ҡош осоп киткән мәл

Ты вообще знаешь что-то о настоящем горе, а? Любимец всевышнего, подними на меня свои карие очи и позволь захлебнуться в досаде от удовольствия, которое я в них отыщу? Но где же твоё торжество? Откуда в этих глазницах тревога, дикий и будто бы подсознательный страх?... Ильяс, ну же, улыбнись мне, позволь разбиться моим двум кускам от сердца ещё сильнее... Отчего твои пальцы дрожат при фразе, сорвавшейся с губ: — У-у-у теб-бя есть дама? Медленно переворачиваю лежащие в руках пять карт и отрицательно киваю головой, но ты словно и не смотришь на меня, закусываешь губу и пытаешься отшутиться: — Н-ну, точнее, я не сомневаюсь, что дама у тебя есть, н-ну тип я про Ксюху. Я ещё более отрицательно киваю головой и скашиваю глаза в бок. — Нет. Я сказал, что дам у меня нет, и точка. — Но я видел, как вы вчера гуляли, я же не мог ошибиться... — успокаиваешься, думаешь, если прав, то можно не бояться моих ударов, ха? Ненавидел я всегда людей, которые продолжают настаивать на своём мнении, перешагивают черту чужого пространства, стараясь навязать свою точку зрения. Возможно, именно поэтому я тебя всегда не мог терпеть, Илья, а? Незапланированный смешок срывается с моих губ, словно я сплёвываю образовавшуюся изнутри кровь, но вылетает этот звук, который я тут же пресекаю, накидываю на лицо небрежную серьёзность. Ты берёшь карту и, задумчиво переворачивая многочисленные бумажки в своих руках, роняешь одну из них, я медленно перевожу на неё свой взгляд и, мягко подцепив, вкладываю в кипу и подмечаю: — Девятка крести, жди горести и разочарования, — от этого мне почему-то становится так легче и приятнее в области сломленного сердца, ведь плохо будет не только мне... Ведь так тяжело смотреть в глаза человеку, который, несмотря на отсутствие стараний и желаний, получает всё, о чём бы ни подумал, пока ты упиваешься словами любимой девушки: «Давай возьмём паузу». Данис не плачет... Это он просто перепил... Данису не горько... Данис не винит себя во всех проблемах этой жизни... Данис не... Не страдает... Данис справляется с любыми опасностями и трудностями... Данису не одиноко... Данису не страшно... Карты громким шуршающим веером шмякнулись на пол, разлетаясь в разные стороны. Смешок сменился ужасно режущим диссонирующим всхлипом, после чего ты опустил на мои плечи свои тяжёлые руки, а потом уткнул в мягкую грудь, огромную и накачанную, похожую на одеяло, под тяжестью которого хочется утонуть. Я не плакал столько лет... Нет-нет, веков... Но разве это плохо — лить слёзы по возлюбленной, так внезапно оттолкнувшей?... Оттолкнувшей в объятия чужого человека, шепчущего своими проколотыми устами медленные, размытые фразы успокоения, которые как-то очень медитативно избавляли меня от любых мыслей, после чего мои глаза видели только ужасно бесячее лицо, к которому с не менее бесячими желаниями я тёрся, получая противные поглаживания в районе макушки, отчего тело сводило в странных судорогах мурашек, дрожи и наинеприятнейшем возбуждении. Все 602 километра расстояния были стёрты одним жестом, одной моей лишней эмоцией? А одного моего слова хватит, чтобы этого расстояния и вновь не возникало?... Или же оно возведёт ещё более огромную стену отрешения? — Я никогда не видел тебя настолько ласковым и податливым, — ломаешь мою тревожную тишину мягким шёпотом, нежностью поглаживаний и горячим дыханием в щёку. — С собой. Вовремя успеваешь отредактировать свою речь, ведь осознаешь, что вот он я. И я умею быть спокойным и просящим успокоения. Не с тобой. Просто сейчас мне слишком одиноко. Да, именно поэтому, будучи пьяным в хламину, я попёрся именно к тебе, отдыхающему в одном из отелей Поволжья, приехав сюда якобы на время своего отпуска. Да, и именно поэтому я кинул тебе в руки стопку карт и заставил играть. И ты меня не выгнал и не оттолкнул, как бы я ужасно ни вёл себя с тобой?... Ты не сделал мне больно в ответ?... — Башкирцы не пьянствуют просто так. Алкоголь омывает душу, но убивает тело. Алкоголь — напиток душевно потерянных и сломленных. Я раньше почти не пил. Не пил совсем, — поправляю и немного морщусь. — Вы расстались? — осторожно спрашиваешь ты и очень аккуратно укладываешь меня поудобнее в свои объятия, отчего у меня как-то неосознанно мелькает — со мной никто не был так нежен. Скорее, все вели себя сковано, ведь люди, зная, что коты не любят, когда их трогают в определённых зонах, предпочитают не касаться этих животных и вовсе, боясь укуса. — Взяли