккуратно прикрыв дверь. Чуе казалось, что ему станет хоть немного легче, если он поделится всем этим трешем с невестой Фёдора, но на деле он почувствовал себя ещё паршивее. Он никому не изменял, но больно всё равно сделал. И даже не из-за благих намерений, нет - просто холодный расчёт исключительно себе в угоду. До жути противно. Он не хотел с ней встречаться. И зачем им это? Он было потянулся к иконке «Заблокировать», но не смог заставить себя нажать. Он сам рассказал счастливой невесте этот поганый секрет. Ничего не объяснил, ничего не доказал. Просто вкинул эту новость в разговор, как будто бы это ничто, разрушая не только будущую свадьбу, но и все законы врачебной этики. Конечно, они все знакомы друг с другом не первый год, но всё же. Они не близкие люди. Чуя не имел права бросать Соню одну сейчас. Один разговор. Она даже ничего не спросила. Конечно, она, наверное, хочет узнать больше. Когда началось, как он узнал, насколько он уверен в этом. Немного помявшись, Чуя сохранил её номер в записной книжке, и хотел было написать лаконичное «Ок», но с дивана послышалось сонное бормотание, а потом тёплый-тёплый, доверчивый голос разрезал траурную тишину в голове Чуи: – Ты дома?

***

Фёдор входит ритмичными движениями, и Дазай внемлет чужому шёпоту и расслабляется, пропуская член глубже. Но всё, что он чувствует на самом деле, завороженно вглядываясь в острые черты лица Достоевского, которые, кажется, стали ещё острее с их последней встречи, это приятные касания длинных, тёмных и невероятно мягких волос, которые щекочут скулы и нос, когда «партнёр» наклоняется ниже. Каждый новый секс с Достоевским – это новая разблокированная эрогенная зона, и кажется, сегодня это лицо и шея. Так странно. Сам процесс становится вторым планом, пока Дазай сосредотачивает всё своё внимание на чужой руке, которая в порыве невиданного ранее вожделения опаляет его шею аккуратными движениями скользя от кадыка ближе к груди. И на этих чёртовых волосах. Мысли грозят ускользнуть куда-то не туда, и Дазай только яростнее цепляется за физическое удовольствие, нарочно отупляя себя до уровня животных инстинктов. Подстраивается активнее. Выгибает спину и без предупреждения царапает Фёдору бедро, предусмотрительно не оставляя видимых царапин и требуя ускорить темп, чтобы быстрее дойти до финиша. Поясница, хоть и устроенная на мягкой подушке немного ныла, а левая нога, закинутая на чужое плечо, уже понемногу начинала уставать. Дазай не сдерживает смех, и Федор смотрит на него со сложным лицом, что делает ситуацию ещё смешнее. Он специально выбрал такую неиспробованную ранее позицию, думая, что будет лежать и ничего не делать, пока другой старается. Но не тут-то было. – Не останавливайся, – на всякий случай говорит Дазай с придыханием, уже почти ощущая долгожданную разрядку. А вот и разрядка. Предшествующая полному эмоциональному онемению. Перед тем как свалить, нужно выпить хотя бы ещё один шот водки. А лучше три. Тоже достигнув оргазма, Федор тянется к всё ещё возбуждённому члену Дазая, но тот выныривая из приятной усталости легко бьёт того по ладони, на ходу доставая из под поясницы подушку. – Всё ещё? – губы Фёдора растягиваются в острой усмешке, – Когда-нибудь… – Мечтай, – Дазай тут же ощущает лёгкое раздражение, которым обычно пронизано любое взаимодействие с Достоевским, даже самое приятное, – Это не твоё. – Ага, - веселится Фёдор, – Оно твоё. – Заткнись, – бросает Дазай абсолютно беззлобно, и морщится, ощущая только желание пойти в душ и уснуть прямо в ванной, – Не скучай без меня. – Да уж, как-нибудь обойдусь, – бормочет Фёдор в спину, уже поглядывая на недочитанную книжку на тумбочке. Если бы не… многое, то Дазай и правда бы остался стоять