Пилотное Введение Акт 1 "Раскол"

Эту историю можно рассказать тысячами способов. Это лишь один из них. Есть дни - просты на первый взгляд, да в них и сила, и начало. в них мир не просит громких клятв, а просто дышит, как бывало. В них свет - не суд и не приказ, а тихий дар, почти беспечный. и время, будто бы для нас, не держит счёта — бесконечно. Такой-то день - из тех примет, что не кричат, но не забудешь: ещё не тронутый рассвет, ещё не знающий, что будет. И радость ходит босиком, не пряча имени и лица. И встанет мальчик у окна - Он даст начало этой песни. В то утро в комнате самой ещё держалась ночи тень. Но свет, настойчивый, прямой, уже входил, как новый день. Он лёг на край простой кровати, скользнул по складкам простыней, и пыль, проснувшись в этом злате, вздохнула россыпью огней. Молчали шторы. Тих был дом. Не скрипнул угол, устаревший. Лишь за стеклом — своим путём — Жил ветер , тихо шедший. И мальчик, сон ещё храня, лежал спокойно, не вставая, а свет скользнул по простыням и звал его — не умолкая. Он медлил миг — не оттого, что сон держал его упрямо. А потому, что так легко впервые слышать утро прямо. Он повернул лицо к окну — где двор лежал ещё пустынный, и тень чертила глубину по крыше строгой и старинной. Там всё казалось на местах: углы, забор, сухая стёжка; и только ветер в закромах шёл тихо, словно осторожно. А дальше — лес. Он был далёк, но так, что сердце шло навстречу. В нём каждый тёмный уголок казался тайной — и не вечной, а той, к которой поспешить так хочется, пока не поздно; пока жива , та страсть внутри пока тот пылкий ум на взводе. И в этом шёпоте немом была такая ясность детства: ещё не думать ни о ком — а просто жить и просто деться туда, где легче и вольней, где день ещё не стал заботой, где знаешь, за проёмом двери ждём мир, волнующи беспечный Кровать держала, как могла, его тепло, его мгновенье. но в нём уже росла — жила — пружина быстрого стремленья. Он одеяло оттолкнул, как крыло лёгкое — без злости, и ноги вниз с кровати сдул весь сон — в мгновенье улетучив. И пол, прохладный, как ручей, куснул ступни — и стало ясно: не для постели этот день, не для лежанья — день прекрасный. Он сел. И в комнате пустой всё стало вдруг чуть-чуть иным: не сон — над ним, не свет — простой, а первый шаг к делам живым. Ему — лишь восемь светлых вёсен, и в ясных, солнечных глазах сиял рассвет — и был несносен тот зов, что не держать в уздах. Рубаху быстро натянул, и ворот сел у горла плотно, свой пояс туже затянул — Да так что стало больно. Сапог на левый — шнур стянул, на правый — следом, торопливо, и робко встав, увидел свет, он подмигнул ему на диво. Он бросил взгляд в окно ещё — как будто слово дал рассвету, и в сердце стало горячо от этой тихой, ясной меты. Он руку к ручке протянул, и тень качнулась вдоль порога. и шаг из комнаты шагнул — тут началась его дорога. Ступени скрипнули слегка — не от укора, а со сна. и вниз сбежала, как река, его весёлая На кухне свет лежал кругом, и пахло зёрном, кукурузой, и пар, как тихий добрый дом, дышал над печкой — тёплой музой. Там не звучали голоса, не двигалась ничья рука. Лишь на столе — теплом дыша — Там две лепёшки, два круга. Склонился он — и в тот же миг скользнули пряди вниз с плеча. И в них дрожал рассветный блик, как тонкий отблеск от луча. Он взял их — тёплый круглый дар, прижал к груди неторопливо. и в нём проснулся тихий жар — домашний, ласковый, счастливый. И к двери — снова: лёгкий шаг, замок ответил без тревоги. Он вышел — и прохладный мрак смыл кухонный покой с дороги. А воздух — свежий, молодой — куснул лицо, как бы играя. и двор, ещё почти пустой, встречал его, не вопрошая. За двор — тропа легла в траву, и лес стоял, темнея, близко, он шёл туда — и наяву всё стало