𝗜 𝘀𝗲𝗲 𝘆𝗼𝘂

Глубокая ночь отозвалась едким молчанием, где акустику военной базы окутал шёпот Луны над наполненной яркими огоньками Пандорой. Молчание осело на пыльный пол базы, в которой военные, подобные сплоши противных и гнилых насекомых, испарились без следа—незаметно и тихо. Тяжёлое, дыхание полковника сдавливало грудь—единственная душа, странствующая вдоль базы вне рабочего времени, оставшаяся при здравии. Здравие—понятие растяжимое. Что оно подразумевает?— ясность ума, вкус которой Майлз и вовсе позабыл, подобно Богом забытое блюдо, название и вид которого ты позабыл ещё в далёком детстве, у которого, банально, его и не было вовсе как такового. Рекомбинант, созданный по прототипу военного с имплантированными воспоминаниями потерпел кризис, смутно разбивая нехорошее предчувствие на отдельные структуры, как делать и привык, подобно очередному приказу, отданный собственным мозгом, свежесть которого он не смог ощутить в затуманненных мыслях. Предчувствие отзывалось чем-то острым, пикантным, с привкусом отчаяния и железа, присвоенным лишь крови, вкус которой остался на губах и руках, в которой испачкан он сам по самые щиколотки. Отзывалось смутой—нечто высшее въедалось в голову, в самые пульсирующие виски. Образ Бога, пустивший корни в его сознание, отрицающее фальш и притворство. Очертания его мягким эхом называли его имя вновь и вновь в ангельском, чистом до скрипа жесте, в то время, как от одного имени к горлу подступала тошнота—оно чужое. С момента создания рекомбинанта он принадлежал не себе и собсвенному существу, а приказу свыше, получив предварительно чужое звание и имя, чужие мысли и принципы. Звёзды, сияющие над крышей этого заядлого, пропахнущего чем-то чужим здания, заставляли его поддаться соблазну докопаться до истины, ощутить нечто значимое, по-настоящему своё и родное. Слух уловил робкие, но звонкие шаги армейских ботинков, в которых Майлз развидел нечто знакомое и родное; походку своего близкого по духу человека, — вернее, такого же рекомбинанта —, Лайла Уэйнфлита, присутствие которого даровало гармонию. В первую очередь, с собой. Долгие годы присутствия капрала на него повлияли в полной мере, привычка знакомого аромата сослуживца въелась в кожу. Присутствие выражается не столько в физическом, сколько в духовном; капрал знает, каковы краски молчания. И он умеет внести собственные мазки, скрасив картину. Куоритчу не доводилось произносить вслух, как дорожит, однако, ухо его дёрнулось в сторону шума, как губы дёрнулись и приоткрылись для приветствия—капрал пошёл на опережение. –Глубока ночь. Не спится? - хмыкнул капрал, взглядом указав на место рядом с полковником. Тот, уловив ноту напарника, осторожно кивнул, и ощутил, как уголки его губ дёрнулись в лёгкой улыбке. Присутствие Лайла было столь неожиданным, но, пожалуй, необходимым. –Голова совершенно не здесь, знаешь. - полковник обвёл взглядом военное помещение, окрашенное тенями в следствии позднего часа, где тишина–далеко не перманента, словно Майлз пожелал не слышать въевшиеся голоса, в которых слышал лишь останки всего человеческого. Странно, не так ли? На слова полковника Уэйнфлит вздохнул,– Не здесь? О чём Вы? – Лайл, кажется, уловил уставший взгляд, пропитанный ненавистью к месту, которое так мозолит его глаз. – Это место нам чуждо, не находишь? – тишина, столь едкая, подобно яду, приобрела куда более резкий окрас собственной рискованностью, но такой блаженной честностью; полковник уже не мог лгать собственному напарнику. Молчание капрала показалось громче крика в реверберации помещения. Уэйнфлит покачал головой, осмысливая и перезжёвывая нечто ему незнакомое, необузданное собственным восприятием. – Почему Вы так думаете? - осмелился на комментарий напарник, качнув головой в сторону лица, затуманенного тенью ночи, глаза которого покрыты непониманием, чем-то обеспокоенным. Незнакомым. Куоритч, словно по сигналу, поступившего с незыблемых глубин сознания, взглянул на свою руку, имевшую пять пальцев—единственное, что осталось от его человеческого. – Всё, о чём я когда-либо думал, мне не принадлежит. - комом в горле отозвался отглоски его замолчанных мыслей, в которых не было ничего своего. – Мы—существа совсем иные. Я не Майлз Куоритч–это имя мне не принадлежит. Оно принадлежит солдату... – «череп которого я сдавил мёртвой хваткой» – желал добавить Майлз, как только прикупил собственный язык, дабы не проскочили сквозь зубы провокационные комментарии. – И месть принадлежит не мне, её жажда мне чужда. - проговорил с трудом полковник, ощущая глухо, как кончик его хвоста нервозно очерчивает неровную поверхность базы. Уэйнфлит ощутил напряжение, повисшее в воздухе, вызванное сдавленным голосом отчаявшегося солдата—положение безысходное, так оно показалось капралу. В самом деле, вопрос, заданный авторитетным его напарником, вызвал в голове вихрь невербальных ощущений, которые застряли в пучине сознания. – Древо душ унесло жизни наших... оригиналов. - сдавленно выдавил из себя капрал, принимая на личный свой счёт горькую правду, что отзывалась честностью и долей непринятия. – Но мы теперь совсем иные, погляди. Куда совершеннее, не правда ли? - попытка направить разговор в более лёгкое русло одержала частичное поражение. У полковника дёрнулись уголки губ, позволяя себе растянуться в тёплой улыбке, где таится тепло и благодарность за то, что Лайл, не принимая испарения отчаяния прямиком в лёгкие, попытался взбодрить и привести в чувства. – Именно, суть в том, что мы совсем иные. - горько улыбнулся полковник, облокачиваясь на спину, холод которой пробрал до самых костей, покрываясь непроизвольно мурашками. Лайл же облокотился следом, носом запуская в опустевшие давлением и отчаянием лёгкие новую порцию воздуха. – На сколько нас хватит, капрал? - наконец, Майлз в темноте разглядел огонёк чужих глаз, которые на протяжении короткого, наполненного интимностью момента разговора, были направлены на полковника, едва сдерживающего жемчужину горькой слезы, такой жалкой и отчаянной. – Не знаю. По крайней мере, я стану держать язык за зубами, пока не придёт золотой час. - оба понимали, что явно не готовы идти на предательство собственного начальства, с которым провели не один десяток лет, который отдал дань уважения сослуживцам. Шахматная партия судьбы оборачивалась победой, но вот незадача—им осталось несколько ходов для шаха и мата. Дело времени, когда солдаты отыщут верный ход, выигрывая финальную партию на пути к победе и обретению свободы. Настоящей, без присутствия гнусной фальши.