безвольной куклой под горячим душем. Онемение - лучшая часть его существования, потому что лучше полная потеря чувствительности, чем ноющая по краям дыра в груди. И Дазай как умеет растягивает момент, как можно дольше остаётся неподвижным, боясь нарушить такую хрупкую временную «идиллию». Но ещё есть Чуя. Монотонная мысль на секунду сбивается с ритма, а может вместе с ней даже и сердце. Дазай словно резко упал с большой высоты и чудом остановился у самой земли, избежав падения, но перепугавшись до чёртиков. Ощущение уже до боли знакомое, но на какое-то время дыхание всё равно становится неровным. Иногда ему хочется заплакать и притвориться ребёнком, но слёз просто нет. Слишком давно нет. Да и Дазай даже себе не смог бы ответить почему бы он плакал. Мозг переключается на бытовые мысли. Собраться, одеться, немного выпить и не забыть ноут. А потом покинуть несчастный отель. Дазай неожиданно даже для себя вдруг поворачивает кран и вместо горячей воды на него сильным потоком льёт ледяная. Растянуть онемение, верно? Когда Дазай выходит, активно стараясь вытереть волосы насухо полотенцем, встаёт и Федор, откладывая свою книгу обратно на тумбочку. Дазай косит взгляд и читает: «Акцентуированные личности». – Отвлечься помогает, – комментирует Федор, слегка пожимая плечами. – От своего психоза или от секса со мной? Федор лишь снисходительно улыбается, направляясь к ванной. Его тонкая и холодная ладонь легко скользит по голой спине Осаму, прежде чем силуэт скрывается за дверью. Дазай прогоняет мурашки, наспех одевается и действительно закидывает в себя три рюмки водки подряд, прежде чем выйти в коридор. Выход на лютый мороз после контрастного душа ощущается просто прекрасно: ветер раздувает всё ещё немного влажные волосы, превращая кончики в маленькие сосульки, а тело, закутанное в чересчур лёгкую для российской зимы куртку, ощущается более подтянутым и свежим, чем обычно. Даже дышать становится как будто легче, не то что думать. Осаму добровольно обезличивается, сливаясь с царящим вокруг холодом. Фёдор всегда выбирал дорогущие отели, хотя Дазаю было откровенно плевать где и как с ним трахаться. Ну, главное, что Достоевский сам оплачивал свою хотелку. Хотя надо признать, что Фёдор старался и подбирал максимально удобные районы. Чтобы обоим было удобно добираться до дома на общественном транспорте. У Дазая много денег не водилось, особенно в последнее время. Да и доход зависел от заказов. А ещё от желания Дазая брать тот или иной проект. Эта особенность его работы графическим дизайнером оказалась ловушкой дьявола, но осознал он это лишь недавно. Когда голову вновь посещают неироничные мысли про смерть, желание работать в привычном режиме проигрывают желанию просто блять пролежать в кровати камнем весь день. Фёдор тоже предпочитал не тратиться на такси. С зарплатой психиатра в местной поликлинике сильно не разгуляешься, даже если у тебя есть своя скромная практика. На этот раз отель был настолько близко к дому, что Дазай решил пройтись пешком, растянуть единение с морозом и остудить кратковременные вспышки мешающих и сбивающих эмоций. Вот что он ненавидел в зиме, так это непрекращающиеся метели. Никаким красивым и эстетичным снегопадом в последние три дня и не пахло. Снег валил стеной, снегоуборочные машины не справлялись с нагрузкой, трамваи периодически слетали с рельс, а любая дорога превращалась в битву с огромными, грязными, перелопаченными всеми видами ног сугробами. И слово «битва» не преувеличение. Во-первых, дорога, занимающая от силы минут десять, превращалась в «приключение» едва ли не на все полчаса, а во-вторых, ноги жутко уставали месить рыхлый снег. Но сейчас как-то всё равно. Дазай глянул на экран телефона. 