тише, чище, низко. Под сенью веток — полумрак, и мох пружинил под ногою, и каждый шорох был как знак, но добрый — тёплый — не грозою. Там пахло сыростью, смолой, и папоротник там плёлся рядом. и свет, пройдя листвы покров, лежал на листьях редким кладом. Он шёл — и лес его не гнал, не торопил и не держал за руки. лишь птиц там где-то начинал свой звонкий круг — и затихал. И вот — тропа пошла в обход, где корни, ветки на дороге, где тень ложилась наперёд, и не было конца дороги. Там капля с ветки — раз, и две — в ладонь упала, не нарочно, и стало ясно: в тишине всё живо, всё звучит — всё точно. И ветер лёгкий по лицу прошёл — как будто бы лаская, и он улыбку к сорванцу принёс, листву едва качая. Он стал — и слушал, не дыша, как лес хранит своё согласье, и в нём сама росла душа — простая, светлая, как счастье. И вдруг в кустах мелькнуло серо, как тень живая меж корней, трава качнулась, стихло эхо — и лес притих на миг сильней. Волчонок вышел — мал, живой не злой, не хищный, не упрямый, и взгляд держал он озорной, но осторожный — самый-самый. Он встал — и мальчик тоже встал, и оба замерли без слова, один другого изучал — и не решался первым снова нарушить лесовой покой, спугнуть дыханье у опушки. лишь лист дрожал над головой, да шли секунды, как пастушки. Волчонок шаг — и снова вбок, и смотрит, будто стороной, в его молчанье был урок доверья, взятого порой. Он сел на мох — и замер тих, ладонь раскрыл — пуста, открыта, и зверь стоял, как серый стих, в котором страх — ещё защита. Тогда он вынул тёплый круг, разломил хлеб — не торопливо, и запах, будто старый друг, поднялся в воздух молчаливо. Он протянул ему кусок, не близко — так, чтоб зверь решился, и нос коснулся — и глоток в нём страха тихо растворился. Потом — рывок: он взял кусок, и отступил на шаг — на миг, и каждый маленький глоток смывал испуг его на вид. его дыханье и глаза, когда ладонь легла на шею, мальчишья тёплая рука его погладила — робея. И зверь не рыкнул, не ушёл, лишь хвост качнулся, словно в лад, и в этот миг ему пришёл на ум один короткий склад: — Ты будешь Радость, — молвил он, за то, как скачешь ты беспечно, за то, что сам ты — как закон улыбки — лёгкой и сердечной. Он взял вторую половинку — впрок, в зубах зажал её проворно. и вдруг метнулся наутёк, легко, стремительно, задорно. Он в чащу — раз, и нет следа, лишь ветка дрогнула у края, и мальчик ринулся туда, дыханье с радостью мешая. Он звал — не громко, не всерьёз, как будто в салках догоняя, и лес, что раньше был без гроз, вдруг глубже стал — и замокая, Тропа исчезла. Мох густел. Корней узор тянулся ниже. И свет редел, и день редел, и ветви сдвинулись поближе. Там он не был. Там всё — чуждо, но не враждой, а тишиной, и только шаг звучал так порой, как будто спорил сам с землёй. И вот — меж зелени густой, где мох лежал, как старый бархат, вдруг показалось: ряд немой — холмы, укрытые во мраке. Не пни. Не кочки. Не трава. А чья-то память — под покровом; и папоротник, как слова, стоял над камнем полусловом. И там, прижавшись к тёплой тьме, ютилось несколько волчат: они смотрели в полутьме так тихо, тонко, не рыча. Прижались тесно, бок к боку, как будто грел их страх ночной, и каждый вздрагивал слегка, когда шуршал листок иной. А тот, что Радостью назван, метнулся к ним — и стал меж ними, и хлеб в зубах принёс — как дань, как знак: “я здесь”, — своим, родимым. Он положил на мох кусок, и мордой ткнулся в чью-то шею. и тот, кто был слабей, кто мок, лизнул — и дрогнул, осмелея. И мальчик видел: не игра — не шалость леса, не причуда, а жизнь, что держится с утра на малой милости и чуде. А рядом — камни, мох да тлен, и зелень, взявшаяся жадно, на них — не буквы наших стен, не имя, не число — не складно, а знаки странные: как след