паузу, — мне надоело сидеть, и мы отправились на кухню выпить воды, меня странно замутило, и пока ты наливал в стакан живительные капли, я, опираясь на выпирающие бортики столешницы, пытался укомплектовать свой престранный рассказ. — Ей не понравилась моя чрезмерная резкость. Она сказала, что любит меня, но не видит особенного отношения, что не видит чувств, что хочет обдумать всё и поговорить позже, несмотря на то, что мы оба связаны узами веков! Т-т-ты понимаешь?! Я забываю, с кем говорю, и считаю, что ты сможешь понять мою проблему, осознаёшь, что я теряю, замолкаю. Но через пару мгновений улавливаю лёгкую улыбку и негодую: «Тебе смешно?!» Ты оправдываешься, отрицательно мотаешь головой и смотришь себе на ноги, будучи таким раскрепощённым человеком, выдаёшь: — Ей не понравились игры с ножом? — Игры с ножом в постели, — поправляю я и медленно делаю глоток за глотком прохладного напитка, немного корёжась, очень уж он жжёт горло, отвыкшее от чего-то после вязкой жидкости с губящим названием — алкоголь, прокашливаюсь и уже немного смущеннее добавляю: — Я случайно пырнул её. Ты заходишься в диком смехе, но я отчего-то не пытаюсь тебя сдерживать, мне нравится этот порыв, ведь я понимаю, насколько это некорректно и странно звучит — пырнуть любимую девушку во время секса, м-да уж, не самая лучшая перспектива на жизнь. И я начинаю смеяться вместе с тобой, мне становится так легко и весело от прошедшей ситуации, а глядя на тебя, в области центра города Уфа возникает спокойная погода с изредка пошевеливающимися макушками деревьев, щекочащим ветерком. Ты мягко кладёшь мою малюсенькую ладонь, по сравнению с твоей, себе на шею и заставляешь провести по ней. Я ощущаю немного шершавую поверхность и чутка напрягаюсь. Подозрительный рельеф... — Это ты, милый. Я не думаю, что Ксюша настолько же любительница бдсм практик, как я, но есть некоторое ощущение, что нечто подобное могло остаться и у неё. Мне приятно осознание, что нечто такое эстетичное мне оставил ты, правда, мне кажется, что Оренбург не одобрит такой вид деятельности со своей кожей. Будь осторожнее с любимыми людьми, и когда ваша пауза пройдёт... Исключи нож из ваших сексуальных практик, — ты размышляешь здраво и трезво, что мне некоторые секунды кажется, будто бы это не ты... Ни Курган, ни Илья, которому хочется дать оплеуху... Что ты не мой враг... Я не могу оторвать, я вожу указательным пальцем по этой области шрама, будто бы это синтезатор, нажимаю на разные уголки различными пальцами, разнообразным нажимом. Мне нравится, что твои руки обвивают моё тело, что ты не делаешь лишних телодвижений, что каждый вдох не вызывает раздражение, а вписывается в мои пожелания и представления того, каким должен быть этот момент. И даже эта твоя фраза: — Но я бы не был против игр с ножом в постели. Вместе с тобой. Показалась мне уместна. Улыбнула. И согрела где-то изнутри леденящие осколки сердца. — Почему, несмотря на все мои действия, на отталкивания, ты сейчас пытаешься мне помочь, развеселить, утешить? — негодую, но вместо обыкновенного желания вытолкнуть злящего меня человека из жизни я гневно притягиваю тебя на себя, упиваюсь пальцами в твой подбородок, умоляя смотреть на меня своими шоколадными глазами, блестящими от удовольствия. Но где же твоё торжество?! — Но разве эти ласки не стоят пару царапин? — А если это единая акция, а если я потом никогда не захочу прильнуть к твоим плечам во имя объятий? — «Одна минута блаженства, разве этого мало на всю жизнь человеческую?» Цитата из «Белых ночей», что ль... Не читаю обычно сентиментальщину, да и времени нет, но это знаешь... Зацепило... Это как с музыкой. Бывает, не слушаешь какой-то стиль, а одна песня из рандомных так выбьет из колеи, что ты в шоке, как нечто настолько неподходящее ранее описало всю твою жизнь. Я не люблю народные мотивы. Но хочу, чтобы ты спел мне что-то на башкирском. Возможно, я слишком дерзок, раз прошу нечто подобное, но... Я чувствую, что ты давно хотел поговорить со мной, и внимательно слушаю, но на этом «но» я не выдерживаю и выдаю: — Һуңланың. Я спою тебе эту песню. И в глазах снова встают ручейки слёз. Я не готов принять это, но меня пугает то, что этот момент поддержки, принятия и ужаснейшей необходимой любви может не повториться. А ты их утираешь. Наслаждаешься сладостной победой. А я наслаждаюсь сладостным поражением, мне нравится быть нужным. Особенно для такого ненавистного тебя. Ведь ты меня примешь любым?...