12:07. Суббота. Из-за бессонницы режим сбился к чертям, и Дазай ускакал работать в кофейню где-то в районе девяти утра, хотя в лучшие времена не вставал раньше двенадцати. И какое-то время он и правда работал. А потом ему вновь пришла SMS-ка с незнакомого номера, и он оказался в пятизвёздочном отеле «Престиж Лофт» с её непосредственным отправителем. Старая девятиэтажка встречала его пустыми, невзрачными «глазами». Дазай мечтал оказаться дома уже после того, как Фёдор стянул с его утомлённого и податливого тела футболку, но сейчас глядя в окна своей квартиры и подмечая, что Чуя опять не выдержал и раздвинул плотные шторы, пропуская в дом свет, идти туда желание резко пропало. Как отрезало. Не вызывая при этом никакого всплеска эмоций, если не считать ноющего, притуплённого, словно обезболом, ощущения почти что фантомной боли по краям дыры в груди. И где-то в составе этой боли, Дазай это точно знал, был дикий, неистовый и всепоглощающий страх. Но сейчас он временно растворился в выпитом алкоголе. Если бы не прирожденная брезгливость Дазай бы точно рухнул в сугроб у своего подъезда и остался бы лежать у входа целый час или неделю, или вообще весь месяц. Ну и ноут ещё жалко. Силы слишком резко покинули его, и вряд ли это как-то связано с тем, что у него устали ноги после небольшой прогулки. Проблема не в том, что он не хочет домой. Проблема в том, что если он не хочет домой, то куда он хочет? Дазай растерянно оглядывается вокруг, словно потерявшийся бестолковый и несуразный котёнок. Ему некуда идти. В последний раз осмотрев занесённую снегом детскую площадку напротив, Дазай медленно направляется к входной двери. Еле затаскивает себя в лифт, с удивлением фиксируя у себя в голове, что он буквально дрожит от холода. Как-то до этого не замечалось. Дверь в квартиру не закрыта, и это странно, потому что у Чуи ко всем домашним мерам безопасности весьма строгое отношение. Дазай входит, закрывая дверь на ключ и чувствует, что в квартире довольно прохладно. Это тоже слегка настораживает. Осаму снимает куртку и заходит внутрь. Чуя обнаруживается за кухонным столом. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок на голове, из которого торчит простой карандаш. Он сидит на стуле очень мило поджав под себя ноги и слегка горбясь над столом, заваленным какими-то бумагами, папками и документами. Домашняя, растянутая футболка с выцветшими героями «Рика и Морти» и эта компактная поза, которую он выбрал, делают его фигурку ещё более худой и хрупкой, чем обычно. Дазай даже ощущает лёгкое беспокойство. Он смотрит на него не в силах оторваться. Чуя явно настолько увлечен своими занятиями, что даже не заметил вошедшего. И всё равно складочка на лбу выдаёт его лёгкую растерянность, словно голова забита далеко не только рабочими документами. Тихо, стараясь не спугнуть, Дазай приближается к нему со спины. Непослушные, рыжие локоны, выбивающиеся из пучка заправлены за уши, поэтому Дазай отчетливо видит свежий след от муки на его щеке и только сейчас улавливает в освежающем воздухе приятный аромат шарлотки. Точно. Суббота. Какая-то болезненная нежность расползается океаном по грудной клетке, яростно вызывая похороненное сексом с абсолютно чужим человеком и водкой желание разрыдаться. Но слёз по-прежнему нет, есть только щемящая тоска, заставляющая Дазая почти задыхаться. Руки сами тянутся к изящным и слегка напряженным плечам. Касание выходит контрастным – ледяные ладони Дазая и тёплое, почти горячее тело Накахары. Чуя даже не вздрагивает, не пугается и не отскакивает подальше от холода. Наоборот – расслабляется от знакомого контакта, и Дазай не выдерживает и обнимает его со спины, утыкаясь носом куда-то в шею и вдыхая такой родной аромат мыла и