когтей, как трещины на глине, как будто кто-то много лет писал их в камне — по единой суровой памяти земли, где слово — шрам, а звук — как клятва, и мхи, как плащ, на них легли, скрывая смысл — всё не ясно. И мальчик, видя: их не счесть, что тесно жмутся, зябко, хмуро, достал вторую — что при нём — лепёшку тёплую, как утро. Разлом не делал — просто так её на мох, к волчатам, бросил, и вмиг смягчился серый мрак, и лес как будто не был грозен. Они приникли — и гурьбой крошили круглый тёплый дар, и он стоял над их судьбой без власти — только как пожар живого сердца, что глядит и не умеет быть жестоким. Пока волчата ели вмиг, он к камням наклонился боком. Он знаки гладил — не рукой, а взглядом, тихо, осторожно, и каждый шрам на них немой казался словом — но беззвучным. Где имя? Где простой ответ? Лишь мох да зелень, да расколы… И вдруг — как будто свету нет: над ним упала тень тяжёло Волчата вздрогнули — и в миг рассыпались в кусты, как пепел. и Радость, серый озорник, умчался вслед — и лес ослеп. И стало тихо. Только мох дышал под зеленью упорно, и мальчик вдруг понять не мог, куда девалось всё безмолвно. и в то же время — как капкан: один неверный звук — и поздно… Он обернулся: пред глазами встал силуэт — высокий, грозный. Он заслонил собою свет, и день померк, как в час дождливый. И в этой тени — не ответ — стоял он, нем и молчаливый. На груди — выцветший металл, руках — пластины на предплечьях. ремни тянулись вдоль опал, как шрамы — туго и беспечно. И плащ, дырявый, без тепла, висел, скрывая всё другое, в нём прежний цвет сгорел дотла, оставив серое, пустое. Лицо скрывала маска: кость — как птичий череп, клюв сухой, а там, где взгляд — стояла ночь, и тьма смотрела глубиной. И мальчик пятился назад, пока не вжался в камень мшистый. и сердце билось невпопад, и страх поднялся — острый, чистый. Три тёплых месяца до Раскола — Отец?! — вырвалось у мальца. мысли в одно мгновение вспорхнули и разлетелись. — Каин. Что ты тут делаешь? — ответ прозвучал из-под маски высокой фигуры. Голос был приглушён — то ли материалом, то ли возрастом, — но всё равно звучал ясно: так ясно, как вообще мог в этот миг для маленького Каина. — Я… я… — мальчик лихорадочно перебирал в памяти всё, что случилось, будто уже стоял перед разбором. — Я просто хотел прогуляться в лесу… а потом появилась Радость, и я побежал за ней… а-а потом тут были волки, и я решил поделиться с ними… обедом… Он метался от мысли к мысли, восстанавливая цепочку событий, в которой сам будто был только свидетелем. — Они были прямо вот… тут! Он обернулся к монолитному камню, на который упирался спиной, — и увидел: от стаи серых волчат и след простыл. Остались только крошки кукурузной лепёшки да примятая трава. Каин побледнел и застыл. Фигура Отца всё так же молча нависала над ним, как будто взвешивая увиденное: следы, крошки, примятую землю — словно звери и вправду сделали это место своим логовом. — Они тут были! Правда были! Я пришёл сюда за Радостью и… — Что за «Радость»? — наконец прорезался голос Отца. — Это… это волк. Он был такой забавный… я решил назвать его… так. Каин опустил взгляд, словно уже чувствовал ответственность за слово. Смотреть на верх он не решился. Под маской отца нельзя было прочитать ни одной эмоции. — Волк по имени «Радость», вот как. Похоже, он убежал, — сказал Отец, сложив руки на груди и глядя в лес, туда, куда исчезли звери. Повисла тишина. Испуг уже отпускал мальца: рядом с отцом появлялось чувство защиты и рядом же поднималась вина за то, что он оказался здесь без спроса. — Пап… а что это за камни? — выдохнул Каин, положив ладонь на вершину монолитной плиты и поглаживая прохладный мох. — Призраки. — Призраки?! Они правда существуют?! — Каин дёрнул руку, будто коснулся