Зато не одна

      Дженни улыбается, словно пластиковая кукла: идеально, так, как умеет только она. С детства тренировала эту улыбку, потому что раньше мать била за то, что она несчастлива, а теперь саму себя по привычке избивает и говорит, что всё нормально. Смеётся, задирает голову, но взгляд смотрит в пустоту и ждёт удара. Подсознательно. Она ведь привыкла: улыбайся, Дженни, если не хочешь получить по лицу.       Улыбайся, даже когда больно, даже когда невыносимо, даже когда месячные. Тебя не полюбят без улыбки — кто ты такая?       Лиса видит её насквозь и понимает, что эта самая улыбка, озаряющая губы, а не глаза, ничего не значит. Лишний раз не прикасается, не гладит и не задевает. Просто старается не обращать внимания на излишнюю пластиковость, мерзкие эмоции и отчуждённость, потому что Дженни её не любит.       Привыкнув, что ею все пользуются, Дженни выработала свою стратегию: стала тоже пользоваться, потому что иначе уже не могла. Прогнила. Стала той, кем её считала мама глубоко в детстве. Чем лучше навязываешь определённую роль человеку, тем охотнее он её принимает в более старшем возрасте. Кажется, именно это и произошло с Дженни: она срослась, как со второй кожей, с ролью девушки, которая спит за деньги, любит за деньги, целуется за них же. Всё честно: вам — эмоции, ей — выгода.       Но была ли выгода, если деньги просто швырялись в лицо, а поцелуи не приносили ничего, кроме этих самых денег?       Если спросить у Дженни, что она любит, она ответит, что Лису. Если спросить у Дженни, что она видит в будущем, она ответит, что Лису. И на всё у неё ответ один: «Лиса». Потому что никому больше не нужна, никто больше не хочет с ней иметь дело, да и любви к ней с каждым годом не прибавляется. Только ненависть появляется наравне с оскорблениями «содержанка», «блядь», «эскортница», но Лиса её не защищает. Сама же пошла на это. Сама решила, что сильнее духом и может морально вывезти все испытания.       Не сможет.       И теперь целует холодные губы Лисы, потому что полюбить её та неспособна. Лилии умирают в полночь, а Дженни возвращается в пропахшую самоистязаниями и сомнениями постель той, которой клялась в любви, так ничего и не вкладывая в эти слова. Ну что такое любовь? Товар, который можно выгодно продать ценителю. Так и Дженни продала свою любовь, потому что оказалась никому толком и не нужна. Даже самой себе.       А ведь совсем скоро в голове появляются мысли: «Среди всего, что окружает, я выбрала быть хоть с кем-то, но не в одиночестве». Зато не одна.       «Зато не одна», — и обнимает горько-сладкую Лису, которая стоит недвижимой статуей. «Зато не одна», — и целует холодные губы. Но точно ли она не одна, если Лиса совсем не отвечает взаимностью и ей проще так и не показывать своих чувств?       Лиса не знает. И потому теряется, попадает в сети и ссорит сердце с мозгом. Одно ей говорит прислушаться к себе, а другой твердит, что Дженни ей не нужна. Она просто деньги выкачивает из доверчивой, пускай и холодной девушки, улыбается, когда надо, трогает, когда не хочется прикосновений. Она странная. Она будто неживая. Ненастоящая.       И потому до ужаса страшно смотреть на то, что из себя представляет Дженни: красивая, но кукла, ласковая, но искусственно, страстная, но только по требованию. А постоянно тумблер переключать невозможно, в чертах её лица и усталость проклёвывается, и сонливость, и ужас. И никуда от этого не деться. Рано или поздно усталость накрывает ватным одеялом и просит дать организму отдохнуть, потому что иначе возможно только загнуться, упасть на колени и выдохнуть в последний раз. К сожалению, Лиса видит, что от Дженни ничего уже не остаётся: она до дна иссушена любовью-ненавистью, не может определиться, что ей надо по жизни и зачем ей вообще деньги, что давно перестали радовать. Все сумочки от Hermes куплены. Вся одежда от Chanel, которую Дженни так хотела, ломает полки гардероба. Духи, которые пахнут мускусом, или персиком, или цветами, валяются по всему дому и используются уже как освежители воздуха. Дженни тонет в богатстве так же, как Лиса тонет в непонимании: и зачем они вместе?       Они вместе затем, чтобы Дженни было не так одиноко. Они вместе затем, что у Лисы больше жалости, чем понимания, что люди и без её денег должны справляться с собственной жизнью.       Зато Дженни не одна. Зато Лиса не одна.       Только они всё равно понимают, что скоро таким паразитическим отношениям придёт конец: Дженни устанет играть идеальную куклу, а Лиса захочет перестать ломать себя, пускай Дженни ей, в принципе, нравится. И больше не будет стекать с губ медовое «я буду с тобой вечность» и «я люблю тебя». Это всё Дженни говорит. Лиса же молчит — сказать нечего, кроме жалости к самой себе.       Зато не одни.       И со стороны их союз тоже жалок: Дженни нужны деньги, а Лисе — любовь. Только будет ли эта любовь счастливой, если она искусственная, купленная, продажная? Нет.       Зато Дженни не одна. Зато Лиса не одна. Только, к сожалению, они одиноки даже друг с другом наедине.