яблока. Чуя ненавидит шарлотку, в отличии от Дазая, и предпочитает цитрусы в выпечке, но чаще всего берёт именно яблочный шампунь. – Что-то от тебя пахнет совсем не кофе, – подозрительно протягивает Чуя и слегка откидывается назад, позволяя Дазаю мягко и смазанно поцеловать себя куда-то в район ключицы, – Ты в порядке? Тебя буквально трясёт. Дазаю не хочется говорить, хотя в голове назойливо крутится вялая мысль, что он впервые так жёстко палится. Он просто кивает, обнимая Чую чуть крепче. Всё ещё больно, больно до жути, но Дазаю кажется, что если он отпустит Чую сейчас, то станет ещё больнее. А это будет уже невыносимо. Чуя вытягивает руку и зарывается Осаму в волосы, мягко массируя кожу головы и монотонными движениями расчёсывая влажные волосы. – Ты опять шлялся по морозу без шапки, – звучит устало и осуждающе, – И в той осенней куртке. Ну кто наденет в минус двадцать пять осеннюю куртку поверх футболки? Не удивлюсь, если завтра ты заболеешь. – Хватит драматизировать, – Дазай цокает языком, выпрямляется и разрывает тёплое взаимодействие, вновь ощущая себя безумно одиноко, – Завтра у тебя выходной. Если заболею у меня есть тот, кто обо мне позаботится. – А вот он не позаботится, – Чуя разворачивается и Дазай видит, что лицо у Чуи усталое, под глазами залегли тени, но глаза сверкают как-то болезненно и почти лихорадочно, – Смысл постоянно заботиться о том, кто регулярно не заботится о себе сам? У них уже были подобные диалоги. Никто не решался подвести их к какому-то вы воду и сказанное просто оставалось висеть в воздухе, отравляя всю атмосферу на пару долгих, мучительных дней. И как всегда, после подобного разговора в груди Дазая распускается пугающее равнодушие. Он смотрит на Накахару, который вновь отвлёкся на свои бумажки, и почему-то ощущает примерно ни-че-го. Совсем. Двигаясь на автомате, Дазай мягко касается щеки Чуи, стирая след от муки: – Ты испачкался. – Спасибо, – рассеянно бросает Чуя, а потом переводит взгляд на настенные часы, – Я обещал коллеге ненадолго заскочить на работу. – Опять? – Дазай даже не пытается скрыть холодную горечь в голосе, всё ещё чувствуя тотальное безразличие. – Ага, – Чуя вновь скашивает глаза на часы, начиная торопливо собирать со стола бумаги, – Я ненадолго, просто скорректируем расписание, да я ещё занесу кое-какие документы. – Это не может подождать до понедельника? Чуя уже натягивал приготовленные заранее джинсы. – Это дело часа, Осаму, ты и не заметишь, как я вернусь. Шарлотка ещё не остыла, поешь, а то утром даже чая не выпил. Дазай зябко ведёт плечами и переводит взгляд на окно. Открыто на микропроветривание. Медленно подходит и поворачивает ручку, останавливая поток морозного воздуха, а затем резким движением задергивает шторы. Сзади слышится раздраженный вздох. Полностью одевшись и собравшись, Чуя поворачивается к стоящему истуканом посреди квартиры Дазаю. – Я правда ненадолго, Осаму, – его губы трогает грустная улыбка. – Как всегда, – скупо отвечает Дазай и по привычке тянется за прощальным чмоком. Но вместо этого Чуя слегка отклоняется назад. Его взгляд отсутствующий и ужасно пристальный одновременно. Это выглядит жутко, и в Дазае горячей волной поднимается беспокойство. Чуя как будто отчаянно пытается запомнить каждую чёрточку лица Дазая, каждое его мимолётное выражение, каждую ресничку. Как будто бы он прощается с ним. Ладонь в перчатке из очень нежной ткани мягко касается щеки Дазая, и тот впервые никак на это не реагирует, застыв, словно оленёнок, почувствовавший опасность. Чуя вновь улыбается отсутствующей улыбкой, а затем отнимает руку и связь обрывается. Оглушительный звук захлопнувшейся двери выводит Дазая из тупого оцепенения, и тот без сил опускается прямо на пол.