раскалённого железа. — Призраки существуют. Они живут в памяти. И могут нести и кошмары, и тепло. Призраки — это память о людях. Каин слушал, впитывая каждое слово как редкий урок. Отец был немногословен — и всякий такой разговор становился редкостью. — Правда?.. Значит, это хорошие призраки? А… а что тут написано? Этот язык я не знаю. — пробормотал Каин и снова провёл ладонью по грубо высеченным знакам, буквам и рунам. — Имена. Ступай домой. Здесь тебе не место. Голос был ровный, почти без краски — будто чувства в нём когда-то были, но выцвели, как выцвел его плащ. — Д-да! Сейчас! — Каин вскочил, чуть не споткнулся о камень и торопливо пошёл обратно , тем же путём, которым привела Радость. Он несколько раз оглянулся и всякий раз видел одно и то же: отец стоит, не двигаясь, и провожает его взглядом, неподвижный, как монолитные камни у которых Он стоял. Когда мальчик скрылся, Отец опустил взгляд на малые кенотафы1, издал протяжный вздох и шагнул ближе. Опустился на одно колено, осмотрел все три каменных столбца словно пришёл на встречу со старыми друзьями, проверяя, все ли на месте, и кивнув, произнёс с усталой хрипотцой: — Ну… привет, ребята. Он молчал ещё некоторое время как человек, который знает, что говорит в пустоту, и всё равно не может не говорить. — Знаю. Я давно не заходил… Дел было много. Гх… Пауза. — Это Альдо, мой… сын. Вы его, наверное, помните совсем… Он не закончил, слова вдруг не нашлись, и фраза оборвалась на полпути. Отец потянулся к боку и вынул из ремня походное острие - небольшой нож в кожаных ножнах. Присев ближе, он снял маску под которой...что было под ней он и сам уже давно не помнил. И, наклонившись к камню, начал методично срезать мох и зелень, так привычно, будто делал это десятки вёсен подряд. — Я был в холодных землях, у Скати. — он остановился и в словах, и в движении. — Его внуки варят отличную похлёбку. Прямо как он тогда. Кенотафа - памятник, установленный на месте, где нет останков покойного, своего рода символическая могила Закончив с одним памятником, он перешёл ко второму и продолжил ту же работу, молча снимая всё, что наросло за две вёсны отсутствия. — Ты уж прости… — он поднял взгляд, перечитал высеченное имя. — …что не заходил. Поход затянулся. Нож скрёб по камню, и этот звук сверлил уши; казалось, стонет сам металл, впрочем, не впервые. — Вижу… у вас появились гости? — сказал он, глядя на место, где ютились волчата. — Это хорошо. Альдо сказал, что назвал одного «Радостью», представляешь? Прямо как… Он осёкся, поднял взгляд на соседний камень и добавил тише. — …как ты тогда. Перейдя к третьему кенотафу, он остановился на миг и, думается, даже улыбнулся бы, если бы помнил, как это. Запустив руку в небольшую походную сумку, он достал тонкую книгу. — На обратном пути я проходил Руины. Погляди, что я там нашёл… Он взял книгу в обе руки и повернул обложкой к камню. — Ну? Помнишь её? Ещё несколько секунд подержав, он положил книгу рядом , как подарок. — Ты всё детство мечтал о такой. Я хотел найти её для тебя. Закончив с третьим кенотафом, он отложил нож и сел поодаль, взяв маску в руки и глядя в её пустые глаза. — Я думал… до того, как стать отцом, что всё будет иначе. На деле, всё куда сложней. Он замолчал, посмотрел на тропу, по которой ушёл мальчик, и устало выдохнул. — Он хороший малый. Только Я не справляюсь. Нас так долго учили выживать, что Я совсем не понимаю, как жить… и как научить этому его. Он поднялся медленно, расправил плечи, сунул нож обратно в ножны и ещё раз оглядел камни. — Хм, жить...Что же такое жизнь? Он молча окинул взглядом местность, вкладывая в последующие слова смысл всего протоптанного по миру путию. — План божества, покинувшего нас века назад? Сила воли одного человека способного изменить историю? Или она подобна ветру, что поднимает листья в хаосе и отпускает их в полёт. Хм...не знаю. Он надел маску, поправил её ладонями на лице, выдержал тишину. — Близится день, когда мне придётся уйти, — сказал он так, будто носил эти слова много лет. — Я… скажу Мари, чтобы навещала вас, пока меня не будет. Он подтянул ремни и пошёл тропой, которую проложил себе годами ранее. Напоследок обернулся , всего раз. Хотел сказать слова прощания, но подумал, услышат ли? Впрочем, это было не важно. Его ждала цель, к которой он шёл очень долго. он уже видел конец этой дороги. Оставалось лишь не останавливаться — и идти дальше.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ АВТОРА. Всех приветствую. Я автор данной пилотной рукописи. Она служит вступлением к первой главе грядущей книги. Хотелось бы в первую очередь рассказать о чём Я пишу , что планируется. Мне всегда хотелось сделать историю “чём то большем”, такую, в которой важны не только события, но и идеи поднимаемые в произведении. Я понимаю, что сегодня чтение устроено иначе, темп другой, ожидания другие, да и сама книга конкурирует с десятками форматов. Поэтому я сознательно выбираю подачу, которая не пытается притворяться классикой, а говорит с читателем на современном языке, оставаясь при этом серьёзной по содержанию. Я планировал данное произведение очень давно, и хотел сделать его в качестве художественной манги или комикса, за неумением мастерства в живописи, я решил обратится к письму на листах. Первоначально выбор пал на комикс из-за того, что его проще как это ни странно – изучать. Всяко интереснее будет нарисованное повествование, а не то, которое проходится визуализировать самому. Впрочем, надеюсь на то, что прочитанное ранее вызвало интерес. Я планирую разделить произведение на 3 цельных Акта. Каждый из которых будет представлять из себя отдельное, цельное произведение которое несёт свой смысл, философию и идею в отрыве друг от друга. Вместе же эти акты будут дополнять друг друга и развивать историю. Жанр у книги будет фентезийный, опять же, из-за того что его интереснее читать, а мне интереснее писать. Но должен заметить, что в первую очередь это история о людях, конфликта детерминизма и смеси различных философских учений от стоицизима до нигилизма. Я вдохновлялся различными произведениями, как книгами так и фильмографией, но не редко открывал различные священные писания разных религий. Что получилось, судить все же не мне, ибо Я предвзят. В остальном же, желаю успехов, дорогой читатель. ВОЗМОЖНО ВОЗНИКШИЕ ВОПРОСЫ 1. Будет ли это платно? Никогда. Творчество за которое требует денег – это бизнес. Чтобы писать свои мысли не требуются какие либо деньги. Это бесплатно, значит и читатель не должен за это платить. Культура не должна существовать только для тех, кто может за неё заплатить. 2. Используется ли в работе ИИ? Нет. В первую очередь Я считаю, что человек должен писать истории, а не ИИ. Я могу ошибиться в написаном, или что-то упустить, это и делает историю живой. История написанная роботом может быть идеальна до того, что в ней не будет ничего живого. Хотя Я и не против использовать ИИ для исправления грамматических ошибок. 3. Когда ждать продолжение? Думаю в феврале или в марте двадцать шестого года выйдет первая полноценная глава первого Акта. 4. Как связаться с автором? Не знаю правда за чем это. Но на всякий оставлю свою почту для интересующих вопросов aagooda@mail.ru. 5. На каких языках и где будет публиковаться история? Насчёт публикации не уверен где, ибо Я профан в этом. Но насчёт языка могу ответить заранее, что скорее всего история будет выпускаться на Русском, Английском или даже некоторых Тюркских языках. Также возможно и публикация на немецком.